Чёрный орёл

          

[Промежуточная глава]

- Казахстан? - губы славянина задрожали в конвульсионном срыве. Охолодели, оледенели, а сам он весь так и побледнел, как извёстка, как озёрная белоснежная жемчужина. Каз стойко смотрел на взрослого. Тот – на него. Сын Казахского ханства. Казахстан. Он здесь. - Казахстан?.. - повторился от неимоверного огорошения РИ. Его взор вороньим глазом приковался только лишь к этому малышу. Только к нему. Дыхание сорвалось. Сумка упала с плеч. Они оба смотрели друг на друга. И оба в одеревеневшем положении. России с каждой секундой рассматривания этого знакомого флага и ребёнка в целом, живого ребёнка, становилось очень худо физически. - Вечно ты меня не слушаешься, ну ты чё, а! - возник коммунист, притянув к себе мальчишку за плечи. Но последний тоже застыл. Как будто в него залили раскалённый воск. Он не мог оторвать своих детских глаз от гостя, который показался ему довольно-таки знакомым. - Эй, малыш, ты чё замер? Бать, а ты чё замер? Э, ты чё, так и будешь стоять на пороге, как не родной? Может быть, уйдёшь? Или в крайнем случае зайдёшь? Не, ну вы чё в самом деле, а! - один только Союз ничего не мог понять. - В гляделки играете что ли? Причём вдвоём. Оте-ец, ну давай уже, уходи! Чё встал-то посреди? Ну ни туда, ни сюда! Давай, уходи! Или заходи! Эй, малыш, а ты чего такой? РИ начал стремительно бледнеть. Угасать, как одинокий василёк на полянке во время беспощадной грозы, разрывающей небо. Все звуки исчезли. Он не слышал ни сына, ни своих мыслей. Всё существующее кругом на миг стало мёртвым, залагало, весь мир временно исчез. Полностью. Он подумал, что ему кажется, мерещится, что это галлюцинации, или он спит. Казалось, что всё это – сон. Не реальность. Ноги затекли. Руки задрожали. Какое-то зыблимое, гнилое ощущение непереносимой тошноты засело внутри, остриём, штыком встало прямо между гортанью и грудной клеткой, как и сам старший русский в дверном проёме. Этого всего не может быть. Это всё ему кажется. Это иллюзия. Этого не может происходить в реальности. Это необъяснимо не только научно, но и с религиозной точки зрения. Может, смерть за ним пришла? Это невозможно. - Да батя, блядь! Очнись уже, а! Ты чё, ваще уже? Чё, в игру «замри» пришёл сюда поиграть? - новые нервы Совета лопались и трескались с каждым летящим мгновением, поэтому он вцепился в плечи отца и стал трясти его со всей мочи, сдерживаясь от того, чтобы влепить смачную пощёчину и выгнать за порог. Это как-никак привело славянина в сознание. Мощнейшая взбучка заставила кровь циркулировать обратно и размяла мышцы. Но сосуды головного мозга всё сужались и сужались, не давая крови поступить к черепной коробке и сдерживая кислород. Стало чрезвычайно жарко. И душно. - Покойники, - нелепо улыбнулся монарх, одной рукой взявшись за сердце, а другой – облокотился о дверной проём в качестве физической опоры. Ибо этот быстрейший процесс выкачивания последних остатков разумного здравия из жилок убивал, сражал наповал. - Я вижу покойников. Я вижу мёртвых. Империалист начал бредить, смотря на живого Казахстана. Тот тоже стоял, не шелохнувшись. Видимо, у него там свои переговоры тараканов в голове. - Отец, ты чё, сбрендил? Тебе чё, плохо? Ты стал белым! Ты чё? Может, воды тебе? - Я вижу покойников... - насос с окончанием высосал душу. Всё вокруг мерцало, сворачивалось в трубочку и затягивалось, сжималось, как сжатый газ в баллоне, а потом растягивалось, как резинка. Коленки подкосились. Сердце в ненормальном, бешеном темпе брызгалось кровью, которая не поступала в мозг, а тромбом застывала в кровяносных сосудах, не сворачивалась, каменела, накапливалась и липла. Он, хватаясь за сердце, отпрянул в сторону и, всё ещё таращась напуганными, подчинёнными глазами на ребёнка, прижался к наружной стене дома и стал потихоньку скатываться вниз. До такой степени, пока в висках не произошёл взрыв, а после – визглявый писк, нарастающий в геометрической прогрессии, раздавшийся в ушах. - Это мёртвые души. Я вижу покойников, - Российская империя потерял сознание, свалившись на землю.

[...]

