Манагеры

Наутро первый раз в жизни Ромка очень жалел, что его мучает недостаточно адское похмелье. Так можно было бы увлечься физическими страданиями и ни на что другое не хватило бы сил. Ещё больше он жалел, что этот субботний вечер не стёрся из памяти. Чувствовал он себя сносно и помнил достаточно для того, чтобы сейчас вволю предаваться душевным терзаниям, горестным размышлениям о том, как после всего жить дальше, и задаваться извечными русскими вопросами: «Кто виноват?» и «Что делать?». Что на него вчера нашло? С какого хрена он целовал Беккера, Ромка ведь даже ни о чём таком не думал. Более того, он бы сам себе плюнул в рожу, приди ему в голову мысль поцеловать мужика. На алкогольное опьянение всё списать не получится, он раньше и похлеще напивался, а такого не вытворял. Фолькхард-то уж точно не виноват в случившемся, он никакого повода Роме не давал. Стыдоба-то какая, как теперь на работу ходить, начальнику в глаза смотреть? Хмелевский ведь натурально, то есть наоборот, как раз совсем не натурально, приставал к нему весь вечер. Сначала в ресторане понарошку, а потом очень даже взаправду. И всё это ещё полбеды. С собой-то ему что делать? Никогда раньше Ромка такого не испытывал. Он даже не мог точно определить, что это вообще было. Приятным, страстным, волшебным тот поцелуй не назовёшь. Что может быть приятного в насильственном поцелуе под проливным дождём. Единственное, что приходило в голову при воспоминании о нём, — как молнией шарахнуло. Можно попытаться всё это забыть, если получится. Да проблема в том, что не хочется. Хочется как раз наоборот: найти Фолькхарда, вцепиться в него клещом, и никогда, никуда больше не выпускать. Как будто это уже что-то твоё, собственное, принадлежащее лично тебе с начала веков до конца времён, и никто не посмеет это отнять, потому что даже не усомнится в твоём праве обладания. Мда. Как говорил домовёнок Кузя: «Ох, беда-беда, огорчение». Ёбнулся ты, Роман, на всю головушку ёбнулся. Примем это как данность и будем размышлять дальше. А дальше выходило и вовсе невесело. Получалось, что Ромку волновало не то, что Фолькхард вроде как мужик, а то, как бы этого мужика прибрать к рукам, пока в свою гадскую Германию не смотался. Хмелевский очень смутно представлял себе, как будет Беккера «прибирать». В самом деле, не похищать же его и не сажать дома на цепь. Но делать что-то надо. Для начала прийти завтра на работу, поговорить с Фолли. Можно и сегодня, конечно, позвонить ему, но лучше не надо. Необходимо и у себя всё в голове утрясти, не каждый день всё-таки внезапно голубеешь, да и ему дать время опомниться. А то получится слишком много нервных потрясений сразу — сегодня тебя нахрапом целуют, а на следующий день уже предлагают руку и сердце. Впрочем, так уж всё происходило против воли? Кажется, во второй раз Беккер ему отвечал. Ну да, вырывался, отбрыкивался, но отвечал же. Ведь мог бы и по ебалу дать, если бы серьёзно сопротивлялся, Ромка бы так и сделал. Или нет? Фолли же воспитанный, культурный, толерантный, мать его. Хмелевский понял, что занимается самовнушением, ну не мог ему немец отвечать. Он же ясно сказал, что не гей. Да… Вот ещё проблема. Ромка настолько привык думать о Фолькхарде как о педике, что сейчас ему даже не сразу пришло в голову, что он вообще-то уже подкатывал к нему со своими чувствами. Пускай и не по настоящему. Зато отказ получил самый настоящий. Какая ирония. Это что ж получается, не стоит и пытаться? Тем более есть же ещё невеста. О ней Ромка тоже не сразу