Манагеры

Как и обещал, адрес немца Шульдешов раздобыл. Вчера Рома и Сеня пробухали почти всю ночь, одной бутылкой не обошлось, Ромке пришлось ещё раз лезть в заначку, и на работу они явились с бодунища, мятые и невыспавшиеся. Немца предсказуемо не было, значит вечером Ромке всё же придётся отлавливать его дома. Если бы не похмельное отупение и жуткое желание спать — Хмелевский наверняка бы за день весь извёлся по этому поводу, но пока ему было не до душевных терзаний, он жадно глотал воду, запивая Зорекс, и мечтал только об одном — скорей бы перестала раскалываться голова. К вечеру вроде попустило, и Рома почувствовал, что начинает нервничать. Как ему заявиться к немцу? При полном параде, в костюме и галстуке? Купить цветов, хорошего вина? Угу, и пачку презервативов, чтоб был полный джентльменский набор. Тупо как-то. Во-первых Беккер не баба, а во-вторых Ромка же не предложение руки и сердца собирается делать. Вроде бы. Пока. А что тогда Рома собирается? Сказать, что любит? Какие-то громкие слова, да и Хмелевский сам был до конца не уверен — любит, не любит или просто ёбнулся. Ну, а если не про любовь говорить, то как объяснить, что ему надо от Фолькхарда? «Здравствуй, Фолли, я тут чё-то хочу от тебя, а что — сам не знаю, и зачем припёрся тоже не ведаю. Так что до свидания, был рад повидаться, не хворай». Так, что ли? Парень решил всё-таки не бежать впереди паровоза, а для начала прийти к Беккеру домой. Вдруг он Рому с лестницы спустит или стулом по голове огреет, мало ли, что сейчас творится в его голове. Может, он вообще переполнен жаждой убийства и мести, раз из-за Ромки даже на любимую работу решил забить. Встретятся, а там уж можно будет сориентироваться по обстоятельствам. Но зайти домой, принять душ и надеть свежую одежду не помешает. Если после свидания с Фолькхардом Ромку придётся хоронить, так хоть не надо будет переодевать и обмывать. Беккер жил в обычной панельной девятиэтажке, на самом последнем этаже. Хмелевский ожидал чего-то более пафосного — консьержки хотя бы, или ковровых дорожек с цветами на каждом этаже. Обычный, зассаный кошками и исписанный поколениями малолетних хулиганов подъезд. Может даже тут есть надписи, сделанные Фолькхардом, вроде бы это квартира его родителей, значит, он тут провёл своё детство. Хотя вряд ли правильный мальчик Фолли стал бы заниматься расписыванием стен похабными словечками. Он, наверное, даже в детском саду ходил красивый, опрятный и в лужи не падал, слушался старших, играл на скрипочке. Почему именно на скрипке, а не на пианино, к примеру, Ромка не знал, просто так живо возник перед глазами маленький светловолосый мальчик в белоснежной рубашке, галстуке-бабочке и коротеньких шортах, со скрипичным футляром и нотами под мышкой. Общего тамбура не было, все четыре квартиры на этаже выходили сразу на лестничную площадку. Крохотная, засиженная мухами лампочка под потолком давала настолько мало света, что Роману пришлось даже подсветить себе телефоном, чтобы разобрать номера квартир. Но зато тут было довольно чисто по сравнению с первым этажом, видимо потому, что до девятого добирались только жильцы, а не все подряд. Крашеная траурной чёрной краской железная лестница вела на чердак, на одной из её ступенек сиротливо примостилась пепельница, бывшая когда-то банкой из-под кофе Нескафе. Вряд ли тут курит Беккер, насколько Ромка мог судить, немец либо не курил вообще, либо очень редко, во всяком случае с сигаретой Рома его никогда не видел. И потом, дешёвый Нескафе и Беккер в представлении Ромы никак не сочетались. Сам Хмелевский иногда покуривал, но старался не увлекаться, чтобы это не превратилось в привычку. Сейчас бы сигаретка не помешала, жаль, что не догадался купить. Ромка немного постоял, собрался с духом и нажал на звонок семьдесят первой квартиры. Он постарался встать так, чтобы в глазок не было видно его лица, вдруг немец, увидев, кто пожаловал, дверь не откроет. Однако перестраховывался он зря, кажется, Беккера вообще не было дома. Парень подождал, позвонил ещё несколько раз, приложил