- Вот, это и есть мой отец. Очень неприятно вас познакомить. - Ого! А Ваш отец так красиво одет! А что это за блестяшки? - Да понятия не имею, как называются. Символы какой-то царской власти, наверное. Точно не знаю. - Какая яркая красивая блестяшка! А можно мне с ней поиграть? Интересно, этот дядя разрешит? - Ну, можно ли с брошкой поиграть, я не знаю, конечно. Но на нервах у него отыграться можно. И это очень весело. Давай вдвоём играть у него на нервах? - А что такое «нервы»? - Да хре... фиг знает. Но с ними весело играть. Особенно на его нервах. Громкие, бестактные голоса послужили в качестве приманки для потаённой личности РИ и зовом на свободу. Ощущая покалывающее жжение и жгучие сокращения в левой области груди и посередине, русский стал медленно, не спеша, приходить в себя. Сначала он попытался сразу же подняться, ещё даже не открыв глаза и толком-то ничего не осознав, но спину заломило, и он издал тяжкий вздох боли. Чувствовал он, как лежит на чём-то наполовину мягком, наполовину твёрдом. Кровать. Точнее – не кровать, а суровая койка или железная раскладушка. Он вцепился пальцами в простынь, с ужасающим трудом и щелчком во лбу открывая глаза. Они потяжелели, превратились в ядра гирь, гантель, тянули вниз, как когда-то его всего самого потянуло к земле. Но сейчас он в каком-то тепле и кое-каком уюте. - О, смотри, очухается. В себя приходит, - галдёж и активные шубутные звуки успокоились, и между двумя странами возникла любопытная тишина. Послышался скрип ножек стула по полу, как будто кто-то гордо восседает в первом ряду и решил подвинуться ближе, созерцая на интереснейшее шоу, яркий концерт. - Бать, всё, хватит быть таким слабаком, вставай уже. - А когда он очнётся? - Боюсь, очухается уже сейчас. РИ не мог воспроизвести воссоединяющую цепь событий и вспомнить всё, как надобно. Одно только имя металось в мыслях. Казахстан. Сын Казахского ханства. Он мёртв. Но он видел его. - Не, мы так и до вечера просидим. Малыш, ну-ка дай-ка кувшинчик. Тишина. Так чётко, так живо, так насыщенно видел. Это не было похоже на видение. Ведь обычно, силуэты и очертания галлюцинаций размыты и в реальности не толкаются. Но эта же яркая тень буквально вклинивалась в ход событий мира смертных. Что же происходит? И неожиданно – холодный всплеск воды, богато окропившийся прямо на лицо. Кто-то щедро облил его ледяной жидкостью, чуть не утопив. Империалиста это в конец пробудило. Обомлев от внезапности и огорошения, он резко поднялся на кровати и стал сильно кашлять, захлёбываясь в жидкости, которая попала в нос и глаза. - Ну, вот. Сердито, но работает. Ну-ну, всё, ну хватит тут в астме задыхаться, будто подыхаешь тут, всё, бать, очухивайся уже, давай. РИ раскрыл глаза, наконец-таки перестав задыхаться. Отдышавшись от этой резкости, он тщательно проморгался. После – вяло посмотрел перед собой, чутка в бок. С левой стороны кровати находились двое. Его сын – Советский Союз, сидел на стуле со своей фирменной усмешкой. Как и всегда. Весёлый, беззаботный, счастливый, легкомысленный. И ещё один человечек. Маленький человек. Ребёнок. Мальчик. Стоял чуть поодаль, в детской увлечённости таращась на самого взрослого. В маленьких ручках он держал пустой кувшин, из которого только что выплеснул воду по совету коммуниста. Славянин опять стал задыхаться. Он глядел то на одного, то на другого и не мог поверить своим глазам. Брови полезли едва на самую макушку. Он ощутил, как его несчастная туша вновь оседает вниз, не способная сопротивляться силе гравитации и тяжести. Невыносимо больно. И ничего не ясно. Он сходит с ума? - Добрейшего утречка, отец. Чё, как ты? Норм? Честно, я подумал, что ты сдох. Но оказывается, ещё нет. А ты чё упал-то? СССР сидел на стуле, выдвинув его спинку вперёд, ноги расставил по бокам от деревянной спинки и сам облокотился руками о неё в вальяжной позе, полностью прижимаясь к элементу мебели. Казахстан вышел вперёд, встав рядом с революционером. - Господи, я... - Видишь покойников? - продолжил за него младший русский. - Да ну. У тебя чё, шиза что ли? Каких покойников ты тут видишь? Хотя, знаешь, если этот сарай настолько стар, что тут всякие духи и нечисти бродят, я не удивлюсь. Ты чё ваще? Покойников он видит. Если беды с башкой, может, в психушку тебя? Полечишься, отдохнёшь, а? А то чё-то ты с ума сходишь. Каз с интересным огоньком наблюдал за этой сценкой. Стоя возле Советского, он немного подумал и с невинным выражением лица прижался к взрослому, своими большими, выразительными, наимилейшими глазками смотря вверх на Союза. Он прижался, так и требуя объятий и нежности, коей тот не обделял мальца. - Ну чего ты, м? - ласково обратился к малышу взрослый, потрепав мальчишку по голове и прижимая к себе. РИ был потрясён всем, что видел и слышал. Не может же галлюцинация входить в живую реальность и взаимодействовать с живыми существами? Казахстан же умер. И всего этого быть не может. Скорее всего, ему всё это снится. Может, он всё ещё в коме? - Покойники... - протянул аристократ безжизненным голосом, начиная мелко трястись от полученного шока. - Да бля, чё ты заладил со своими покойниками? Хватит уже на ребёнка наговаривать! Это обычный ребёнок, чё ты его оскорбляешь? Не, ну, припёрся, упал, отдыхает и мальчика непонятными словами называет! Хватит уже, бать, ты какой-то больной