вспомнил. Странно, Беккер обручён, а кольца на нём Рома ни разу не видел. Может, это что-то значит? Или не значит ничего? Стоп! А почему Ромка вообще подумал о чувствах? Он что, к Беккеру что-то испытывает? А что? Любовь? Да ну, не может быть. Рома никогда ещё не влюблялся, не приходилось как-то. Девочек у него было много, это да. Секс с ними ему нравился, даже очень. Но никого из баб он не хотел огреть дубиной по голове, утащить в свою пещеру и жить там с ней долго и счастливо. А Фолли вот хочет. Так что же это получается? Это любовь, что ли? Хмелевский испугался собственных мыслей. Какая нахуй любовь?! Это просто какое-то помутнение. Или вожделение. Ну, а что. Бывает, наверное. Вот так живешь-живёшь, а потом ни с того ни с сего тебе хочется завалить в постель мужика. Неожиданно конечно, но не смертельно. Наверное, просто надо трахнуть Беккера, и оно само собой всё пройдёт. Ромка прислушался к своим желаниям. Хочется ли ему заняться сексом с Фолькхардом? А хрен его знает. За руку держать — хочется. Прижать к себе — хочется. Смотреть на него часами — тоже хочется. Поцеловать ещё раз — хочется, ещё как. А выебать… Блядь, как всё сложно-то. С хуя ли он вообще обо всём об этом размышляет, причём на полном серьёзе? И впрямь, что ли, неожиданно опидорасился? Будто так бывает. Роман попытался представить какого-нибудь абстрактного мужика с каким-нибудь абстрактным хуём. Вышло легко, благо, порнухи он за свою жизнь пересмотрел немало, и хуёв там было немеряно. Воображаемый мужик смахивал то ли на солиста группы «Квин», то ли на водопроводчика «Марио», а его виртуальный хер больше походил на дубину, чем на человеческий орган, но всё равно выглядел довольно натуралистично, можно даже было разглядеть вены на стволе, и выступившую на головке каплю смазки. Вот Ромка берёт этот член в руку, проводит по всей длине, спускается ниже, к висящим яйцам… На яйцах Ромка и сломался, похмельная тошнота резко подкатила к горлу, пришлось зажать рот ладонью, чтобы не блевануть прямо в кровать. Волосатую мужскую жопу он представлять даже не рискнул. Слава всем богам, на чужие хуи у Ромы пока ещё не вставало. Ну, а что же тогда с Беккером? Хмелевский попробовал мысленно нарисовать голого Фолькхарда, его член и его задницу. Но как ни старался, фантазия в эту сторону упорно отказывалась работать. Перед глазами всплывало красивое лицо, ухоженные руки, какие-то детали — глаза, улыбка, прядь волос, но всё это не желало складываться в единую картину, раздеваться и показывать хер или жопу. Да и чёрт с ним со всем. На других мужиков Романа вроде не тянет, ну, а Фолли… с Фолли он как-нибудь разберётся. Вечером позвонил Шульдешов, поинтересовался, ходил ли Рома на встречу. — Ходил, — признался Роман. — Ну и что, Шерлок, выяснил ты всю правду, колись давай. — Выяснил. — Что из тебя клещами всё тащить приходится. Я же, в конце концов, во всём этом безобразии участвовал, мне теперь интересно, гей немец оказался или не гей? — Немец оказался не гей, — вяло доложил Хмелевский, а про себя добавил: «Это я, походу, пидор». — Как-то ты этому обстоятельству не рад, — хмыкнул Сеня. — Что, брат, тяжело проигрывать? — Ага, типа того, — согласился Ромка. — Вялый ты какой-то, у тебя всё нормально? — Да нормально, просто похмелье до сих пор не отпустило. — А, ну бывай тогда, не буду мучить, до завтра. Начало рабочей недели Ромка встретил в полном душевном раздрае. Фолькхарда безумно хотелось увидеть, поговорить, но как же Рома боялся этого разговора. Что говорить, как, и нужно