walls could talk

- Вы вернулись? – Растерянно глазеет на меня смертный, наблюдая в моих руках сумку с одеждой: в прошлую субботу Чимин ласково попросил съебать из его дома навсегда, потому что их шуры-муры с Юнги вроде как налаживаются, и теперь ему нужно личное пространство – как будто два оставшихся этажа и подвала ему мало. Но я хороший друг, оставил ему средства контрацепции, обновил запас донорской крови, и тихонько свалил мариноваться в отеле на неделю, и в итоге вернулся домой. - Похоже, оставшиеся пару дней мы всё же будем жить вместе, так что прячь всё, что я не хочу видеть, и свари мне кофе, если не трудно. - Да, хорошо. Выхожу на балкон, закурить, подумать о жизни, и посмотреть, как тёплым пятничным утром восходит солнце над миром идиотов и придурков. В идеале, если бы мир был прост, как стук часов, сегодня вечером – спустя ровно две недели – Тан О свалил бы с моего горба на каторгу, к которой Чимин всех их приговорил. Но дела обстоят так, что во-о-о-он под тем деревом караулит пристав с биноклем и свежей выпечкой, которую от меня передал консьерж, и пока он оттуда не свалит по собственной воле – а точнее по приказу – никуда мы не рыпаемся. - И всё же, - вздыхаю я сам себе, стреляя окурком прицельно в урну, но предложение заканчивать забываю. Глазницы наливаются жаром, под веками всё зудит, будто туда запустили муравьёв, а по ладоням бегут разряды тока: ужасный и ненавистный мне знак. Смаргиваю пелену жара, уставившись в одну точку, и ничего не вижу, кроме улыбающегося Чонгука, болтающего с менеджером. - Ваш кофе. На балконе – открытом, без стёкол, буквально улица – вдруг становится душно и тесно, запахи становятся пресными, глаза буквально горят, все шумы давят на перепонки, голову сдавливает от видений. Дрожащими руками взахлёб осушаю чашку с дико горячим кофе, но он даже остужает. Наощупь набираю Чимина, и пока жду, чтоб он ответил – выгоняю недоумевающего смертного. - Слушаю. - Что-то сегодня случится. – Господин сразу понимает, к чему я веду, начинает задавать наводящие вопросы, но всё так сбивало с мыслей, что я просто тараторил своё невпопад. – Это касается Чонгука, и это будет именно сегодня. Думаю, он сегодня узнает что-то. - О нас? Не отвечаю, потому что – дьявол – не знаю я. Это не так работает, чтобы сразу со всеми подробностями! Клятое проклятье! Судороги и приступ продолжаются ещё несколько минут, на затылке скапливается напряжение и холодный пот, рубашка промокает буквально до нитки. Когда отпускает – сразу иду в душ, стараясь сделать вид, что мысли Тан О меня не бесят ещё больше, чем он сам. Под струями горячей воды просто влепляюсь лбом в кафель, дыша паром через раз: кипяток ошпаривает кожу, изводя разряды морозного тока в ноль, но легче всё равно не становится. На языке всё ещё привкус чего-то плохого, а под веками, будто ожившими картинками, отпечатались видения. Сколько не пытаюсь это осмыслить, сколько столетий живу с этим проклятьем, а так и не понимаю, что это всё: иногда, когда смотрю на кого-то – появляется дико отвратительное чувство, что что-то случится, но ничего конкретного нет. И чем оно хуже – тем ближе это будущее что-то. И этот раз был самым херовым, из всех предыдущих. И теперь сиди, и думай, какой жопой накроется Чонгук: он что-то узнает, всё что мне известно, но что конкретно – что его фанатки втихую устраиваются к нам уборщицами, или о том, что Чимин Мориар, или о том, что инопланетяне живут в Сеуле, или что кофе делают из какашек? Миллиарды сюжетов развития событий, а подсказок минус ноль. К Дьяволу это всё. - Юнги у себя? Моя тень пугает студийника у двери, тот чуть не опрокидывает на себя остывший кофе, но кивает, мол дедуля на месте. Это хорошо, это славно. Это прям то, что доктор прописал. Юнги-я такой человек, который грубый, холодный, по жизни бука, и вроде вообще не собеседник, но ты садишься перед ним, наливаешь кофе – и мимо проходят часы, а то и столетия. За разговором с Юнги можно не заметить, как состаришься – даже с учётом того, сколько живут Мориары. И сейчас он был прямо то, что надо. Подальше от плохих мыслей и воспоминаний о будущем. Как бы ненормально это не звучало. На студии витала атмосфера задумчивости и угрожающей ауры нашего Юнги. Все его сокамерники позашивались по углам, разбежались по важным делам, и прочее – один дедуля сидит, напряженно думает, делая глотки невидимого кофе из пустой чашки. Обновляю его чашку, спрашиваю, мол что к чему и что куда, и усаживаюсь слушать упоительную историю об их с директором Паком взаимоотношениях. Голос у нашего дедули Мина низких и бархатный, мысли тихие и слаженные, он, сам того не понимая, гипнотизировал: каким-то волшебным для меня образом я даже пообещал ему отвадить Чонгука посягать на личное пространство Чимина, чтоб того ревность не грызла, и пожалел о том, когда спустя славных полтора часа нашего общения – я стою перед комнатой отдыха, где и малыш Гукки обычно зависает после полной отдачи на паркете. - Та-а-а-ак, - тихим вздохом пугаю костюмера, который вываливается из дверей, и быстро ливает, стоило мне одарить его одним из самых «милых» своих взглядов. - Что, закрыто? – Мурлычет за спиной Намджун, хоть и знает, в какой я сейчас ситуации. – Ты постучи, вдруг поможет. - Я