к двери ухо — вроде, никаких признаков жизни. Часы на телефоне показывали восемь вечера. Твою ж мать. А вдруг Фолькхард здесь и не живёт вовсе? Мало ли где он мог поселиться, может, у родственников или друзей. Хотя зачем, если есть своя квартира? Наверное просто где-то шляется, скотина. А почему бы и нет, зайти в пятницу после работы в бар, перехватить пару стаканчиков пива — святое же дело, Рома и сам так часто делал. Как это он не подумал о таком варианте развития событий? Оставалось только сидеть и ждать, когда Беккер нагуляется. Хмелевский пристроился на чердачной лестнице и принялся гипнотизировать взглядом телефон, отсчитывающий минуты. Через час он уже сладко спал, привалившись к стене, сказалась бессонная ночь и усталость. Внезапно сквозь сон Роман почувствовал, как его ноги что-то толкнуло, а вслед за этим послышался чей-то мат. Ромка открыл глаза и огляделся. Видимо, во сне он вытянул ноги, а человек, вышедший из лифта, их не заметил и споткнулся. Ругающийся мужчина остановился и посмотрел на Хмелевского, непонятно, что он надеялся разглядеть в такой темноте, Роман сидел далеко от чахлого источника света. А вот сам Рома мужчину отлично видел и узнал. Вот уж кого он совершенно не ожидал здесь встретить и с кем сейчас абсолютно не намерен был общаться. Грохольский, собственной персоной. Значит, они с Беккером в настолько близких отношениях, что даже в гости друг к другу ходят. Ну или только Грохольский к немцу, не суть важно. Сердце кольнула жгучая ревность. Рома злорадно ухмыльнулся — обломайся, дядя, Фолли нету дома, так что иди-ка ты, откуда пришёл. Но в дверь Беккера мужик почему-то звонить не спешил, всё стоял и пялился на Романа. «И хрен ли ему надо? — недоумевал парень. — Людей, что ли, никогда на лестничных площадках не видел? Может, я тут живу, просто покурить вот вышел». Наконец Грохольский отмер и поинтересовался: — Ты Вадим? Голос у мужчины был низким и глубоким, а тон скорее уверенным, чем вопросительным. Словно он не спрашивал, а утверждал, что Ромка какой-то Вадим. Хмелевский отрицательно покачал головой, но Грохольский, видимо, этого не разглядел и продолжил: — Вадим, послушай. Оставь Фолли в покое. Незачем тебе сюда ходить. Ну что ты треплешь ему нервы? Ты же взрослый мужик, должен понимать — что было, то прошло. Ничего уже не вернуть. Вы не будете вместе, он этого не хочет, даже если ты тут поселишься — это ничего не изменит. Тем более, Фолли уезжает. Послышался шум приближающегося лифта, Грохольский на секунду обернулся на звук, потом быстро закончил:  — Он сказал тебе, что обручен? Так вот, у него скоро свадьба, он любит свою невесту. Уж извини, надеяться тебе не на что, иди домой и не приходи сюда больше. Двери лифта уже начинали открываться, когда он угрожающе добавил: — Если я узнаю, что ты продолжаешь его доставать — найду и лично оторву тебе яйца. Беккер, появившийся из лифта, весело спросил: — С кем это ты тут, дядя Володя? Кому собираешься отрывать яйца? — Да вот, — ответил мужчина, — мы тут с Вадимом немного побеседовали. Думаю, мы друг друга поняли, да, Вадим? Ошеломлённый Рома поднялся с лестницы и вышел на свет. У него в голове никак не могло уложиться, что он сейчас услышал. Между Беккером и каким-то Вадимом что-то было, и речь шла явно не о дружеских отношениях, это и дураку понятно. Вот так новости. Фолькхард удивлённо оглядел Романа. — Это не Вадим, это Роман, один… товарищ с моей работы, — тон его из весёлого превратился в сухой и безжизненный. — Вот как? — Грохольский, кажется, смутился. — Ну ты извини, парень, попутал, бывает. — Дядь Володя, ты иди тогда, завтра поговорим. Нам тут с коллегой, кажется, придётся пообщаться. Грохольский нажал на кнопку вызова, створки сразу же открылись, но прежде чем поехать, он обернулся и окинул парней взглядом. — Всё в порядке, Фолли? — уточнил он, видимо, почувствовав повисшее в воздухе напряжение. — Может, мне лучше остаться? — Нет, не нужно, всё будет хорошо. Завтра созвонимся. Мужчина снова пристально посмотрел на Ромку, словно сканируя взглядом, а