шизик! - М-мальчик? - славянин опустил ноги на пол, приняв полностью сидячее положение. Он мотал головой в разные стороны, веки его ошалевших глаз дрожали, и с лица обильно катились капли густого пота вместе с обычными каплями воды. - Это мальчик? Мальчик... Не могу поверить. - Не, ну... Честно признаться, мальчик ли это, я ещё не проверял там, где надо, но думаю, что мальчик. Вроде не девочка. А тебе кого надо? - Живой... - Нет, блядь, покойника сюда притащил! С ходячим трупом живу, а чё? - Казахстан, - Россия поднял голову и еле как пересиливая своё полуживое-полумёртвое ошеломление, посмотрел на того, к кому обратился. Слюна не проглатывалась нормально, стала какой-то вязкой, тягучей, склизкой, от чего он так и жаждал подавиться, поперхнуться повторно. - Это ты? - Дядя Российская империя? - вдруг произнёс казах, будучи в полном здравии и спокойствии. За всё время бессознания русского Каз уже сумел вспомнить, кто это такой. Он вспомнил. И честно, вспомнил он не самое хорошее. Единственная ассоциация, связанная с этим мужчиной – страх. Дикий страх. Он вспомнил, как его мучали. Закрывали в тёмных помещениях. Пытали голодом. Пинали и трясли, чуть ли не били. Заставляли спать на твёрдом, неудобном, холодном полу. Запугивали. Шантажировали. Не пускали к матери. Кричали. Ругались. И всё это делал тот самый дядя. Когда он вспомнил всё это, ему стало страшно и дискомфортно. Хотелось убежать и спрятаться. Но потом он решил, что всё будет хорошо. Казах сейчас не боится, так как находится под покровительством Союза, а значит, в ангельских, заботливых руках. Полностью в безопасности, комфорте и защищённости. Его не дадут в обиду. Эти воспоминания пусть утихнут в сонном эликсире. - Опана. Вы чё, знаете друг друга? Вы чё, прикалываетесь надо мной щас вдвоём, да? Откуда вы друг друга знаете, а? - Казахстан. Это ты. - А, вот оно – моё имя и название страны! А я-то уж и забыл, как меня мама называла, - ликованно встрепенулся Каз и потряс коммуниста за локоть с улыбкой, искрящейся радостью и безотрадностью. - Ох, Боже мой. Казахстан, бедный ребёнок, - РИ не сдержался и закрыл лицо ладонями, задрожав плечами и рвано дыша. Когда он открыл лицо, то СССР увидел, как тусклый свет лампы осветил лицо отца, и под глазами показалась какая-то поблёскивающая влага и мокрые полосы. Видимо, от перенапряжения и смысловой нагрузки даже ему держаться трудно.  - Ты всё-таки живой. Иди сюда. Пожалуйста, - с трудом сдерживая душевный порыв, терзающий ключицу радиоактивной бомбой, мужчина с тёплой добротой потянулся к мальчику. Совет пристально смотрел за этим концертом и решил немного помолчать. Казахстан, с некой нервозностью взглянув на расслабленного коммуниста, принял выбор действовать по зову своего сердца. Отойдя от младшего русского, он неуверенно двинулся к старшему, подходя к нему близко. РИ всмотрелся в него. В его черты лица. Глаза. Маленькая копия. Такой милый и красивый. Казахстан. Её сын. Её копия. Кровь от крови. Плоть от плоти. Её наследник. Её преемник. Её любимая кровиночка и лучик солнышка. Он не погашен. Он только рассветает, и ему ещё светить и светить всё будущее. - Солнце моё, - не веря даже самому Всевышнему, империалист совсем тоненькими, шелковистыми прикосновениями дотронулся до мальчика. Он огладил его по макушке своей дрожащей, как в эпилепсии, рукой, спустился ладонью вниз, провёл большим пальцем по детской щеке, потом обеими руками спустился ещё ниже, остановившись на плечах. Он трогал его, чтобы тактильно убедиться в его существовании. Что он реально живёт. Что до него можно дотронуться, потрогать. Совет тогда вообще офонарел, выражаясь его лексиконом. - Ты жив. Как так? Как же ты так? - не ожидая такой чувственности даже от самого себя, монархист приобнял мальчишку и притянул к себе. Обнял он его нежно-нежно, до боли ласково, бархатно, едва-едва прикасаясь к телесной оболочке, чтобы не навредить этому хрупкому цветочку. Обнял, обхватил всё детское тело. Живое тело. Существующее. Здоровое тело. Не лежащее на дне оврага в крови и переломах, а стоящее здесь, рядом. Казах взаимности не подал, а просто стоял. Россия прикрыл глаза, которые еле-еле сдерживались от того, чтобы не показать миру эту злосчастную слезинку. Он прижимал к себе маленького ребёнка всё крепче и крепче, зажимая туже и туже, но всё ещё нежно и с милосердием. И поверить невозможно в то, насколько жестоким, бесчеловечным и кровожадным он может оказаться. Убить ребёнка. Убить малыша. Неужели, это было совершено им? Эти мысли вызывали неописуемый напор невероятно бурных эмоций. Чтобы совсем уж не показаться мямлей и не дать слабинку, он зарылся лицом в ткань детской кофты, обнимая бедное чадо. Вдыхал его запах. Пахнет совсем как его мать. Одежда, конечно, немного затхлая в силу того, что долгое время пролежала в пыли и забытье, и в данном доме нет благоустройства, но это ничего. Спустя полминуты РИ наконец выпустил мальца из своей хватки. «Как я мог так поступить?» - Та-а-ак. Достаточно понежились, голубчики? А теперь, может, расскажете мне, чё всё это значит? - Союз. Я должен тебе кое-что важное сказать, - серьёзной интонацией произнёс славянин, набрав воздуха в лёгкие. - Я знаю этого дитя. Его зовут Казахстан. И он – сын Казахского ханства. Она его мать! - Пф, та не, глупости! У неё нет детей, - надменно самоуверился СССР. - Так, погоди-ка. Казахское