ли оно всё ему лично, он так и не решил. Всё утро Хмелевский дёргался, оборачиваясь на открывающуюся дверь, ожидая увидеть Фолли. Но того всё не было и не было. После обеда Рома заволновался, было уже не важно, что он скажет начальнику, хоть бы просто его увидеть! Пошастав по офису, Хмелевский окольными путями выяснил, что Беккера сегодня не будет, целый день на встречах с клиентами. Ромка почувствовал разочарование и вместе с тем облегчение, трудный разговор откладывался. Немца не было и во вторник, и в среду. Когда же он не появился и в четверг, Ромка начал подозревать, что это неспроста, кажется, Фолли от него бегает. Этак они могут и до отъезда Беккера в Германию не встретиться. Ну, а что, немец может себе это позволить. Он же мало того, что родственник владельца компании, так ещё, как выяснилось, у них там с руководством какие-то секретные мутки, так что, наверное, никто с него и не спросит, чего это он в офисе не появляется. Ромка в течение всего дня набирал Беккера, но абонент оказывался не абонент. Потом догадался позвонить с рабочего, Фолькхард взял трубку мгновенно, однако услышав Ромкин голос, сразу же отключился. Улучив момент, Рома стащил Сенькин телефон, позвонил с него, история повторилась. Становилось уже кристально ясно — общаться с ним Фолли не желает. Ну что ж, за четыре дня Хмелевский тоже успел поостыть. Его недавние странные желания быть рядом с Беккером всю оставшуюся жизнь, обнимать его и целовать, размышления о каких-то там чувствах, казались теперь смешными и нелепыми. Мало ли, что его воспалённый мозг с бодуна нафантазировал. А может его тогда, во время грозы, реально молнией ёбнуло, вот он и двинулся маленько. Ромка не пидор, пидором никогда не был и не будет. Не увидит он больше Фолькхарда, ну и ладно, с глаз долой — из сердца вон. Вот только где-то внутри поселилась глухая, сосущая тоска. Хотелось то ли в дрызг напиться, то ли удавиться. Проведя в чёрной меланхолии весь остаток недели и начало следующей, к четвергу Ромка, кажется, наконец нашёл выход. Он всё это время анализировал, отчего его так могло заклинить на Беккере, и пришёл к выводу — всё потому, что он никогда с мужиками не целовался. Новизна, необычность ситуации, испытанный за весь тот день стресс сложились воедино, шандарахнули по нервной системе и теперь у него что-то наподобие посттравматического синдрома. Нужно просто повторить всю ситуацию. Поцеловать какого-нибудь мужика, не зря же говорится — клин клином вышибают. И тогда Ромка убьет трёх зайцев сразу: удостоверится, что его нездоровая реакция произошла только из-за нестандартности ситуации, разбавит прошлые впечатления новыми, заодно убедится в своей полной гетеросексуальности: одно дело - отвращение к придуманным мужикам, совсем другое - живой человек. Нет, Ромка был совершенно уверен, что сосаться с представителем своего пола ему не понравится, но почему бы и не подтвердить это на практике. Оставалось выбрать жертву эксперимента. Самым логичным выходом было бы вызвать мальчика-проститута. Но этот вариант Хмелевский сразу же отмёл. Вот ещё шлюх он не снимал, подхватит какую-нибудь страшную венерическую дрянь, лечись потом всю жизнь, а то, гляди, вообще сдохнешь. Ромку аж передёрнуло от ужаса, как только он подумал об этом. Получалось, придётся попросить помочь кого-то из проверенных знакомых. Хотя к чему отрицать очевидное — у него есть лишь один человек, к которому он может обратиться, — Сенька. Только лучшему другу можно довериться в таком щекотливом деле. Он даже если