sans sefir

      Лена рассматривает свое отражение в запотевшем зеркале и думает: это смешно.       Они будто существуют в какой-то неизвестной реальности, взаимодействие с которой происходит выборочно.       Половина событий проходит мимо нее; другая – мимо Юли.       Это смешно.       Грудь чистая.       Катина готова поклясться, что помнит каждую букву, вчера проступившую на ее теле, но части не желают складываться в целое. Есть отдельные детали, но не хватает взгляда на общую картину.       Она помнит боль. Помнит виновато-испуганное лицо Юли, осознающей, что происходит. Помнит ревность.       Ревность. Поломанное эго напополам с прямым следствием собственничества. Если это ее грех, это жалко…       Нет.       Катина все придумала – перевёрнутый мир. Овцы пасутся поодаль. Все сравнения банальны. Бла-бла-бла. Рот – поток скверны, в которой тонет Эрнест Хемингуэй с его самым коротким, но трогательным рассказом.       Юля – принцесса, но из сказки наоборот. Где крутят косяки, спят на первом свидании и не остаются на утро, даже если очень хорошо. Даже если плохо.       Полный антипод. Сворачиваем декорации. Что-то перебор с метафорами.       – Лена? – Юля смотрит на нее с такой злостью, будто вырвет сейчас каждый палец, до которого сможет дотянуться, а потом скормит их своему ручному зверьку. Парвизу? Паше? Кто там…       – …у тебя еще?       Лена пьяная. Такая пьяная и жалкая, из последней надежды бросающаяся грудью на амбразуру, как будто Волковой нужны эти ее обнаженные психотравмы.       Лену шатает.       Зачем она вообще пришла? Ах, да.       – Ты что, бухая?       Как всегда…       – …сама тактичность.       – Ну да, – Юля выглядит уставшей. В целом, от всей этой извечной погони за соулмейтами как идеей-фикс и единственно возможной формой идеальной (/нормальной) жизни, может, от Лены и ее попыток заглянуть за старые шрамы. Но ее вообще-то тоже никто не спрашивал. Может, ей тоже не нравится, что главное мерило успеха – количество библейских сносок на теле и их совпадение у человека, которого ты даже не выбирал. – Ты у нас вежливая и дипломатичная, а я бесноватая черненькая: читайте подробности скандала на пятой странице.       – Хочешь помериться амплуа?       Волкова скалится, но это даже как-то по-доброму.       – Надо же. Еще можешь строить сложные словесные конструкции.       Лена сейчас сблюет.       – …или нет.       Дверь как-то незаметно открывается. Юля подхватывает ее под руки и укладывает на кровать. Почти заботливо. Почти нежно. Почти не паршиво.       Видимо, только ей, потому что спустя долгую паузу Волкова говорит бесцветным голосом (это даже режет слух вместо ее высокого, всегда эмоционально окрашенного, но Лена знает ее и не такой):       – В любом случае стоит благодарить Ваню.       Катиной трудно удерживать нить разговора. Трудно держать глаза открытыми. Что она здесь делает?       – Ну… это же сработало, да?       – Да.       Юля залезает на кровать с ногами. Поджимает под себя, приваливается к стене, взбивает Лене подушку. Хочется вспомнить, на что злилась, но ноги обвивают одеяло, и под чьи-то поглаживания мысли ускользают, сколько она ни пытается их поймать. Их романс – чья-то переоцененная выдумка. Удачный ход гениального Шаповалова. Этой ссоры и быть-то не должно.       Просто не в том месте. Не в того человека. Просто она слишком впечатлительная, и в пятнадцать болезненно-прямолинейная и грандиозно бунтарская Волкова представлялась ей вершиной романтического интереса. А с кем из нас такое не может произойти? Обычное же дело – влюбиться в черненькую «татушку».       Обычное дело.       Еще бы объебаться водником вместе со своим продюсером и пососаться под «бутылочку» со второй солисткой.       Лену все-таки тошнит, но мусорное ведро уже как-то оказывается у кровати, и на завтра не придется краснеть за рвоту на чужой простыне. Юля пустым взглядом смотрит в стену, ласково поглаживая плечо, и молчит. Все хорошо.       Гениальные «Тату» обдурили сами себя. Все хорошо.