ханство?! А-а, так вот, как её зовут! Вот бляха-муха, а я-то забыл её имя! Совет отвлёкся от основной темы разговора. РИ смотрел на него строгим, сосредоточенным взором. На этот раз он обязан воссоединить разлученную семью. Ведь Казахстан жив. Неизвестно, каким образом, с божьей ли помощью, под покровом ли ангела, но жив. - Сын. Где ты его нашёл? - Аисты принесли. - Союз! Я не шучу! Где ты взял его? - В капусте нашёл. - Да ты хотя бы сейчас можешь быть серьёзным?! Ответь, пожалуйста! - старший не ругался и не злился. Он был на взводе. Нервы взвинчены, и от солёной всполошённости у него голос и дрожит, трясётся на повышенных тонах. Не специально. Не со зла. Его захлестнул мощнейший аффект. - Откуда взялся этот ребёнок? - Ты чё, не знаешь, откуда берутся дети? Бать, ну как же так?.. - Ох, Господи, дай мне сил, - монарх закатил глаза и ударил себя по лицу, стягивая кожу. - Мне сказали, я лежал на дне обрыва, - оказавшись взрослее и развитее двух взрослых, преспокойно дал ответ Казахстан, влившись в беседу. Российская империя кротко глянул на него. Всё сходится. Точно. Всё разложено по полочкам на своих местах. - Я знал. Господи Боже, я знал. Спасибо тебе, Господь, за то, что не дал этому дитя погибнуть. - Кхм-кхм, минуточку? - разразился коммунист наигранным басовым кашлем. - Господь Бог помог? Да это я его нашёл! Это я скрывался от преследователей и бежал с мест войны, чтобы защитить его! Это я долгое время провёл на чужой земле у того придурка Пруссии, чтобы уберечь его и находиться в безопасности! Это я ему помогал, поставил его на ноги, пытался научить говорить. Какой нахер Господь Бог? - Пруссия? - бровь мужчины изогнулась в знаке негодования. - Ты что, прятался у него? - Ну, да, - смятённо, нехотя признался коммунист. Он сдаёт свои позиции. Начинает разбалтывать всем и вся о своей истории. Хотя зарекался в том, чтобы этого не делать. Опасно. - А мы там дом сожгли! - по-ребячески поделился Каз. Ребёнок же. Ну, подросток, ну что с него взять? Он просто запомнил этот момент и, как положено любому ребёнку, решил рассказать. Потому что смешно и забавно. Много чего не понимает. - Что? - империалист, шокировавшись сильнее прежнего, в неистовстве перевёл очи на своего горе-сына. - Э, ты чё меня сдаёшь? Ну блин-а, ну почему... Ну... Бать, да это случайно получилось, - стыдливо сознался СССР, пряча глаза. Ситуация как ситуация, но стыдно из-за своей криворукости. - Так, погоди, то есть, ты сжёг дом? - спросил мужчина. Младший раздражённо вздохнул, таким образом скрывая своё истинное сожаление и неподдельный стыд по этому поводу. - Ничего страшного. Если у Пруссии, то это нормально. Даже замечательно. Спасибо. - Ты чё сюда пришёл? Можешь ответить? - Я вам принёс еду и кое-какие другие вещи, - вспомнив о своей изначальной цели, РИ стал оглядываться кругами, пытаясь вспомнить, куда делась сумка. Оказалась она на стуле возле стола, в целости и сохранности. Ещё не открыта, даже не тронута. - Там еда, вещи и ещё одни вещи, найдёшь сам. Итак, ну, раз уж всё так повернулось, то сын... - аристократ с горечью посмотрел на Казахстана. Живого Казахстана. Маленького, миленького, самого прекрасного на всём белом свете. Чётко прослеживаются черты лица его матери. И как он мог так радикально поступить? Хвала всему святому, он хотя бы выжил. И его сын, то есть Советский Союз, спас это несчастное дитя, сам не осознавая того, какое геройство совершил и какое благородство сотворил. Спас буквально всё, не только живую душу. Абсолютно всё. Начиная с жизни ребёнка, продолжая психикой убитой горем матери и заканчивая мировым масштабом на глобальной стадии, всей Средней Азией, Европой, всей планетой. Безвозмездно. Бескорыстно. Просто так. Взял и спас. И воспитывает. Такой интересный сюжетный поворот, такое невероятное совпадение. Самая настоящая ирония судьбы. Вот бывает же такое в жизни. - Ну, чё? Чё? - Казахское ханство должна воссоединиться со своим сыном. - У неё нет детей, вообще-то. - Сынок. Если она тебе об этом не рассказывала, это не значит, что детей у неё нет. Казахстан – её сын, по которому она сильно скучает. Она думает, что он мёртв! Я и сам до этого момента думал, что он мёртв. Только что узнал, что оказывается, совсем наоборот, - монарх был не способен оторвать своих опленённых глаз от чудо-чада. Он такой хорошенький, такой масенький. Он сейчас совсем ничего не делает, просто стоит и внимательно слушает, но выглядит такой очаровательной лапочкой!.. Как же он ранее этого не замечал?! - Так что он идёт со мной во Дворец. - Ага, щас-ка, ты чё, спятил что ли!? Чё, совсем крыша поехала галопом по Европам в сторону Гималаев? Не доверяю я тебе! Совсем не доверяю! Не отдам тебе этого ребёнка ни за что в жизни! Я тебе не верю! Никуда ты с ним не пойдёшь, ясно!? - взорвался коммунист, чуть не упав со стула. Монархист почувствовал себя в чрезвычайно нелепом положении. Всё сходится куда сложнее, чем он себе представлял. Казалось, появляется только больше мотивов и толчков к решению всех проблем и бед, но эти самые мотивы и толчки – стихийные, неорганизованные, застревают янтарной смолой на пути к выходу из тоннеля, затягивают в липучую паутину и не позволяют выйти на волю. Замкнутый круг. И разомкнуть его наврядли возможно. - Союз. Сын должен встретиться с матерью. Ты не понимаешь. Ты не видишь