и не согласится на участие в эксперименте, так хотя бы точно ничего никому не растреплет. Всё провернуть Роман решил сегодня же вечером. А чего ждать, собственно? На предложение попить пивка после работы у Ромки дома Арсений отреагировал крайне положительно, его Марина укатила в очередную командировку на целый месяц и парень откровенно по ней скучал. Купили по дороге по паре бутылок пива на рыло, нажираться Рома не планировал, нужно иметь трезвую голову, чтобы контролировать ситуацию. Удобно расположились на кухне, но разговор не клеился. Шульдешов сидел, уставившись в стену, покачивался на табурете и хандрил. Ромка же просто морозился, не зная, как озвучить своё эксцентричное предложение. Наконец он решился, и, хлебнув из бутылки для поддержания боевого настроя, выдал: — Сеня, я ведь не просто так сегодня тебя позвал. Арсений перевёл взгляд со стены на друга и нахмурился. — Когда ты так начинаешь, мне становится страшно. Что ты опять придумал? — Сеня, у меня есть к тебе одна просьба. Тебе она покажется странной, но сначала послушай. Для меня это важно, очень важно. Прям почти вопрос жизни и смерти, — проникновенно начал Рома. — Интересное начало, что же это за просьба? Почку тебе свою отдать? — Не, всё не так страшно. Хотя… для тебя, может, ещё неизвестно что хуже, лишиться почки или то, что я предложу. И это… ты только в морду сразу не бей, подумай сначала. — Совсем заинтриговал. Выкладывай давай, что там у тебя. Ромка набрал в грудь воздуха и решительно произнёс: — Арсений. Мне очень нужно тебя поцеловать. — Чего-о-о? — ошалело протянул Сенька. — У меня щас слуховые галлюцинации, я надеюсь? — Нет, я должен тебя поцеловать, это в качестве эксперимента, ты ничего такого не думай. — Хрена се у тебя эксперименты. Это как-то слишком «фу», ты не находишь? — Нахожу, но прошу тебя помочь, как друга. — Нескучный ты человек, Васечка, весело с тобой, ни дня без приключений. С таким другом как ты и врагов не надо. — Сенечка, давай я тебя поцелую, а потом ты что хочешь у меня проси, я что угодно для тебя сделаю, — умоляюще проговорил Ромка. — А можно прямо сейчас попросить тебя больше о таком не просить? — Прямо сейчас нельзя, потом можно. Я сам к тебе больше с такими предложениями приставать не собираюсь. Ну чего тебе стоит, это же только один раз, и ты прекрасно знаешь, что дальше нас двоих это не уйдёт. Так чего тебе опасаться? — Угу, один раз не пидарас. Я не опасаюсь, Вася, я просто не хочу целоваться с мужиком, даже с тобой, как бы хорошо к тебе ни относился. — Ты понимаешь, что мне реально это надо?! — вспылил Ромка. — Да если бы это было действительно не важно, разве я стал о таком просить? — Эх. Вот не был бы ты мне лучшим другом, Васёк, и не знай я отлично, какие ебанутые идеи порой посещают твою бедовою головушку, то, действительно, въебал бы тебе в харю и послал пешим ходом далёким лесом. — Но я тебе лучший друг, и ты знаешь какой я дурак, поэтому? — Поэтому целуй, — со вздохом согласился Сенька и вытянул губы трубочкой. О как. Вообще-то Ромка рассчитывал, что друга придётся уламывать долго, очень долго. Хмелевский с подозрением покосился на Сеню: быть может, всё же подгнило что-то в Датском королевстве? Может, был уже у закадычного Ромкиного дружка подобный… неординарный опыт? Больно легко он сдался. Ромка мысленно одёрнул себя, уж чья бы корова мычала. Согласился и на том спасибо. — Ну ты это, встань, что ли, сидя же неудобно, — смущенно пробормотал Рома. — А я смотрю, запросы растут, — хмыкнул Шульдешов и