потом всё же отвернулся и шагнул в кабину. Беккер молча достал ключи, открыл дверь, жестом пригласил Рому входить и сам зашёл следом. В квартире оказалось как-то пусто. Чувствовалось, что хозяева покинули её, и даже временное возвращение Фолькхарда не придало жилищу вид уютного и обжитого. Роман думал, что они по старой русской традиции расположатся на кухне, но немец пригласил его в комнату. Хмелевский огляделся — наверное, когда-то тут было красиво, теперь же пространство навевало тоску. Полинявшие бежевые обои с едва различимым рисунком, пыльные тяжёлые шторы, одинокий стул, большой деревянный письменный стол, диван у стены — вот и всё убранство. Ни картинок на стенах, ни фотографий, ни каких-то приятных глазу мелочей. Ну правильно, зачем Беккеру тут обустраиваться с комфортом, если он приехал всего на несколько месяцев. Немец прошел мимо Ромы в другую комнату и вскоре вернулся одетый уже в обычный серый спортивный костюм, но даже в нём он держался как потомок какого-то немецкого графа. — Может быть, желаешь чай, кофе? Или что-нибудь покрепче? — церемонно предложил Фолькхард. Рома вопрос проигнорировал, он сюда не чаи гонять пришёл. А бухать после вчерашнего не рискнул бы, развезёт ещё мгновенно на старые дрожжи. — Ты мне соврал! — обвиняюще заявил Хмелевский сразу взяв быка за рога. — У тебя с этим Вадимом был роман? Не отрицай, Грохольский проболтался там, на лестнице. Беккер вздрогнул, с его лица на миг слетело обычное каменное выражение, и Ромка увидел другого Фолли — немного напуганного, растерянного, такого настоящего. Но немец тут же взял себя в руки и холодно проронил: — И что с того? Я должен был перед тобой отчитываться? На твой вопрос я тогда ответил совершенно честно, между нами ничего быть не может. А остальное к тебе не имеет никакого отношения. Мы всё уже выяснили, что тебе ещё от меня нужно? Ромке захотелось вытащить Фолькхарда из этого панциря отстранённости и напускного безразличия. Он видел, что под глазами мужчины залегли тёмные тени, немец выглядел уставшим, весь его лоск и глянец словно потускнели. Не такой уж ты непрошибаемый, Фолли, каким хочешь казаться, ты живой человек. А значит, до тебя можно достучаться. Хмелевский подошёл ближе, заглянул Беккеру в глаза и увидел в них смятение. Небось боится, что Ромка опять внезапно накинется с поцелуями. Правильно боится. — Фолли, а ты играл в детстве на скрипке? — проникновенно осведомился Рома. Приготовившийся уже к защите, выяснению отношений, к спору, Беккер от такого простого вопроса смешался: — Нет, у меня нет слуха, а почему ты спрашиваешь? — Так, подумалось, — пожал плечами Ромка. — Жаль, тебе бы пошла скрипка. Хмелевский приблизился к Фолькхарду вплотную и дотронулся до его лица. Как тогда. — Я не буду тебя целовать, если ты скажешь «нет», — пообещал Ромка.  — Нет! — тут же выпалил Беккер. — Я обманул, всё равно буду, — улыбнулся Рома и привлёк мужчину к себе. Поцелуй вышел глубоким и неспешным, Ромка смаковал каждое мгновение, каждое движение губ и языка, пытаясь наконец понять себя, сделать окончательные выводы. Нет, такого потрясения, как в тот раз, не было. Было лучше, гораздо лучше. Как будто Ромка всю жизнь где-то блуждал потерянный, а теперь вернулся домой, и всё стало хорошо, правильно. А когда Фолькхард ему ответил, парень вообще перестал о чём-либо думать, целиком отдавшись наслаждению. Сколько они так целовались — неизвестно, Хмелевский потерял счёт времени. Беккер задёргался в его объятиях, видимо, опомнившись. Рома не стал его удерживать. Фолли наконец сбросил свою ледяную маску, в его взгляде читались настоящая паника и отчаяние, губы покраснели от поцелуев, красиво уложенные волосы растрепались. — Ну зачем ты пришёл, Рома, — голос его был полон мучительной тоски. — Что за игру ты опять затеял? — Да какие тут могут быть игры, Фолли, — невесело улыбнулся Ромка. — Я, кажется, тебя люблю. И кажется даже без «кажется». — Любишь? — Да, ты мне не веришь? Люблю и хочу быть с тобой. — Почему же, верю. Учитывая, как ты на меня всё время смотрел, старался