её страданий, ты не понимаешь, как ей плохо, и как бедная мать скучает по ребёнку, думая, что он погиб. Прошу тебя, отдай мне его. Отдай. - Нет. - Этим ты делаешь больно не мне, а Казахскому ханству. Думаю, ты же не пылаешь к ней такой ненавистью, как ко мне? Ты любишь её, - подловил мужчина на удочку своего преемника, заглянув в его глаза, в зазеркалье. - Любишь её, считаешь родной матерью. Ты с детства её любишь. Я давно это знаю. Тебе бы не хотелось видеть её страданий. И знаешь, мне бы тоже. - А как он попал в такую передрягу? Как он упал с обрыва? Чё произошло? Этого ты знаешь? Из-за этого каверзного вопроса Россия взглотнул. Если он сейчас расскажет правду, то тогда коммунист уж и через свой труп не отдаст мальчика ему. Даже если он умрёт, он будет бороться за него, мальчишку не отдаст. Он не должен знать эту историю заговора преступления. Пока не должен. Слишком опасно. Как-нибудь потом. Лучше – никогда. Иначе велик риск только всё усугубить. Так что мужчина подумал, что наверное, учитывая сформировавшиеся обстоятельства, лучше промолчать и прибегнуть к обману. Временно. Или навсегда? - Произошёл кое-какой несчастный случай. Мы все думали, что он... умер. Пожалуйста, позволь мне... Господи, - Российская империя встал на ноги, поднявшись с кровати, но резкое потемнение в глазах с последующим головокружением заставили его отшатнуться назад опять и сесть обратно. Видимо, поднялось давление от морального шока. Он повлиял и на работу сердца, которое сейчас бьётся мощнее обычного. Судорожная дрожь лихорадкой пробирает насквозь, дребезжит изнутри. - Вот лучше сядь, - коммунист сам привстал и силой усадил неугомонного родителя, что принимал следующую попытку встать. - Вот мне ещё не хватало с твоим трупом возиться. Сиди уже, бля... Нах... Нафиг. - Может, снова нашатырный спирт? - предложил кочевник, скромно объявившись перед взрослыми. - Не, лучше воды ему дай. Хозяину русских земель приподнесли стакан воды, который он осушил запросто и, щедро поблагодарив за такую услугу, протянул пустой сосуд назад. - Так, ну ладно. Раз уж ты здесь объявился, то-о-о... Может, чайку? А то мы его не допили. Из-за тебя, причём, - инициативно предложил СССР, поднимаясь со стула и ставя заржавевший чайник на грязную в копоти, саже и плесени плиту. В этот раз за чайником он глаз да глаз. Не допустит больше никакого пожара. - Чай? Серьёзно? Сынок, ты предлагаешь мне чай? Своему родителю? - Ну, извини, водки у нас нет, только безобидный чай. - Сынок, неужели? - Россия сел в деловую позу, согнул ногу в колене и запрокинул её на другую, а руки скрестил на груди и, облокотившись о стену, улыбнулся уголком губ, сверкнув коварными, лисьими очами. - Предлагаешь хлеб-соль тому, кого ненавидишь. Как же ты так? - А я и не тебе предложил! А этому малышу! Эй, малыш, ну-ка сядь за стол, допивай свой чай, - ловко выкрутился Совет, делая вид, будто обращается к ребёнку. - Но я уже пил чай, - невинно произнёс казах, но всё ж таки добровольно сел за стол. - Сын. Этого мальчика зовут Казахстан. - Да пошёл ты. Не верю тебе. - Это моё имя! - легко согласился Каз, широко улыбнувшись. - Моя мама меня так назвала. Я вспомнил своё имя. - Чё, реал? - нахмурился Советский в исконном недопонимании. - Значит, ты Казахстан? Ну ладно, раз уж сам себя таким считаешь, то всё ок. - Я слышал, у вас мало продовольствий. Я принёс вам их, - решая принять участие в жизнедеятельности своего сына, РИ встал, стараясь держаться на ногах, взял с собой сумку и подошёл к столу. Он же за этим пришёл первостепенно. Но что-то пошло не так, все планы сбились, ожидания подорвались, и всё стало куда лучше. Он увидел Казахстана. Живого ребёнка. Он жив. Он ходит, говорит, мыслит, думает, улыбается. С ним всё более, чем замечательно. Он жив. Он живёт. Бедное, бедное дитя. Обворожительное, милейшее, самое очаровательное создание. Солнышко. Лапочка. Милашка. Такие мысли допускал в своей мозговой корке империалист. Ему было неуютно от себя же. Ведь сегодня он впервые произнёс имя этого мальца. Впервые в жизни произнёс его имя без брезгливости и отвращений. И смеет думать о нём не в ненавистном и предвзятом плане, а с теплотой, душевной жарой, сердечной ласкою и доброжелательностью. Он увидел в этом чаде те черты и замашки, на которые раньше не обращал внимания. Его вид, вид этого живого, счастливого мальчика растопил ледяной айберг, глыбу бесчувственных осколков. - О, сладкий пирог! - восхитился Казахстан, когда монархист стал выкладывать на стол множество сладостей. - Нет! Бать, ты чё, издеваешься? Я ж сказал – никакого сладкого! Хватит его уже подкармливать! - Но он всего лишь ребёнок. У него должно быть счастливое детство. Пусть кушает. - Да ладно? «Он всего лишь ребёнок», «у него должно быть счастливое детство», - сам себе возмущался от досады коммунист, убийственным взглядом сверля отца. А он ребёнком не был? У него не должно было быть счастливого детства? Во, как круто его отец переобулся. Сам своего сына лупил, детство отобрал, а сейчас... Хотя, кто знает? Может, он и вправду изменился? Каждый человек имеет право на ошибки, не так ли? Но это самая ошибка испортила кому-то всю жизнь. Для кого-то это – просто ошибка, а для кого-то – неизлечимая травма и навсегда поломанное ментальное здоровье. - Ну, нет, Казахстан, - Союзу произносить имя своего малыша