поднялся. Хмелевский подкол Арсения проигнорировал, сейчас он думал, что зря не напился, было бы проще. Как же его поцеловать-то… Может, представить, что Сеня девушка? Нет, нельзя, тогда не будет чистоты эксперимента. Нужно чётко осознавать, что перед Ромкой парень. Рома глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и, зажмурившись, с размаху ткнулся в губы друга. — Ай, — вскрикнул Сенька, потирая ушибленные губы, — больно же! Что ты меня таранишь как баран новые ворота! У тебя какие-то странные представления о поцелуях. — Извини, — покаялся Ромка, — давай ещё раз. На сей раз он зажмуриваться не стал. Вообще Хмелевский при поцелуе предпочитал держать глаза открытыми, Сеня, видимо, тоже. Они стояли, прижавшись губам, и таращились друг на друга. Видеть небритую мужскую морду в такой близости от своего лица Ромке ещё не доводилось, было ужасно стрёмно, опять получалась какая-то хуйня. — Нет, я так не могу, — сдался Рома, — пошли в ванную, там темно. Арсений, чувствовавший себя так же неуютно, молча кивнул. В маленькой тесной комнате они сначала никак не могли устроиться, Ромка долбанулся локтём о батарею, Сенька снёс со стиралки на пол туалетную бумагу и ещё кучу какой-то фигни, вечно там валяющейся. Зато поцелуй получился почти сразу, сперва, правда, Ромка наткнулся на нос, но потом быстро нащупал губы друга. Выкинув из головы все посторонние мысли, парень постарался сосредоточиться на ощущениях. Было… да, было скорее приятно. Не возбуждающе, не умопомрачительно, немного непривычно — кололась Сенькина отросшая за день щетина, — но в целом вполне обыденно. И где же обещанное отвращение? Сеня никакой инициативы не проявлял, стоял расслабившись, и у Ромки на миг даже возникло ощущение, что он целует девушку, не очень темпераментную и очень небритую. Нет, всё не то. Что-то он неправильно делает. Точно! Надо же было воссоздать обстановку досконально, а он просто сосаться полез, вот ничего и не получается. — Сень, нам надо залезть в ванну, под душ, — заявил Ромка оторвавшись от изучения Сенькиного рта. — Это ещё нахуя?! — Хмелевский по голосу понял, что друг начинает закипать. — Я раздеваться не собираюсь! — А раздеваться и не надо! — обрадовал Ромка. — Для эксперимента как раз нужно быть в одежде и под дождём. В смысле, под душем. — И как я потом домой мокрым попрусь, ты подумал? — раздраженно вопросил Арсений. — Почему мокрым сразу, сушилка же есть, всё высохнет за полчаса. Или можешь у меня остаться ночевать. — У тебя? Ночевать? После всего этого?! — ядовито проговорил Арсений. — Нет уж спасибо, не рискну. — Можно подумать, я тебя заставляю, ты сам согласился! — возмутился Ромка, ему стало жутко обидно, что Сеня выставляет его чуть ли не насильником. Но друга можно понять. Наверное, ему сейчас очень противно, может, он даже в шоке. Хмелевский постарался взять себя в руки, вот ещё не хватало с Сенькой поссориться из-за своей дури. — Сень, ну давай, что ли, продолжим, — примиряюще-просительно произнёс он. — Раз уж начали, не бросать же всё на полпути. Свет всё-таки пришлось включить, иначе они рисковали в темноте и тесноте сломать себе шею. Молча залезли в ванную. Глядя на насупленного, красного как рак, сердитого Сеньку, Ромка совсем расстроился. Даже если они сегодня не разосрутся в пух и прах после этого дурацкого экспериментирования, Арсений ещё долго на него будет дуться. Роман включил воду, сделал её попрохладнее и направил душ так, чтобы они оба попадали под струи. Одежда на них моментально промокла. — Вася, у тебя