привлечь моё внимание, а потом ещё в парке устроил это… эту цыганочку с выходом, я даже не сильно удивлён. Только ты не любишь меня. Ты влюблён, в мою внешность, — увидев, что Ромка собирается что-то протестующе возразить, Беккер исправился: — ну хорошо, не только во внешность. Ты влюблён в образ, который сам себе создал. И не заметил… вернее, не захотел заметить, что этот образ принадлежит живому мужчине, у которого есть член и яйца, прости за вульгарщину. Ты стопроцентный натурал, Рома, а я, действительно, гей. Ты же ничего обо мне не знаешь, поболтали один раз по-дружески, полагаешь, этого достаточно, чтобы узнать человека? — Ты думаешь, я не знаю, что ты мужчина? — оборвал его Ромка. — Поверь, на это я внимание обратил. И не такой уж я натуральный натурал, выходит. Я отдаю себе отчёт, что полюбил мужика, мне нравится целовать тебя, хотя нет, нравится — это слишком слабо сказано. Что касается остального — расскажи мне. — Что тебе рассказать, Рома? — Всё. Кто такой Вадим, зачем ты женишься, если гей, почему не хочешь быть со мной, я же тебе нравлюсь, я вижу.  — Нравишься, да, — Беккер помолчал и продолжил. — Только это ничего не меняет. Хорошо, я тебе расскажу, но потом ты от меня отстанешь. И, с твоего позволения, я выпью. Мне сейчас нужно. Немец ушёл из комнаты и вернулся с бутылкой, украшенной красивой витиеватой надписью. В его руке Рома заметил два стакана. — Пить одному — дурной тон, — объяснил немец, разливая спиртное. — Напиваться не обязательно, просто составь мне компанию, чтобы я не чувствовал себя алкоголиком. Рома молча кивнул, взял протянутый напиток и устроился на диване. Беккер сел на стул рядом со столом, одним махом опрокинул в себя крепкий алкоголь даже не поморщившись, ещё раз наполнил стакан и приступил к рассказу: — До пятнадцати лет я не задумывался о своей ориентации. Мои одногодки уже вовсю интересовались девочками, а я считал, что просто ещё не созрел. Мне нравилось смотреть на тела парней, но я думал, это нормально, все так делают, просто сравнивают себя с другими. Никакого сексуального влечения я тогда ещё не испытывал. А потом встретил Вадима и пропал. Мы встречались почти год, он стал моим первым любовником, а я его. Это была любовь, наверное… Первое, незамутнённое, глупое мальчишеское чувство. Не знаю, как он меня, а я Вадима любил безумно. Конечно, мы скрывали свои отношения. Но потом его друзья откуда-то о нас узнали. Они решили, что это я сбил Вадима с нормального пути. Подстерегли нас однажды вечером. Шестеро пацанов. Они схватили Вадима и начали меня бить, я пытался отбиваться, но куда там, ни каратистом, ни даже просто спортсменом я никогда не был. Потом один из них, самый здоровый и агрессивный, пытался заставить меня ему отсосать. Но я не смог, когда он достал свой член и пихнул мне в лицо — меня вырвало прямо на него. Они совсем озверели, повалили на землю, пинали по животу, по спине, по голове, по яйцам. Угрожали, что выебут, но на это духу у них не хватило. Вадима заставляли смотреть, говорили, что так нужно поступать со всеми пидорами, приказывали отказаться от меня, от нашей любви, иначе с ним будет так же. Он отказался. Я его не виню, мы были шестнадцатилетними пацанами. Ему, наверное, было страшно. Очнулся я уже в реанимации. Родителям обо всём пришлось рассказать. Они, конечно, не обрадовались, что их сын гей, но смирились на удивление быстро, ведь тогда они чуть было меня не потеряли. Провалялся два месяца в больнице, Вадим даже ни разу не пришёл меня навестить. Я попросил родителей ничего никому не рассказывать, милиции сказал, что на меня напали какие-то гопники. Если бы тех парней нашли, вся правда обо мне выплыла наружу, мне самому такая слава была не нужна. Отец со мной согласился, но категорически настоял, чтобы мы переехали в Германию навсегда. Он и до этого Россию не очень любил, а после случившегося просто возненавидел, говорил, что в Германии с его сыном такого никогда бы не произошло. И я бы больше сюда не вернулся, если бы не обстоятельства. Думаю, теперь можно