было немного непривычно, но раз уж сам подросток не возражает и наоборот, стремится, рвётся к своей идентификации, нужно входить в режим. - Никаких тебе сладостей. Ты забыл, сколько конфет съел на прошлой неделе? Зубы заболят, придётся идти к врачу, а пойдёшь ли ты? Старший русский, самый взрослый из всех присутствующих, присаживался за стол, вслушивался в беседу между этими двумя и втайне умилялся необъяснимо красивой внешностью мальчика. В мать пошёл. Точно похож на Казахское ханство. Очень удивительная, изумительная внешность, настоящий красавец, «невестам на расхват». И глаза богатые, блестящие, искристые. Такие были и у Казахского ханства когда-то. Интересно, что же будет, когда она узнает о том, что её дитя жив? А когда встретится с ним? Она расплачется от счастья. Нет, не расплачется. Разревётся, разрыдается, не сможет поверить ни себе, ни окружающим. Скорее бы немного оправиться от временного недомогания и отвести ребёнка к матери. Лицезреть на этот момент. Стоять в сторонке, слушать трепетные возгласы и наблюдать за материнской нежностью, которая будет перебиваться рефлекторными, автоматическими, непроизвольными истерическими вскриками и возгласами. Скорей бы. - Но у меня же зубы не болят. - А заболят. - Нет, не заболят. - Заболят. - Не заболят! - От слишком много чё сладкого зубы всегда болят. - Но у меня ещё никогда не болели! А значит, не заболят! - Заболят! - Зачем Вы так говорите? Вы что, хотите, чтобы у меня болели зубы? - голос у этого малыша просто ангельский. Звонкий, заливистый, как журчание весеннего ключа, как плавная былина летних соловьёв на опушке леса, как у самого настоящего ребёнка, маленького мальчика. Слушать – одно удовольствие и сладостное упоение для ушей. Неизгладимое впечатление создаёт. Не человек, а что-то идеальное. - Конечно, нет! Ты чё? Но когда ешь много конфет, то обычно, болят зубы. - Но у меня не болят. - Но заболят же когда-то? - Но я же себя хорошо чувствую! - Ну ты чё, блин? Это для здоровья вредно. - Нет, это очень полезно, конфеты приносят счастье! Казахстан болтал ножками, сидя на высоком стуле, и попивал чай. Как сказать – попивал? Яростно спорил со взрослым, интенсивными умениями и горячей непокорностью отстаивал свою точку зрения, ведёт бурные дискуссии и дебаты, где роль судьи играет Россия. «В мать пошёл, - размышлял последний, слушая этот бессмысленный конфликт. - Точно в свою мать пошёл. Что та спорит, что этот. Матерь Божья, две капли воды, это сущая правда!». - Конфеты ты есть у меня не будешь. - Буду! - Казахстан, подожди, - решил всё-таки вклиниться в поток юношеской разгорячённости РИ, мягко притронувшись к локтю казаха, аккуратно положив на него свою подрагивающую руку. - Позвольте, пожалуйста, и мне слово вымолвить. - Молви, молви. Вон, лучше скажи этому оболтусу, чтобы так много сладкого не ел! - коммунист налил себе чай и с широким грохотом сел за стол к двоим. - Я не об этом. Я всё же не могу спокойно жить у себя, когда ты, мой дорогой сын, вместе с ребёнком живёшь в этой собачьей конуре. - Нихера се ты оскорбил мою лачугу и мой ежедневный труд. Бля, спасибо. От души, бать, - равнодушно, легонько прищурился глазами младший русский, разворачивая пакет с различными вкусностями. - Союз, пожалуйста, будь так любезен, выражайся более лаконично. Ребёнок же сидит здесь. - Да поху... Ой! - вовремя отдёрнул свою вредную привычку СССР, в миг ударив себя по губам. Российская империя выглядел более расслабенно, сдержанно, бесстрастно. Не показывает эмоции. Старается отойти. Каз, который тысячу раз в день слышит подобного рода нецензурную брань, с забавным любопытством глянул на старшего. Слышит он, слышит. И некоторые словечки даже запомнил. Аристократу в этом тесном помещении находиться было донельзя некомфортно. Его отовсюду сдавливало, причём не сами ничтожные размеры каморки, а серые цвета, вернее – их абсолютное отсутствие. И ведь так живёт почти всё население на его землях. Это так угнетающе и жестоко. Но Советский Союз – его родной сын. Казахстан – родной сын Казахского ханства. Эти оба ребёнка обязаны вернуться в родительские гнёзда. - Сын, я хочу, чтобы вы переехали во дворец. - Нет! Никуда я не поеду! И тем более своего малыша тебе не отдам! - Сынок, это не твой малыш, - ласково улыбнулся славянин, с нетерпеливой, отцовской влюблённостью смотря на Каза, от которого невозможно было отвести глаз. Живой Казахстан. Живой. - Мой. - Когда-то у тебя появится твой собственный ребёнок. Но Казахстан – не твой. Казахское ханство должна с ним встретиться, понимаешь? Отпусти того, кто твоим не является. - Я тебе не верю. Вот придёт сюда сама Казахское ханство, самолично мне в глаза как скажет, мол, мой сын, отдай мне, братан, тогда и отдам. А тебе конкретно доверия нет. Услышав эту издёвку, прозвучавшую как вполне себе обоснованный аргумент, империалист задумался. Идея хорошая. Тоже как вариант. Если Совет брыкается, сопротивляется и не хочет отдавать ребёнка сам, тогда надо саму ханшу привести сюда. И всё будет хорошо. Не зря говорят: «Если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе». - Прелестно, сын. Сегодня же, или в крайнем случае, завтра я приведу её сюда. - Вот и харе. Только её словам я и поверю. - А я хочу дворец посмотреть, - поедая вторую плюшку, встрял в накалённую беседу маленький кочевник, который до этого