Точки

Зачем он это сделал, Бакуго никогда себя не спрашивал. Бакуго Кацуки всегда знал ответ на этот вопрос - причинить Тодороки боль. Физическую, душевную - совсем не важно, главное, чтобы этот вечно спокойный Тодороки-сама ощутил это всем телом. Обжигающую боль. Настолько адскую, что даже перестаешь ее чувствовать - так ее много. Когда костяшки сбиваются в кровь о боксерскую грушу, но осознание этого приходит многим позже - дома в душе, где ледяная вода стекает по телу. Неадекватное желание растоптать этого человека возникло давно. Настолько давно, что Кацуки уже начинал забывать почему так сильно этого хочет, но каждый раз, видя Шото, обязательно вспоминал. Бакуго начал жить с этим в своей голове примерно после фразы: "Я устал, давай разойдемся." Брошенная почти невзначай, без объяснения причины, сокрытая в полуночной тени его квартиры. Без объявления войны, Тодороки ушел из его постели совсем рано под утро. Молча. Громко. Ненавистно больно и пусто, будто ядерный взрыв. До этого прямая линия резко замкнулась, и Бакуго как полоумный наматывал круги, пытаясь понять: неужели Тодороки действительно было настолько насрать на него? Вариант свести этого двумордого в могилу, а после сесть на надгробье и захлебнуться в невидимых, кровавых слезах - показался правильно безумным. И Кацуки принял его как единственно верный. О том, что всегда принимал самые хуевые решения, он забыл. Но чтобы он ни делал, вывести Шото на эмоции было просто нереально. Бакуго казалось, что скорее докажут, что земля плоская, чем Тодороки покажет, что ему не все равно. Но момент, когда в своем воспаленном желании он зашел так далеко, Бакуго провтыкал. Он провтыкал, когда Урарака выбирала свадебное платье, провтыкал, когда она заказывала банкетный зал и планировала дату росписи. Кацуки провтыкал всю свою жизнь, сидя на балконе, и зажимая глаза руками, лишь бы не видеть всего этого пиздеца, который он сам начал. Кацуки провтыкал, когда перешел границы жесткой ебли и мерзких фраз, после которых даже ему становилось совсем погано на душе, и зашел на территорию испорченной жизни. И ладно бы, если бы он испортил ее Тодороки, но нет. Он умудрился искорежить ее себе. Он настолько привык без оглядки носиться по привычному кругу, где каждый шаг до боли знаком и понятен, что осознание того, что делать предложение этой... своей девушке - было не лучшим выбором (самым хуевым), пришло только за пару дней до свадьбы. Ему было плевать на Очако. Как и ей на него. Деловой союз, в котором первому нужно лишь оружие, которым можно потыкать в раны Тодороки, а второй - деньги. Кацуки это понимал, но паршиво все равно было. Все-таки Очако не была типичной расчетливой сукой, желающий обобрать до нитки и бросить, она вроде добрая и милая девушка, которая не выпрашивала ничего лишнего и просто хотела вырваться из бедности, а в замен готова была отдать свою заботу и умение вкусно готовить. Но если бы блять Кацуки хотел жениться на поваре и няньке, он бы не был Бакуго. Сейчас Бакуго стоял возле алтаря и четко понимал свое единственное желание - он хотел стоять здесь с вот той мразью, которая сейчас стоит по левую сторону от него и смотрит на всё так, будто его тут вообще нет. Он хотел сказать это угрюмое Да вот той цветастой мрази, которой уже успел присунуть в туалете ресторана, в котором была одна часть их с Очако свадебной фотосессии. Он хотел поцеловать под воодушевленные и веселые возгласы гостей вот ту мразь, взгляд которой сейчас чувствовал где угодно, но только не на своем теле. Аксиома. Бакуго поставил на кон все и с треском проиграл. Он сидел на ступеньках ресторана, где сейчас все веселились на банкете, и тупо пялился в плитку. Ночная тьма падала на лицо, которое должно было быть счастливым. Но ничего, кроме блестящего кольца на пальце, не выдавало в нем счастливого мужа. Потому что как можно быть счастливым, когда внутри все трещит и рвется? Не рассчитывая силы, Кацуки сжимал в замке руки и сдавливал челюсти. Одна огромная точка, после которой он не видел смысла. У него не осталось ничего и только вонючий запах синего Camel мерещится вокруг. - Какой-то ты не радостный для собственной свадьбы. Замечание Тодороки, который словно взялся из ниоткуда, звучит легко и просто, перечеркивая круговорот жизни Бакуго одной чертой. Не радостный для собственной свадьбы. Да чего уж там скрывать, для собственной жизни тоже. На Шото костюм (и если бы Кацуки давал название цвету, то этот бы гордо величал: "Королевский черный" и никак иначе), рубашка ("Идеально белый") и атласная бабочка ("Горячий красный"), которую мужчина уже благополучно распустил, оставив болтаться на шее. Мазнув мутным взглядом, Бакуго хватается рукой за половинки дохлой бабочки и притягивает Тодороки к себе. Он не спешит уродовать укусами чужие губы. Кацуки впервые за долгое время позволяет себе легко коснуться, мягко провести языком по влажным губам, и просить разрешения пройти дальше, снова и снова сминая теплые губы, чтобы, торжественно получив его, удавиться резким вкусом сигарет, но не отстраниться ни на секунду, продолжая мокро и вязко исследовать чужой рот, будто по новой. Словно стремиться начать новый бело-красный отрезок, который обязательно замкнется. - А если Очако увидит? - Тодороки чуть опускает голову, когда Бакуго отстраняется. И Кацуки снова не видит ничего на чужом лице. Вокруг снова темно. И круг, кажется, снова замыкается. - Ей весело на собственной свадьбе, не думаю, что она пойдет меня искать. - Хочешь трахнуть меня тут на ступеньках? - Хочешь, чтобы я трахнул тебя тут на ступеньках? - Прибереги силы для жены. - Как я тебя ненавижу. - И я тебя. Кацуки не знает, кто первый подался вперед, но лбами они стукнулись одновременно. Парад собственной гордой ненависти и одинокого тщеславия окончен. Фанфары отгремели и пора бы раскрыть глаза, Кацуки.