рассказать, ты сам скоро всё узнаешь. Наша фирма собирается расширяться. Будем открывать новые филиалы по всей России, планируются поставки оборудования в Германию, а потом и по всей Европе. Мой отец имеет в Германии свой бизнес, очень доходный, и он решил вложиться в компанию Андрея. Вернее, его уговорила мама, ты же ведь, наверное, знаешь, что Андрей Боровицкий приходится мне родственником? Он мамин троюродный брат, а мама очень дорожит родственными узами. Но отец, как истинный немец, не станет рисковать своими капиталами, пока не будет уверен, что его затраты окупятся. Фирма Андрея недостаточно известна, у неё было мало крупных, влиятельных заказчиков. Так как я на равных участвую в делах отца, он поручил мне съездить в Россию, привлечь нужных людей. Обо всём этом решили не распространяться, чтобы не прознали конкуренты. Я видел, как ты бесишься из-за того, что меня назначили начальником отдела продаж, это место должно было по праву достаться тебе. Андрей так тебя расхваливал, даже переживал, что ты можешь уволиться, разобидевшись. Вскоре я и сам убедился, что ты как нельзя лучше подойдёшь на эту должность, несмотря на твой взбалмошный характер. В нём даже есть свои плюсы: ты страстный, увлекающийся человек, и если тебе что-то интересно — отдаёшься делу целиком и полностью. Но так как решение было временным, — мне нужно было заключать от лица фирмы официальные контракты, — тебя решили тоже не посвящать. Нет, Андрей тебе полностью доверяет, просто, наверное, боялся сглазить, если кому-нибудь расскажет. Люди иногда такие суеверные. Безусловно, будущим партнёрам пришлось поведать о наших грандиозных планах, иначе они не согласились бы на сотрудничество. Никаких нотариально заверенных обязательств, что дело выгорит, мы им, конечно, предоставить не могли. Но я умею убеждать, — Беккер обаятельно улыбнулся, — и вовсе не так, как ты наверняка подумал, Рома. Я действительно хороший специалист, другому это дело отец не доверил бы, будь он хоть сто раз его родным сыном. Ромка даже забыл, что держит в руках стакан, он из него так ни разу и не отхлебнул во время монолога Беккера. Тот же успел выпить ещё пару раз. Рассказывал Фолли вроде бы спокойно и равнодушно, но Хмелевский видел, что на самом деле этот разговор даётся ему с трудом. — Ты всё ещё любишь Вадима? — задал Ромка самый важный, на его взгляд, вопрос. — Нет, конечно, — не задумываясь ни на секунду ответил Беккер, — двенадцать лет прошло. Первая любовь не забывается, но и не длится вечно.  — Чего он тогда к тебе ходит? Хочет всё вернуть, любит тебя? — Он так думает. На самом деле, мне кажется, его просто мучает совесть за то, что предал меня. Я ему объяснил, что зла на него не держу и не считаю виновным в случившемся. Хорошо, что мы смогли встретиться. Думаю, теперь он, наконец, простит себя. — А этот Грохольский, он твой любовник? Его ты любишь? — Ты что, Владимир Николаевич мой родной дядя по матери, — улыбнулся Фолькхард, — я его, конечно, очень люблю, но не в том смысле. — Скажи честно — ни в России, ни в Германии у тебя нету бойфренда, которому ты поклялся в вечной любви и верности? — продолжал допрос Хмелевский. — Нет у меня никакого бойфренда, Рома. Мне сейчас вообще не до любовных отношений, я целыми днями работаю. — Так, хорошо. А невесту свою любишь? — Что тебя так зациклило на этом «любишь». Она мне нравится как человек, я её уважаю. Она знает, что я гей, и согласна стать моей женой, родить мне сына. У отца в этом отношении чёткая позиция — наш род не должен прерваться, нужно передать следующему поколению семейный бизнес. Эмилия — дочь его лучшего друга и делового партнёра Хельмута. Она очень… как это сказать, деловая девушка. Нет. Она имеет деловой подход к жизни. Эмилия очень практична, вот. Она, как и я, понимает всю выгоду нашего брачного союза для бизнеса наших семей. У нас у обоих может быть своя личная жизнь на стороне, но мы должны создать хотя бы видимость настоящей семьи, пока наш будущий ребёнок не вырастет достаточно. Потом сможем развестись и я даже смогу выйти замуж за мужчину, если захочу. — Фолькхард был уже немного пьян, язык стал заплетаться, речь выходила слегка запинающейся и корявой, видимо, он с трудом подбирал русские слова, чтобы выразить мысли. — Средневековье какое-то, — сердито прокомментировал Рома. — И как же ты собираешься этой Эмилии заделать наследника? Или у тебя на баб тоже встаёт? — Нет. Не знаю. С Эмилией мы не пробовали, но если что — существует искусственное оплодотворение, это не проблема.  — Заебись ты себе жизнь выбрал. Ты сам-то хочешь жениться? — Я должен. У меня есть обязательства перед отцом, перед семьёй. — Но ты не хочешь? — Я должен, — упрямо повторил Фолли. — Окай. Будем считать, ты мне ответил. Получается, сейчас у тебя нет любимого человека. Ты можешь встречаться с кем угодно, несмотря на предстоящую свадьбу, я тебе нравлюсь, но мы по каким-то таинственным причинам не можем быть вместе. Почему? — Как ты себе это представляешь, Рома? Даже если мне не нужно было бы уезжать, в России я не останусь. Мне не нравится эта страна, я никогда сюда не вернусь. В Германии меня никто не избивал за то, что я гей. Никто не гнобил за то, что наполовину русский, в отличие от России, где только ленивый не тыкал мне в то, что мой отец немец. Подколками на тему фашизма я с детства сыт по горло. Это не означает, что немцы все поголовно обожают русских или геев, они всего лишь законопослушные люди. Они могут ненавидеть меня, но никогда этого не покажут, не оскорбят даже словом. А мне большего и не нужно, я не собираюсь дружить со всем миром. Я всего лишь хочу нормально жить, а в России это невозможно. Здесь я вынужден буду всю жизнь скрываться, бояться собственной тени. Зачем мне такая жизнь? — У тебя где-то потерялась логика, Фолли. Ты говоришь, что в России будешь скрывать свою ориентацию, а разве в Германии тебя ожидает не то же самое? Ты женишься на своей Эмилии, настрогаешь детей через пробирку и будешь от них прятаться. Ты никогда не сможешь привести домой любимого мужчину. Любовь украдкой или одноразовый секс — вот твоё будущее в твоей распрекрасной Германии. Ты просто трусишь, Фолли. Воздвиг вокруг себя стену из старых травм и придуманного долга. И боишься жить свободно — любить, кого хочешь, делать, что хочешь. А я не боюсь, мне всё похуй. Не нравится тебе Россия, хочется тебе всю жизнь трахаться по углам, как крысе, — я готов. Перееду жить в Германию, будем встречаться по выходным, в перерыве между твоей счастливой семейной жизнью. — В Германию? Ты совсем сбрендил? — Беккер истерически расхохотался. — В какую Германию, Рома, ты даже языка не знаешь. Как ты собираешься там работать? Тебе без работы даже временный вид на жительство не дадут. — Ничего, что-нибудь придумаю, — успокоил Роман. — Женюсь вот тоже, к примеру. На какой-нибудь старой и страшненькой фройляйн, перееду к ней в качестве родственника. А если повезёт и найду богатую, так, может, вообще работать не придётся. — И ты на такое способен? — А почему нет, ты же женишься ради бизнеса, чем я хуже? — Всё равно это очень сложно. И займёт много времени и сил. У тебя ничего не выйдет, ты только жизнь себе сломаешь. — А это не твоя забота. Лучше ответь, если я перееду в Германию, допустим это пока чисто гипотетически, ты хочешь там быть со мной? — Это бессмысленный разговор. — Ответь: «да» или «нет», что может быть проще? Беккер вскочил со стула и заходил, видимо, его просто распирало от эмоций. В ожидании ответа Ромка любовался, как мужчина нарезает круги по комнате. Весь растрёпанный, разрумянившийся, глаза сверкают, а на поворотах, его, кажется, слегка заносит. А Фолли-то уже изрядно наклюкался. Как же это его так с двух или с трёх бокалов развезло? Может, он вообще быстро пьянеет? Хмелевский не помнил, в каком состоянии был немец в ту злополучную субботу. Вроде пили на равных, а нажрался только один Ромка. Но таким живым, экспрессивным, раскрепощённым, отбросившим все свои светские манеры Фолькхард никогда ещё не был. Нужно иметь ввиду — пьяный Фолли это что-то. Надо почаще его спаивать. — Ты гетеросексуал, Рома, что