walls could talk

Утро в доме Чимина – в отличие от моей многоквартирной высотки – такое прохладное, тихое, совсем как в старые-добрые: без сигналок, криков, перфоратора над головой, и громко топающих соседей. Только свежий, утренний воздух, запах кофе, и надвигающиеся грозовые тучи в рамке из высоких окон. Выделенная мне спальня медленно, но уверенно обрастала моими шмотками, разбросанными по-особому, по фэн-шую, холодильник Чимина пустел на кровь и траву, и то и дело, что заполнялся мясом. Рукой нашарив где-то на полу сотовый, проверяю дату, и дико разочаровываюсь, наблюдая четверг: придётся завтракать в родных пенатах, этим приторно-кислым заключённым. Его лицо, когда я открыл дверь в квартиру, застав того у холодильника с бутылкой в руках – также выражало всяческую «удовлетворённость» и «радость», относительно моего возвращения. - Вы вернулись. – Он приклоняет голову, моментально закончив все свои дела. Квартира радовала целостностью и чистотой, всё то же самое относилось и к 3027, так как он был цел – не повесился и не выскочил в окно – и опрятен. Даже в рубашке. - Сегодня четверг, я здесь ради завтрака. Тан О значительно напрягся, касаясь ещё зудящего укуса под повязкой: мысли его сразу наполнились воспоминаниями, что в следующие разы я буду брать больше крови, и по коже пробежала дрожь. - Прежде чем мы начнём, - я оставляю пиджак на диване, и отправляюсь мыть руки, проходя мимо парня, - сегодня мне нужно будет отвести тебя в дом моего Господина. - Вашего господина? – Его мысли, как ветром, заполонили шутки, типа что и я под кем-то хожу, но моего взгляда хватило, чтобы тот пришел в себя. – Прошу прощения за свои мысли. - От того, как ты поведёшь себя вечером и что я ему скажу о тебе – зависят твои будущие полгода жизни, имей это в виду. 3027 с минуту замялся на месте, формулируя вопрос. - Да, там будут и другие смертные. – Отвечаю я, ещё до того, как Тан О раскрыл рот. – А теперь завтрак. Этот парень радует своей молчаливостью, когда клыки разрывают ещё не зажившую кожу шеи: прошлый, помню, орал как будто его заживо расчленяли, а этот спокойно сидит, сжимает кулаки, впиваясь ногтями в кожу, и тихонько в мыслях шлёт меня ко всем существующим демонам. Но терпит. Видать, всё дело в том, что рос он не в самом благополучном месте, часто получал по шее, да и не одно колотое хватал, шрамов на животе, что мух у помойки. Кровь у него всё такая же приторно-кислая, только теперь без привкуса алкоголя и гнили, но к моему пропитанию точно не годная: однако деваться мне от законов некуда – выпиваю своё и отпускаю. Тот сперва отдышался, отпустив пару колкостей вслух, а потом смирно поднялся и побрёл в ванную, в поисках бинтов и спирта. Я шагаю следом, потому что обрабатывать его рану моя обязанность, и со стороны Тан О никаких претензий к этому не было. Паренёк учился очень быстро, это радовало, только в душе оставался всё таким же придурком, невольно отпуская в мою сторону пошлые и грязные образы, яркими красками играющие в его пустой голове. - Я вернусь с работы раньше, где-то к четырём: к тому моменту будь так добр подготовиться, принять душ, надеть чистый костюм и обработать раны ещё раз. – С превеликой радостью захлопываю входную дверь, всячески игнорируя дурные мысли из чужой головы. В парке, что рядом с домом, встречаю Чонгука, возвращающегося с утренней пробежки обратно. - Утро доброе, хён, - улыбается тот, так славно и мило, что и сам заражает этим позитивом, прежде развеянным моим угрюмым гостем. – Давно не виделись. - Да, на работу ухожу рано, - мы останавливаемся у скамеек: Чонгук переводит дух, вытирая капельки пота с лица и шеи, а я пускаю слюни на его тело и запах, почти не пытаясь скрыть данный факт. – Пак Чимин сейчас напряжен из-за альбома, вот и заставляет являться ни свет, ни заря. - Спасибо, что трудитесь со мной, - он кланяется, и из-под футболки выглядывают ключицы. Я даже челюстью клацнул, не сдержавшись. – Очень рад, что над моим альбомом работают такие люди, как вы. Люди, ага. - Всё для тебя, Гукки, - не удержавшись, взъерошиваю вьющиеся волосы, пропитывая кожу рук его великолепным ароматом. Чон, слишком соблазнительный, Чонгук был не самым вкусным, не самым необыкновенным, не самым грешным: он вообще, относительно моих вкусов, был не самым, но вкусы же могут и меняться? Шесть