окончательно поехала крыша, — грустно и обречённо провозгласил Сенька. — Можешь сделать хотя бы воду потеплее? Холодно же. — Не могу, — в тон ему ответил Ромка, — так нужно по условиям опыта. Начать целоваться было уже гораздо легче, видимо, Хмелевский попривык. Да, теперь совсем другое дело, очень похоже, сразу нахлынули воспоминания о поцелуе с Беккером. Как только Ромка вспомнил о чёртовом немце, сразу начал возбуждаться. Бля-я-я, вот этого ещё не хватало! Как-то совсем не на это он рассчитывал. Ромка изо всех сил ущипнул себя за ногу, помогло, от боли накатившее так неуместно возбуждение схлынуло. Ромка прислушался к себе: так, дождь есть, поцелуй с парнем тоже на месте, Сенька так удачно стоит весь напряжённый и холодный, как тогда Фолькхард, но чего-то всё же не хватает. — Сень, а ты не мог бы… ну… посопротивляйся, пожалуйста. Сделай вид, что не хочешь, чтоб я тебя целовал. — Сделать вид? Сделать вид?! Мне, по-твоему, ещё делать вид надо?! То есть, я типа щас в восторге?! Хмелевский! Ты уже совсем обнаглел! — в голосе друга звучала настоящая ярость. — Теперь тебе ещё и ролевые игры подавай?! Да пожалуйста, хули нет-то! — и Шульдешов со всей дури толкнул Ромку в грудь так, что тот даже отлетел, хорошо, что сзади была стена, остановившая падение. — Так достаточно?! — продолжал бушевать Арсений. — Что ваше величество ещё желает? Может, ламбаду тебе станцевать? Нет? Ну тогда я пошёл. Сеня вылез из ванной и как был, мокрый, ушёл в коридор. — Сень, Сенечка, ну прости меня, — растерянно и жалобно уговаривал Ромка обувающегося друга, не зная как удержать его. — Не уходи, ты же весь мокрый. Ну пожалуйста… Сеня бросил завязывать ботинок и поднялся, злобно сверкая глазами. — Что «пожалуйста», Рома? Не наигрался ещё? Что у тебя дальше по плану? Я должен тебе отсосать? Или сразу жопу подставить? Давай, не стесняйся, ты же привык, что я все твои капризы исполняю! — Сеня, ну зачем ты так, — огорошенно пробормотал Ромка. — Ты же сам согласился, не хотел — мог бы меня нахуй сразу послать. — Конечно хотел, Рома, и с тобой сосаться, и пидоров клеить, и по институту голым бегать. Просто с детства мечтал, — с горькой иронией ответил Сенька, его запал уже угас, выглядел он уставшим и расстроенным. — Но я не понимаю… Я думал, тебе нравится участвовать в моих затеях. Ты, бывает, отнекиваешься, но потом же уступаешь. — Нравится, когда они не переходят границы разумного. Но ты же натура увлекающаяся, тебе если что в голову ёбнуло, то хуй остановишь. Прёшь как танк напролом, и ни капли сомнения — надо ли оно тебе самому, хочу ли я во всё это ввязываться. Ты просто непрошибаем. — Но зачем тогда? Ты что, мне отказать, что ли, не можешь? Объясни, почему? — на Рому было жалко смотреть, таким убитым и потерянным он себя ещё никогда не ощущал. — Да потому, что зарок себе дал, — со вздохом ответил Сеня. — Помнишь, тогда ещё, в седьмом классе, ты чуть не утонул, когда тебе приспичило на надувном матрасе с плотины спрыгнуть? Я тогда единственный раз решил в твою авантюру не ввязываться, потому что это было пиздец как опасно. Сколько я тебя отговаривал, сколько упрашивал не делать этого? Всё без толку было. Я тогда подумал, что если откажусь, ты один прыгать испугаешься, ты ведь даже плавать толком не умел! Но хрен там, ты уже завёлся, как бык на красную тряпку! — Ну и правильно, что ты со мной не прыгнул! — воскликнул Рома. — Оба утопли бы, а так — ты же меня и вытащил! — Вытащил, ага. Сам тогда коньки от страха чуть не отбросил! Как вспомню, как ты