момента просто сидел и с непонимающим весельем всё слушал. Русские угомонились и удивлённо посмотрели на малыша. Один русский – ошеломлённо, другой – с неожидаемым предвкушением. Ясно, кто и с какой реакцией. - Конечно, Казахстан, - Россия шелковистыми движениями провёл своей ладонью по всей руке мальчика, остановившись у его ладони, бережно сминая её, сжимая детские пальчики. - Я могу тебе это устроить. Если ты очень хочешь пойти со мной во дворец. И если тебя отпустят. - Да, да! Хочу, хочу! - громко вскрикнул Казахстан, с рьяным требованием и зверским ликованием обращаясь только лишь к коммунисту. К Союзу. Ведь чтобы посмотреть на дворец, нужно вымолить разрешение у своего, можно сказать, дяди, воспитателя. А это он уладит. - Дядюшка, ну пожалуйста, пустите! Я очень хочу посмотреть на дворец! Пожалуйста! Пустите! Я хочу! Хочу! Хочу! Хочу! Хочу! - Оте-ец, - загробным тоном скорбно протянул Совет, прекрасно понимая, что гиперактивный подросток не угомонится, пока не добьётся своего. - Ну-ка поведай мне. Ты это щас специально сказал ему, чтобы спровоцировать? - Пожалуйста! Ну, дядя Союз! Ну давайте пойдём во дворец! Хочу! Сегодня! Пожалуйста! - На что спровоцировать? - дабы каким-то боком спрятать озорную ухмылку, русский стал стремительно и тщательно пить свой чай, не в силах сдерживать себя. Механизм он завёл специально. У его сына не останется ни сил, ни нервов, ни шансов бороться с этой маленькой реактивной бомбой, взрывоопасной штучкой. - Ты же знаешь, что этот чертёнок щас просто не заткнётся и не успокоится! - Правда? Что ты, сынок, я слыхом не слыхивал. Я не знал. Откуда ж, сынок? - глаза русского выглядели лукаво, саркастично. Специально решил так сделать, ведь такой сладкой печеньке в виде Каза отказать невозможно. Это уже с первого взгляда понятно. - Хватит издеваться надо мной, блядь. Зае... Достали вдвоём! - Сынок, прошу, потише с такими грубыми изречениями. Здесь рядом сидит ребёнок. Если он будет знать и, не дай Господь, произносить такие слова, ситуация будет очень некорректной. - Да он и так знает, как я болтаю, уже привык, - коммунист устало взглянул на кочевника, который буквально горел пламенным огнём, желанием прогуляться по этому злосчастному, душному городу и посмотреть на дворец. Да и, ругался матами мужчина сейчас тоже не от истинного гнева. Как же можно разбрасываться столь чертовскими словами на такое дитя? - Ну, пожалуйста, ну, дядюшка! Пожалуйста! Отпустите! - Ой, бля, достали! - уже в который раз выругался мужчина, мечтая произнести слово «покруче», но правда, нельзя. А то, что будет, когда ребёнок воссоединится с матерью и по незнанию сказанёт такие фразочки? Страшно и представить последствия. Везде, куда бы ни приходил его отец, нарушаются покой, тишина и мирный уют. Благо, на улице хорошая погода, пахнет сиренью, поэтому младший русский, захватив с собой кружку с горячим чаем, встал из-за стола. Во дворе допьёт чай и домик на дереве достроит, а эти балбесы пусть вдвоём здесь сидят, раз уж так дружны. - А погулять? Дядя Союз, а погулять пойти? А дворец посмотреть? - крикнул Казахстан своим звонким, требовательным тоном, когда мужчина уже подошёл к входной двери. - Так, знаете, что? Идите вы вдвоём знаете, куда? Вот, ты! - СССР указал на РИ, ткнув в него указательным пальцем издалека. - Идёшь туда, куда был раньше послан. А ты, - потом русский указал на маленького мальчика. - За непослушание сейчас в угол пойдёшь. В очередной раз выдав всем распоряжения по достижению их местоположения, Советский просто вышел из дома, не побоясь своего безумного отца оставить с ребёнком одних дома, в уединении. Здесь последний в полной безопасности. Ему не о чем беспокоиться. - А ставить детей в угол нельзя, потому что это нарушает их личное пространство и право на самовыражение! - с разбегу отдёрнул своего воспитателя казах, да только поздно – от него и духа не осталось. Россия удивлённо взглянул на этого маленького оппозиционера. Какое же грамотное изречение он выдал сейчас. - Нет, Казахстан, ты точно в свою маму пошёл. Такой же неугомонный и вредный. Прямо две капли воды похожи, ну надо ж так! - славянин восхищённо улыбнулся, продолжая смотреть на живого мальчика. - Интересно, это она тебя такому научила? - Научила чему? Я не помню её, - невинными глазками стрельнул казах, допивая свой тёплый чай, разбавленный холодной водой. - Не помнишь? - тут-то Российская империя и нахмурился в негодовании. Ведь даже если так посудить, то мужчина столько много раз упомянул о его матери в разговоре, а Казахстану как-то безразлично было на это. Действительно. Монархист только что задумался об этом. Ему разве не хочется увидеть свою маму? Он же её так любит. Почему такой спокойный? - Да, я ничего не помню. Мне сказали, что когда я грохнулся, я память потерял. Потому что я ничё не помню. - Память потерял? Казахстан, ты что, свою маму не помнишь? - Чуть-чуть. Некоторые моменты из детства. Но я не помню даже то, как грохнулся с высоты. «Это я – твой убийца», - мысленно произнёс империалист. Он не ожидал появления подобной мыслишки в своей мозговой корке. Как будто кто-то за него произнёс эти фразы. Будто это не он, а дух правосудия просыпается в нём, становясь мощнее, сильнее, могущественнее. Но Каз не должен знать о том, что в данный момент сидит за одним столом со своим убийцей. И Союз