лет назад, когда я увидел его впервые – из его ноги текла кровь, он поранился на концерте, но рвался обратно, не взирая на боль и страдания, готовый был хоть в лепёшку, но только допеть свои песни для людей, которые его любят и ждут. Это, наверное, в нём и зацепило. Его кровь тут играла не самую первую роль, если так подумать. В нём самом было что-то такое, чего от людей не ожидаешь – желание отдать всего себя любимому делу. И это было не такое желание, как самопожертвование: это была зависимость, наркотический угар в крови, пьянящий и притягивающий. Ему нравилось отдавать всего себя, странный вид мазохизма, особо-обыкновенный, придурковатый, и до детского необъяснимый. Сколько не пытался спросить, он всё не понимал, что я имею в виду, но посмотреть со стороны – он отдаёт всего себя, душу и тело, кровь, пот, и слёзы, получая взамен что-то, что доводило его до исступления. Он был тем ещё негодяем, с особой зависимостью. Странной и абсолютно дурацкой. Типичный Чон Чонгук. - Хён, как смотришь на то, чтобы сегодня пообедать вместе в офисе? Слышал, Забота-хён расщедрится мне на говядинку, а ты у нас огромный любитель мяса, так что можем поесть вместе. - Конечно, Гукки, - я снова погружаюсь пальцами в его волосы, ныряю с головой в дурман, который тот источает, даже глаза прикрываю на секунду. – Тогда увидимся в обед. Ловлю последний луч его улыбки, и нехотя – с разочарованием и печалью, если быть уж очень точным – еду на работу, где меня ждёт прокуренный диванный разговор о том и этом с Намджуном, самый прекрасный и глубокий разговор о бумажных стаканчиках с дедулей, какие-то абстрактно-неизвестные поручения от Чимина, типа к обеду подай мне эспрессо и плутонианский воздух в пакетике, и Забота в тапках, осознавший, что говядина, над которой он потел для айдола на миллиард – будет разделена со мной. Последнее конечно радует втройне: и мясо, и Чонгук, и скрипящий зубами Джинни. В офисе, прежде чем приняться за работу – заваливаюсь на диван к Намджуну, который как всегда курит: задаю пару обыденных вопросов, уточняю по поводу сегодняшнего действа, но отвечает он неохотно. - Сколько наших сегодня придёт? – Намджун всё молчит, прикрыв глаза и, если бы не сигарета, то и дело тлеющая на вдохе и крутящаяся в его пальцах – я принял бы его за спящего, а то и за умершего. Даже не знаю, какой вариант понравился бы мне больше. - Ты, Сокджин, я, Чанёль, - Могучий Ким принялся перечислять, загибая пальцы, - Ёнгук, Субин, Минхёк, и Юнхо. Если успеют, то ещё может парочка Кан, но вроде как, те застряли на таможне, и ждать их никто не ждёт. - Восемь смертных на девять Мориаров, и один наш Чиминни без источника тёплой крови. – Я вздыхаю, упираясь взглядом в дверь директора, и тот сразу активизировался, начал возмущаться, мол балду пинаем, и вообще, нечего попусту языками чесать, а то выгонит на вольные хлеба. На том и разошлись кто куда. Намджун курить на крышу, к директору, все остальные, ласково развешивающие уши – по своим уголкам забились, и трясутся под негодующими мыслями – формально отсутствующего – Демона Пака. Этот придурок, неделю назад кое-где зацепившись в несуразно-сумбурных отношениях с дедулей Мином, вчера заявил Джинни, что ретируется в командировку, а тот разнёс информацию по отделам. Естественно, радость стояла, как будто снова наступило Рождество, от того и дышать легче, но план нашего директора не так прост. Чимин – господин хитроумные штанишки – каждые два часа является на крышу здания, мониторит работу офиса, не без помощи всех тех тузов, что мы прячем в рукавчиках, и прописывает всем нехилых таких мысленных пиздюлей, кто из наших сопли под стол приколачивает. Хитрый, собака, но такой тупой. Словами не передать, насколько это тупая трата его почти нескончаемого времени. Такими темпами подкрадывался второй час по полудню: налегке и присвистывая, я лежал на диване Намджуна, в ожидании, что вот-вот подойдёт мой двойное чудо – Чонгук и мясо – и увлечёт с собой в дальние края комнаты отдыха, улыбаясь, как он делает это всегда, по-заячьи и с блеском в глазах. Сигаретный угар, с примесями какой-то травы, затмевает запах малыша Гукки – с отдышкой, улыбкой, и неприкрытым счастьем, что мы сможем вместе пообедать. На периферии Могучий Ким предупреждает о той самой, желанной опасности, из-за которой я не