там лежал, — в глазах Сеньки блеснули слёзы, — холодный весь, бледный. Я думал, ты умер! Пытаюсь тебе искусственное дыхание делать, как на ОБЖ учили, а нихрена не получается. Я тебя прошу: «Дыши, дыши, Рома», а ты не дышишь. Когда ты водой плеваться начал, я думал, с ума сойду от радости! Всех богов благодарил, что ты живой! Я так себя проклинал, что не сумел отговорить тебя, не прыгнул с тобой. Тогда себе и поклялся, что какую бы хуйню ты ни придумал, я на всё соглашусь, лишь бы больше никогда… никогда… — голос его дрогнул и прервался. — Сенька! — Рома почувствовал, как у самого в глазах защипало. Он в два шага преодолел разделявшее их расстояние и порывисто обнял друга. — Прости меня, братишка, я такой дурак! Они ещё постояли, обнявшись, потом Сеня похлопал Ромку по спине: — Ну всё, всё, а то сейчас ещё разревёмся, как две чувствительные барышни. Ступай, доставай коньяк из энзэ, я знаю, у тебя остался. Проведём время с пользой, раз я решил у тебя остаться. — Угу. — Ромка отлепился от Сени, пряча лицо, всё-таки одна предательская слезинка сбежала на волю. — Иди пока, повесь своё барахло на балконе. Хмелевский смотался в комнату искать для Сеньки шорты и майку, давая себе и другу время прийти в себя после внезапных признаний. Потом они снова уселись на кухне, разлили коньяк, нарезали кружочками лимон. Ромка уже отошёл и повеселел, но всё ещё продолжал сокрушаться: — Блин, мне так стыдно, я такой эгоист, дальше своего носа ничего не вижу! — Да забей уже, — улыбнулся Сеня, — хватит убиваться, все живы, здоровы, и даже ничья честь почти не пострадала. — Ты в следующий раз говори, если я реально какую-то хуйню прошу, а ты против. Я же могу сам не догадаться, у меня-то в голове всё правильно и логично. Ну что бы со мной случилось, если бы ты не пошёл к Беккеру, или не стал со мной целоваться? Пережил бы уж как-нибудь, не облез. — Да я даже думать не хочу, что бы с тобой случилось! Зная твоё ослиное упрямство, ты бы не остановился и в какое-нибудь дерьмо вляпался по уши. Это ты очень хорошо умеешь делать. Не знаю… Попросил бы кого-нибудь другого, а тот оказался гомофобом. Ты мог не просто неприятностей нажить на свою голову или по роже схлопотать, а ещё чего и похуже. Фанатики такие ебанутые. Убили бы дурака, что бы я потом без тебя делал? — Ну уж прям, — с сомнением покачал головой Ромка, — какой-то ты, Сеня, пессимист. — А с тобой по-другому нельзя, — отрезал Шульдешов. — В твоём случае лучше перебдеть, чем недобдеть. И хватит уже эту тему обмусоливать. Ты, может, мне уже расскажешь, зачем тебе этот эксперимент вообще понадобился? Хмелевский тяжело вздохнул: — Проверить хотел. — Меня? — усмехнулся Сеня. — Ты что, после Беккера решил всех вокруг на голубизну тестировать? — Да нет, себя. — Однако. Сегодня прям вечер откровений. У тебя появились сомнения в твоей гетеросексуальности? — Угу, ещё какие, — печально кивнул головой Роман. — Ну и как результат проверки? — Не знаю. Хреновая была идея, если честно. Нихрена я не понял и ничего не добился. Меня даже не затошнило, как я рассчитывал. — Ты чё, со мной целовался в надежде проблеваться? — хихикнул Сеня. — Приятно слышать, спасибо. — Да не, — смутился Ромка, — я просто думал, что с парнями должно быть неприятно сосаться, а оказалось, что в общем-то и нет. А тебе было совсем-совсем противно? Ты так разозлился. — Не было. А злился я на тебя, за то, что ты на мне какие-то извращенские опыты решил поставить. И на себя — что опять как послушная овца на всё соглашаюсь. А в целом, мне