Неизлечимо больная дружба

Вечер того же дня. Уилсон Следовало чего-то такого ожидать, но все равно произошедшее не укладывалось в голове онколога. Эта неизлечимо больная дружба обрастала опухолями. И что делать? Эвтаназия? Оставить Хауса сейчас значит предать его. Но не было ли предательством то, что они делали пару часов назад? И какую характеристику этому подобрать? Уилсон уже не метался, просто сидел на диване, уперев локти в колени и зарывшись лицом в руки. Хаус же вообще свинтил куда-то, оставив друга наедине с собой. Нужно было собрать вещи и перебраться в гостиницу. Нужно было что-то делать. Нужно было хотя бы перестать убиваться и подняться с чертовой кушетки. Пережитое не стиралось из памяти, не поддавалось забытью. И уж точно не сейчас, когда так раздражающе тикают часы. Когда так томительно тянется время. Когда воздух свинцом затекает в легкие. Не сейчас. Потерев щеки, Уилсон поднялся и поморщился. Вот же. И никакой нежности, никакой ласки. Просто секс с тем, на кого в обычный день не встанет. А все-таки нужно что-то делать. Менять ситуацию, которая развивается совсем не так, как должна. Не так, как вообще может что-то развиваться между двумя мужчинами. Уилсон со стоном опустился на чертову кушетку, не пройдя и шага. Идиотизм. Хаус Грег несся на бешеной скорости. Нужно было подумать. Впадать в унынье, а тем более ступор он не собирался. Копаясь в причинах и следствиях, он понял простую истину - то, что случилось, не имеет почвы, а потому не повторится. С каким-то совершенно сумасшедшим выражением лица он пытался понять, почему этот бред вообще произошел. Воспоминания не вызывали реакции в паху. Не было желания повторить или поэкспериментировать. И не появилось желания прижаться к Джеймсу и долго разговаривать. Уместное со Стейси, в таком ключе оно вызывало рвотные позывы. Последняя неделя шла совсем странно. И этот день был заключительным аккордом всей той ахинее, что происходила до. Для себя Хаус решил, что в этом виноваты не чувства, а обстоятельства. И сейчас обстоятельства вопили о том, что Уилсона нельзя трогать. Пусть он сам разберется. И, возможно, уйдет. Если ему это так будет нужно. Но... эта мысль иглой впивалась в сердце. А будет ли все так как раньше? Нет, не будет. Хаус катался до позднего вечера. Бессонная ночь и активное времяпрепровождение вытянули все силы. Грегу нужен был сон. Крепкий и желательно без сновидений. Мотоцикл, навернув круг по главной автостраде, снова въезжал в привычный двор. В окне горел свет. У Хауса возникло дурацкое желание поскрестись в дверь, но он отогнал его. Вдохнув глубже и открыв дверь, мужчина посмотрел на Уилсона, сидевшего спиной. Тот напрягся. И повернулся, хмурясь и сжимая губы. - Джимми, не придавай значения. Забудь, - тихо сказал Грег. Сердце обиженно громыхало. Не было ему покоя в этой странной компании. - Ты идиот, - ответил ему Уилсон. И подумал, что они друг друга стоят. Оно, конечно не забудется. Но будет храниться в самых глубинах их памяти. Для того, чтобы помнить - это не излечить. Потому что никто этого не хочет.