Около солнца

Вэнь Цин проснулась, задыхаясь, и отчаянно схватилась за раздираемую болью грудь. Бу-бух, бу-бух, бу-бух — колотилось сердце. Она глубоко вздохнула раз, другой. Так или иначе, она оказалась жива. Все это было сном? Или галлюцинацией? Где она? На горе Луаньцзан? Постель была слишком удобной, да и орден Цзинь едва ли предоставил ей такое ложе, будь она в заточении. Заслышав шум, она обернулась и увидела за раздвинувшимися дверьми до боли знакомое лицо. — А-Цин! Ты проснулась! — Четвертый дядюшка? — сев в кровати и вглядевшись в его черты, она не смогла скрыть изумления: его волосы были куда темнее, и морщин на лице стало меньше — он выглядел гораздо более здоровым и цветущим, чем в последние годы. Дядюшка вошел в комнату, неся на подносе небольшую мисочку. — Как ты себя чувствуешь, А-Цин? — На лоб легла его теплая и удивительно крепкая ладонь. — Ты здорово нас напугала, когда упала в обморок посреди траурного зала. — Он отстранился и похлопал ее по руке. — Не ела как следует, да? А-Цин, вряд ли твои родители хотели, чтоб ты оплакивала их вот так. О, теперь она вспомнила: это был день похорон ее родителей. Она... вернулась? Она сильнее вцепилась в простыни и опустила глаза, пытаясь скрыть слезы. — Простите, — выдавила она и почувствовала, как дядя оцепенел. Грустная улыбка тронула ее губы: когда-то она была слишком горда, чтобы такое говорить, но сейчас? Гордостью не наешься, не согреешься в промозглую ночь, гордость не даст родным крышу над головой. И у нее было много причин для сожалений.. «Я сожалею, что не заботилась о близких так, как следовало. Сожалею, что позволила втянуть нас в войну. Сожалею, что отдалилась от вас». — Ну… — дядя неловко кашлянул и снова потрепал ее по руке, а затем вручил миску с рисовой кашей. — Хорошо, что ты видишь свои ошибки. Теперь будь хорошей девочкой и покушай. А-Нин продолжает жечь благовония, но без старшей сестры ему нелегко. А-Нин! Она схватила кашу и принялась есть как можно быстрее. Рот жгло так же, как и глаза. Ее младший брат А-Нин, милый братик. Она должна увидеть его, увидеть немедленно! Опустошив миску и даже не разобрав вкуса, она сунула ее дяде и вскочила с кровати. — Спасибо, дядюшка! — А-Цин! Постой, не надо так спешить! — Но она выбежала из комнаты, и последнее слово прозвучало в уже пустую дверь. Четвертый дядюшка тихо рассмеялся: — Старший брат, твоя девочка слишком торопится, — прошептал он, глядя в потолок повлажневшими глазами. — Но она надежная — с ней не придется бояться за семью. Тем временем Вэнь Цин помчалась к траурному залу и ворвалась внутрь, едва поздоровавшись с болтавшимися поблизости дядями и тетками и пропустив мимо ушей все вопросы о самочувствии. — А-Нин! — в безмолвном помещении крик прозвучал слишком громко, и фигурка брата дернулась. — Сестра? — испуганно спросил он, оборачиваясь. Она едва не разрыдалась: ее встретили зеленые глаза. Брат был таким маленьким и в белых траурных одеждах выглядел настолько тщедушным, что, казалось, его могло бы сдуть с ног просто ветром. Сегодня хоронили родителей, и ему было всего десять. Всего десять, но его глаза блестели от слез, щеки были розовыми, а пальцы теребили края рукавов. Он был живым. Ослепшая от слез, Вэнь Цин налетела на него, стиснула это хрупкое — теплое, мягкое, живое — тело в объятиях, и, плача, снова и снова целовала его мягкие волосы. — Сестра здесь, сестра здесь. Прости, А-Нин, сестре так жаль, — бестолково лепетала она, чувствуя, как часто колотится его сердце, и еще крепче прижимая брата к себе. — Я никогда больше не оставлю тебя одного, — пообещала она больше себе, чем ему. — Се-... сестра! — А-Нин тоже разревелся всерьез. Раньше она велела ему сдерживаться и переживать смерть родителей с достоинством — какой же она была дурой! Брат и сестра плакали вместе — один о потерянных родителях, другая о вновь обретенном брате. Окружившая их родня проливала тихие слезы, думая, что А-Цин наконец-то отринула свою упрямую гордость и позволила себе и брату проявить всю истинную скорбь их утраты. Они понятия не имели, что проснувшаяся девушка потеряла куда больше, чем им представлялось.