было никак. Уж извини, Вася, но ты меня не возбуждаешь, если ты на это надеялся, — заржал Сенька. Роман улыбнулся: «Вася. Значит, простил меня Сенька». Шульдешов вдруг посерьёзнел: — Что с тобой в последнее время творится, Вась? Ходишь как в воду опущенный, теперь эксперименты эти… Я всё ждал, когда ты сам мне решишь рассказать. Что с тобой случилось? Роман отхлебнул из своего стакана, уставился в ободранную клеёнку, покрывавшую стол, нашёл на ней маленькую дырку и стал расковыривать пальцем. Если бы он сам знал, что с ним происходит. Арсений молча ждал ответа. — Знаешь, Сенька, я, кажется, влюбился. — Понятно, — задумчиво протянул Сеня. — Судя по всему, в мужчину? — Угу, — подтвердил Рома. — В Беккера? — Откуда ты знаешь? — Это проще, чем сложить дважды два. Ты мне своим Беккером за три месяца всю плешь проел. Не помню, чтоб тебя хоть на ком-нибудь ещё за всю жизнь так клинило. Я понял, что у вас на свидании что-то произошло. Немца нет вторую неделю, ты мрачнее тучи, смотреть горестно. Что ты там натворил? — Чё сразу я? — А что, не ты? — Ну я, — признался Роман и покаялся: — Поцеловал я его, силой. Два раза. — Интересно. Ладно в первый раз, но во второй-то как ты ухитрился? Он что, тебе сразу по роже не съездил, стоял ждал, когда ты его ещё раз засосешь? — Да всё как-то произошло… неожиданно. Я и сам не понял. Он потом от меня сбежал. И я не знаю, что теперь делать. — А что делать? Ты сам-то чего вообще хочешь? — Я хочу быть с ним. Просто с ним, рядом. И всё. — И всё… — задумчиво повторил Сеня. — Тебе нужно с ним поговорить. — А то я сам не понимаю. На работе он не появляется, трубку, услышав меня, швыряет, как я с ним поговорю? И потом, он мне ясно дал понять, что не гей, что между нами ничего быть не может. И вообще, у него в Германии невеста! Он её, наверное, любит, когда вернётся — они поженятся. — А что, Фолькхард собирается уезжать? — Да, недели через три где-то. Сказал, через месяц, полторы недели уже прошло. — И хрен ли ты дожидаешься? Вот как какую-нибудь херню замутить — это у тебя фантазия отлично работает. Сразу и идеи находятся, и возможности. А как до важного дела дошло, сразу на жопу сел и лапки сложил. Найди Беккера, расскажешь ему всё, а там разберётесь: гей — не гей, невеста — не невеста. Ты тоже, вроде как, раньше натуралом был, а вот поди ж ты. А невеста — это даже не жена, подвинется. — Где я его найду, если он от меня бегает? — меланхолично поинтересовался Рома. — Дома у него, где же ещё. — А адрес я откуда возьму? В отделе кадров не дадут, Ленка у нас не девка — кремень, хрен что скажет. — Ладно, хрен с тобой. На каждый кремень найдётся своё кресало. Лена в меня давно уже влюблена, всё никак смириться не может, что не поддаюсь на её чары. Так что достану я тебе его адрес, можешь не благодарить. Пойдёшь к нему завтра вечером, на выходных он может куда-нибудь смотаться. И попробуй только с ним не поговорить! Дверь не откроет — выбивай, в окно лезь, что хочешь делай. Я не хочу больше созерцать скорбную Тень отца Гамлета вместо друга. — Замётано, — рассмеялся Ромка. Тут вдруг до него внезапно дошло: — Погоди, погоди, получается, ты нормально относишься к тому, что друг у тебя теперь, вроде как, голубой? — Ну может и не голубой, скорее всего би. А может просто — любовь зла. Стал бы я с тобой целоваться, если бы геев ненавидел? По мне хоть гей ты, хоть морская свинка, без разницы, ты мой друг. — Почему морская свинка? — Не знаю, — Арсений улыбнулся, пожав плечами, — просто первое, что в голову пришло.