бы ты там себе сейчас ни навыдумывал, ты был и остаёшься натуралом! — Беккер, наконец, перестал носиться и остановился перед Ромкой. — Я не собираюсь вляпываться в отношения с натуралом даже чисто гипотетически. Тебе самому это не нужно. Пройдёт месяц, максимум полгода и ты наиграешься в любовь. Тебя потянет на женщин, ты пожалеешь, что уехал из России, и возненавидишь меня, за то, что я согласился. — Через месяц меня может насмерть сбить машина. А через год на землю, возможно, свалится метеорит и мы все умрём. К чему загадывать, если мы живём здесь и сейчас, почему бы просто не попробовать? — Что ты пробовать собрался, Роман? — саркастично полюбопытствовал Беккер. — Платонические отношения или секс с мужчиной? Как ты вообще представляешь себе нашу связь? Ты сказал, что хочешь быть со мной, а как? Будем всю жизнь держаться за ручки и целоваться? Не получится, я здоровый мужчина и хочу заниматься полноценным сексом, причём регулярно. — С чего ты взял, что я собираюсь ограничиваться поцелуями? — А ты способен зайти дальше? Обнимать, ласкать руками и языком мужское тело, вставлять в задницу член, делать минет? Ты вообще представляешь себе секс с мужчиной и чем он отличается от секса с женщиной? — запальчиво поинтересовался Фолли. — Ты меня, что ли, совсем за дурака держишь? — обиделся Хмелевский. — Естественно представляю. У меня был анальный секс с девушками, и я не думаю, что жопы у мужиков и баб настолько сильно различаются, чтобы у меня не получилось тебя трахнуть. А трогать тебя мне очень даже нравится! Замечание про минет парень решил стойко проигнорировать. Даже думать о таком он пока не был готов. На счёт всего остального Рома теперь был абсолютно уверен: он не просто сможет заняться с Фолли сексом, он сам этого действительно желает. Пусть у него никогда не было половых контактов с представителями мужского пола, пусть он чуть не проблевался только от одних фантазий, что берёт в руку чей-то член. К Фолькхарду Хмелевского тянуло со страшной силой не только на духовном уровне, но и на физическом. Ромка мог поручиться, хотя на то не было никаких веских причин, что если у них дойдёт дело до близости, он не просто трахнет Фолли, а ещё и получит от этого ни с чем не сравнимый кайф. Но как это доказать самому Беккеру? Какой-то театр абсурда. Он, Хмелевский, пытается убедить мужика, что достаточно гейский гей для того, чтобы заниматься с ним сексом, кому расскажи — оборжётся. Фолькхард нехорошо ухмыльнулся: — Трахнуть меня, говоришь? А с чего ты вообще решил, радость моя, что ты будешь сверху? На другой вариант не рассчитывал? Или ты не знаешь, что геи бывают не только пассивами? Признаться да, мысль о том, что Фолькхард предпочитает активную роль, Ромке даже в голову не приходила. Хмелевский представил себя лежащим под Беккером. С раздвинутыми ногами, покорного, готового принять в себя его член. Как баба. Мда, перспектива вырисовывалась не радужная. То есть, как раз именно слишком радужная, в переносном значении этого слова. Но отступать уже поздно, если он сейчас пойдёт на попятную, то потеряет Фолли навсегда. Если уж влип в гейскую любовь — нечего из себя оскорблённую девственницу строить. И так уже по уши завяз, ты выебешь, тебя выебут — что то, что это считается пидорством. Это только на зоне думают, что если ты сношаешь мужика в очко, а не наоборот, — то не педик. — А ты всегда предпочитаешь быть сверху? — на всякий случай решил уточнить Роман. — Я универсал, но для тебя могу сделать исключение, буду только активом. Из принципа, — зло проговорил Беккер. — Это не проблема, — беспечно отмахнулся Ромка, сделав вид, что ему всё равно, — снизу, так снизу. Педики же как-то трахаются в жопу, наверное им это приятно. Вряд ли все они мазохисты.  — «Педики», «они», — губы Фолькхарда искривила неприятная усмешка, — ты собираешься стать таким же. Тебя тоже будут называть «педик» и «они». Ты станешь изгоем, недочеловеком. Ты и к этому готов? — Не пугай, не напугаешь, — заверил Хмелевский, — пусть попробуют мне это в лицо сказать, сразу разберёмся, кто педик. А если кто за спиной что-то вякать будет — мне похрен, я на таком не заморачиваюсь. — Да ты прямо настоящий мужик, Рома. Мачо, — сардонически протянул Фолькхард. — И жопой своей готов жертвовать, и морды всем несогласным бить. Это так возбуждает! Как ты сказал? Живём здесь и сейчас? Так чего же ждать, давай трахнемся! И сразу докажешь, что готов к серьёзным отношениям. Фолькхард начал стягивать с себя кофту, запутался в ней, чуть не упал и наконец застыл перед Ромкой, сжимая в руках ненужную серую тряпочку, полуголый, напряжённый. Глаза его лихорадочно блестели, а румянец из розового превратился в какой-то уж совсем нездорово-пурпурный. — Ну?! — рявкнул Беккер. — Чего сидишь, кого ждёшь? Не бойся, первый раз, в качестве акта доброй воли, разрешу тебе побыть сверху. Разоблачайся, окунёмся в пучину большой и чистой любви! Правда, на счёт чистой не уверен, — он ядовито осклабился, — я, знаешь ли, сегодня не рассчитывал предаваться разврату, нужные процедуры не проводил. Ромка отрицательно покачал головой. Трахать такого Фолли — пьяного, злого, только для того, чтобы что-то ему доказать, было бы большой ошибкой. Хмелевский чувствовал, что если согласится, то всё похерит. — Не хочешь? Отказываешься? — притворно изумился Фолькхард попытавшись всплеснуть руками, отчего злополучная кофта взметнулась в воздух и опала к его ногам. — Кто бы мог подумать?! Только что клялся в великой любви до гроба, а как до дела дошло — всё и выяснилось! Эх, ты, Вася! Это он сейчас Ромку так обозвал что ли? Роме стало смешно, разбушевавшийся Беккер выглядел забавно, и в некоторой степени даже мило, но тем не менее его следовало как-то утихомирить, для его же блага. Хмелевский поднялся с дивана и собирался успокаивающе обнять Фолли, но тот увернулся. — Я не отказываюсь, — попытался объяснить Хмелевский. — Просто нам не стоит делать этого сейчас, когда ты в таком состоянии. Я приду к тебе завтра, или послезавтра, или в любой другой день, когда ты остынешь и будешь отдавать отчёт своим действиям. До твоего отъезда у нас уйма времени, успеем ещё потрахаться, и не раз. — А я больше предлагать не собираюсь, — яростно прошипел Фолькхард. — Или сейчас, или никогда! Будешь меня трахать?! — Сегодня — нет, — твёрдо ответил Ромка. — Тогда иди нахуй отсюда! Вон пошёл! — заорал Беккер и патетически указал пальцем на дверь. «Ну ты смотри, — восхитился про себя Роман, — а Фолли-то, оказывается, материться умеет». Уходить и оставлять немца в таком взвинченном состоянии было нежелательно, но, кажется, у Беккера начиналась форменная истерика, а Ромка был главным раздражителем. Парню захотелось на миг поддаться соблазну — остаться и предоставить Фолькхарду такие веские доказательства своей любви, чтоб он потом неделю на свою прекрасную задницу сесть не смог. А что задница у него на самом деле прекрасная, глядя на обнажённый, совершенный во всех отношениях торс мужчины, Рома не сомневался. Даже длинный шрам, косой чертой пересекающий живот, его абсолютно не портил. — Хорошо, я уйду, — стараясь говорить спокойно, ответил Роман, — только наш разговор ещё не закончен. Я дам тебе время всё хорошенько обдумать, но знай — я не отступлюсь. Буду ждать твоего звонка, и если в течение трёх дней ты не созреешь, приду сам и буду усиленно убеждать в своих чувствах, хочешь ты того или нет. Так что лучше приготовь побольше смазки. С этими словами он неспешно прошествовал к выходу. Беккер провожать его не вышел. Пока Ромка обувался, он прислушивался к наступившей гнетущей тишине — не рыдает ли там, случаем, жестоко отвергнутый Фолькхард? Не рыдал, вообще притих. Как бы ни хорохорился Хмелевский, на сердце у него было неспокойно. Несмотря на встречу, ситуация оставалась в подвешенном состоянии. Ромка так и не выяснил, как относится к нему Беккер, ведь тот прямо так и не ответил — хотел бы он быть с Ромой, если бы не придуманные дурацкие условности и преграды. Словно на что-то надеясь, Рома помялся ещё на пороге, потом открыл немудрёный замок и, скрепя сердце, отправился восвояси.