тебе сейчас челюсть сломаю. – Нервно бормочу я, сжимая кулаки. – Если такой умный, может сам пойдёшь? - Ты же знаешь, что это твоя каша, тебе её и расхлёбывать, так что будь хорошим Мориаром, собери яйца в кулак, и открой чёртову дверь. – Блять, ты можешь не говорить правильные вещи таким ехидным голосом? – Ты же сам знаешь, если чему-то суждено случится – отсрочить это не получиться. Хватить быть таким правильным, Намджун, бесишь! Коротко стучу в дверь, но вхожу не сразу: за шиворотом холодеет, пальцы заходятся короткой дрожью и ознобом – с головой накрывает чувство дежавю, приходящее каждый раз, когда то или иное предчувствие начинает сбываться. Упираясь бедром в стол, Чонгук увлеченно что-то разглядывает в экране смартфона, меня замечает не сразу. - Выглядишь необыкновенно. – Привлекаю его внимание своим голосом, а сам и впрямь засматриваюсь на его наряд – костюмеры постарались на славу. Кожа была скрыта плотными штанами и свободной чёрной рубашкой, почти прозрачной, а живот был стянут тугим кожаным корсетом – простым и изящным одновременно. Держу пари, идея Чимина: что-то среднее между готикой и Мориарской модой. - Здравствуйте, хён. Гукки звучал безразлично, почти обиженно, но старался придать голосу живости: в его мыслях было полно горечи, стоило лишь взглянуть на меня. Постоянно размышлял то о тогдашнем моём госте – то бишь 3027 - то об отказе. - Как твои дела? - Потихоньку, - нехотя отвечает тот, - ваши как? Слышал, директор Пак сам не свой ходит. - Да, у него проблемы кое с кем. Я, собственно, здесь именно по этому вопросу. Чонгук округляет глаза, смотреть на меня так обезоруживающе: одновременно с долей печали, будто готовый покончить со своими чувствами, но в то же время завораживающе, словно в его глазах граничит вся нужная мне вселенная. - Один человек попросил, чтобы ты больше не нарушал личное пространство директора. Из побуждений личностной ревности. - Кто этот человек? Явно не вы. – С горькой улыбкой бормочет айдол. – Какое нашему секретарю Киму дело до того, кто всеми силами пытается добиться его внимания? - Чонгук, прошу, не делай спешных выводов. - Вы сами делаете поспешные выводы, хён. – Его голос становился громче, но в округе всё опустело, будто по щелчку пальцев. Ни одной живой души и мысли. – Я даже не успел вам признаться, а вы тут же отвергли меня, по своим каким-то причинам. Что это за причины, не удосужитесь рассказать? Гукки был парнем обычно спокойным, но сейчас его голову разрывали чувства и эмоции: он был так взбешён, что готов был разорвать меня напополам, а потом долго и громко оплакивать. - Это не то, что… - Мне вот что интересно, хён, - он переходит на шепот, едва ли слышный человеческому уху, - ты хоть единожды чувствовал ко мне что-то больше, чем к айдолу на миллиард? Конечно, блять, да! Ненавижу за это человеческую суть и всё, что во мне есть от долгого пребывания среди смертных: эти долгие, несносные выяснения отношений, которые на самом деле вообще беспонтовые и неуместные. Блядские правила, блядского Чимина! Если бы не запрет, я бы просто рассказал ему правду про себя, и ноги его рядом со мной бы не было больше – нет же, терпи, Тэхён, эти человеческие сопли, пытайся выкрутиться как-то, и ни за что не обидь нашего айдола на миллиард, иначе турнут и премию не выпишут. К Дьяволу! - Ты нравишься мне, придурок! – Хватаю Чонгука за плечи, чтобы тот смотрел исключительно мне в глаза. – И проблема не в том, что я сомневаюсь в своих чувствах – а я в них сомневаюсь – и не в том, что ты айдол, и даже не во всём вашем чёртовом мире. - А в чём? - Чимин мне руки-ноги вырвет, и повставляет обратно, поменяв местами, - бормочу я куда-то вниз, но всё равно продолжаю. К чёрту его правила, к чёрту Намджуна, к чёрту, что Гукки может растрындеть всему подлунному миру – терпеть это всё слишком заебало. – Я – Мориар. - Я люблю тебя. – Одновременно со мной выкрикивает Чонгук, будто даже не услышав, какой секрет я ему раскрыл. – Что? - Забери свои слова назад и больше никогда мне этого не говори. – Смотрю прямо ему в глаза, но руки с плеч убираю и отхожу на несколько шагов. Чонгук не такой человек, который закрыл бы глаза на такую «мелочь», лишь бы быть с кем-то. – Тебя ждёт замечательное будущее, любовь, семья, карьера – и меня там быть не должно. Гукки на пару минут даже моргать перестал, мысли затихли, наступила такая тишина, которой я прежде у смертных не видел. - Получается, - когда я уже собирался тихо свалить – он всё же продолжил говорить, - ты отказал мне только потому что ты Мориар? - Верно. – Я даже кивнул, чтобы убедительней. Честно признаюсь, в страшном сне я видел весь этот разговор – кому, а Чонгуку говорить всё это мне хотелось в самую последнюю очередь. Видеть в его глазах отвращение, разочарование, ненависть ко мне и таким, как я – самое паршивое, что только мог выдумать мой мозг на данный момент. Есть, конечно, ещё тонна других отвратительных вещей, но в плане чувств – непонятно откуда родившихся за эти шесть лет – это худшее. - Забавно, - парень усмехнулся, глядя куда-то мимо пространства, - веришь, но мне плевать. Поднимаю глаза на него, и мы встречаемся взглядами, как в романтической дораме: я даже рассмеялся от таких его мыслей. - Я люблю тебя, Ким Тэхён.