могу отобедать с Чонгуком и закусить самим Чонгуком, но в звуке его умопомрачительного голоса – все предостережения меркнут и теряются. Остаётся только он. - Хён, я пришел. Такой счастливый и взбудораженный, идеальная закуска 97-го года, которая мне не достанется. Так что, Тэхён-а, исходи слюной, смотри, но руками не трогай. Пока Джинни, с наигранными счастьем и радостью, отдавал малышу Гукки его обед – заведомо зная, кто к обеду прилагается – сам парень успел перездароваться со всем офисом: получил кучу комплиментов, ответил на несколько десятков вопросов, выслушал, как с дюжину девушек справлялись о его здоровье. Человек-оркестр, ей богу. В любой компании – центр Вселенной. Чонгук привлекал других, не только смертных, и делал этот так легко, будто всю жизнь был айдолом на миллиард: а в голову загляни, увидишь робкого мальчишку, стоящего в конце шеренги, ожидая, чтобы его выбрали в пару на разминку. - Пахнет прекрасно, хён, угощайся. – Чонгук подаёт мне палочки, а сам так восторженно смотрит на меня, будто от моей реакции зависит, а будет ли он это есть. И он будет. Мясо Джинни как всегда великолепное, но даже оно меркнет, когда смотрю на парня перед собой. Чертовски интересная загадка: и не люблю его, и выпить жажду, но даже вообразив, чтобы кто пальцем его тронул – принялся бы защищать, как собственность. И рыбку съесть, как говорится, и продолжение всем и так понятное. - О чём задумался? - Да вот, - опускаю глаза в тарелку, - о клипе, который предстоит снять. – Ага, как же, о клипе. – Что думаешь о сцене, где ты будешь парить над толпой? Ещё добавить лайт-стиков, чтобы бликами играло. Картинка получилась бы достойная. - Хён, давай не будет за обедом говорить о клипе: я ещё с танцем не управился окончательно. – Чонгук смущённо улыбается, как делает всегда, стоит зайти теме о том, чего он ещё не добился. По позвонкам бегут мурашки от его встревоженных мыслей, что движения до сих пор не идеальны, а времени всё меньше, но исчезают, когда тот снова смотрит на меня. Я нравлюсь тебе, Гукки. Чёрт, я думал, все эти его мысли были исключительно как дружественное «нравишься»: типа, как человек, или по характеру и натуре, а тут такое. Чувствую, как щёки наливает пунцовым, так что скрываюсь за стаканом с горячим кофе, ибо пристально смотреть, выслушивая все эти его мыслишки – такое один Намджун выдержит. Слишком милая и, одновременно с тем, вызывающая картина. Кажется, будто узнал его страшный секрет, хотя в мои-то годы, нет такого чувства, что кто-то что-то скрывает. Жить тысячу с хуем лет, выслушивая о себе всю правду-матку, а тут так нелепо раскраснеться: как мальчишка, будто мне снова двадцать пять, а передо мной рдеет молодица, впервые повстречавшая взрослого мужчину. Дьявол. - Хён, я хотел вам сказать, - прерываю парня, отводя взгляд в сторону. - Нет. - Но вы не… - Чонгук, время сейчас не самое подходящее. Мне приятно, поверь, - господи, мне точно крышку снесло к чертям собачьим, если я сейчас ему отказываю, - но пока что ничего, из того, что ты вообразил – невозможно. Первая реакция – естественно – он нихера не понял, потому что как так – Аполлон по-корейски оказался отвергнут секретарём. Мысли в его голове менялись одна за другой со скоростью полёта ястреба: разгон от «время неподходящее» до «я ему противен» быстрее, чем можно вообще представить. - Прибереги свои слова до подходящего момента, хорошо? – Поднимаю взгляд, а Гукки сидит, как в ступоре. Чего-то мысли какие-то связывает, думает напряженно, даже можно услышать скрип извилин, как усиленно он обмозговывает мои слова. – Что же, приятного аппетита. Поднимаюсь и ухожу, потому что, если останусь – сорвусь и не пожалею. А мне нельзя, у меня принципы: этим принципам правда всего лет восемь, но возвращаться в ту яму, из сплошного кровоиспития, секса, и умопомрачительных химикатов – я не планирую. Чонгук конечно всё это мне не организует, но сколько ему там осталось? Лет может семьдесят пять, а мне вроде как чуть больше – а от его смерти кукуху сорвёт не по-детски, гарантирую. Как говорится, знаем, плавали. Сейчас время точно не подходящее: надо разобраться с 3027, дописать и выпустить альбом, наладить отношения с фондом, прибраться в квартире. На крайняк, презервативы купить. Я пока не готов. Нет, нет, нет. Абсолютно точное нет… Может быть.