не должен знать о том, что приютил здесь убийцу. Никто из этого окружения знать пока ни о чём не должен. До тех пор, пока сын не воссоединится с матерью – раскрывать тайну слишком опасно. - Казахстан, то есть... Ты хочешь сказать, что ничего не помнишь? Ты потерял память? - Да я только недавно говорить научился! - высматривая привередливого взрослого в окне, подросток втихаря стащил сладкую конфетку. - Говорить недавно научился? Как это понять? - ситуация совсем зашла в тупик. - Я молчал всё это время, пока очнулся. А очнулся я где-то... В другом месте. Не помню. - У Пруссии. Это я знаю, - славянин неожиданно вспомнил о том, что его связывает с этим бесчеловечным германцем. Он резко вспомнил письма и доброжелательные, психологически скрытые угрозы в них. Он послал ему только один ответ. А на все остальные – молчок. Это может обернуться не самыми светлыми последствиями, ведь короля можно и вывести из строя. - Ты даже своего имени не помнил? - Не помнил. - Свою маму не помнишь? - Ну, так, чуть-чуть. Немного. Некоторые моменты. - А... Меня не помнишь? Казахстан, что до этого с беспроблемным спокойствием кушал и пил чаёк, замер. Остановился во времени и застыл, медленно переведя немой взгляд на старшего русского. Конечно, он вспомнил Россию. То, как он кричал на него. Ругался. Почти бил. Закрывал в тёмных, холодных, страшных помещениях. Пинал. Не пускал к матери. Злобно смотрел. Он всё ещё помнит его злые глаза, которые искрились огненной яростью, неприязнью и какой-то укротимой тоской, грустью. Но сейчас у старшего очи подобрели. Они стали добрее, нежнее. И по-прежнему унылы, задумчивы, глубоки. Но добрее. Как будто бы он – самый верный человек на свете. Россия – надёжный друг. Ему можно доверять. - Вас помню. - Ох, Боже, - РИ склонил голову, закрыв лицо ладонями. Его зло и вред никогда не исчезнут из детского сознания. Это очень травматичный опыт. - Казахстан, солнышко... Прости меня, пожалуйста. За всё то плохое, что я сделал тебе. Прости меня. Я был очень плохим. Пожалуйста, прости, мне очень жаль, пожалуйста. Услышав всё это, Каз сначала изумился повороту событий, но после, понимающе улыбнулся, почти засмеялся. - Да ничё страшного! Я Вас понимаю. Я правда иногда очень плохо себя веду. Не переживайте, аға (дядя)! Я на Вас совсем не злюсь! Всё хорошо! - Нет, правда. Прости меня. Я совершил грех. Мало того, что издевался над тобой, обижал, так ещё и уби... И обманываю тебя сейчас, - последнее предложение он неслышно прошептал. Ребёнок – чистая душа. Он не злопамятный. Он – самое милое, неопороченное и доброе существо на свете. Всё плохое забывает. Ещё не извращён мерзкой гнилью падшего общества. Какой же он светлый человечек. - Да я не обижаюсь на Вас! Вы стали добрее. И ещё, благодаря Вам, я пойду сегодня гулять! - Не совсем уверен, что это случится. Внезапно, склеенное окно, находящееся на стене прямо напротив стола, резким махом распахивается вовнутрь дома. В помещение с гулом и холодом залетел режущий ветер, что заставил маленькие, грязные, порванные занавески развеяться, потрястись над столом, а некоторые чашки, кружки, стаканы и коробки так и перевернулись под напористым натиском сильного сквозняка. Окно открыл Советский Союз. Он словно издалека услышал то, что ему не нравится, и пришёл сюда для того, чтобы высказать свою точку зрения, со всеми перессориться, всем запретить, всех послать и, взмахнув плащом героя, скрыться в потоке ураганного вихря в неизвестности. - Боже, - ещё ничего не поняв, аристократ принялся автоматически приводить порядок на столе в то время, пока ребёнок только лишь посмотрел в окно. Знакомая ситуация. Довольно привычная. - Казахстанчик, допивай свой чай и дуй на улицу, - младший русский засунул свою голову в окно, оказываясь ею в доме, созывая за собой своего подопечного. - Домик на дереве – чья прихоть? Твоя, а не моя. Поэтому быстро на улицу. - Хорошо! - ликованно захватив с миски ещё две печеньки, Каз резво спрыгнул на пол и энергично выбежал во двор. СССР, не обращая внимания на отца, просто безразлично закрыл окна обратно, остановив это мощное дуновение ветра. Российская империя остался в доме один. Ему даже не дали возможность высказать свои эмоции и слова, извиниться по-нормальному, смягчить острые углы ошибок. Но видимо, маленькому и неопытному дитя это особо и не надо. Не стоит мусолить одну и ту же тему, когда всё решено. Дальше, что ему надо делать – выполнять обещания своими истинными поступками. В доме повисла тишина. Весёлые звуки, непрекращающиеся громкие говоры только доносились со двора. Лето кипит в самом разгаре. Такая атмосфера не позволяет сидеть на одном месте и манит за собой. Невозможно усидеть на одном стуле, пока снаружи раздаются такая шубутная суета и счастливый детский смех. Поэтому, допив чай, а после него – холодную кипячённую воду, решил на улицу выйти и сам РИ. Больно уж интересно посмотреть, чем заняты их сыновья. Они так сдружились. Кажется, у Союза просыпается отцовский инстинкт. - Ты будешь хорошим отцом, - мягко улыбнулся монарх сам себе, прекрасно слыша нотки дружелюбных отношений между взрослым и ребёнком даже здесь, в воздухе, в доме. - Гораздо лучше, чем я. Стоило империалисту встать, у него закружилась голова, в глазах потемнело, уровень гемоглобина упал, и сам мужчина пошатнулся, еле как предотвратив падение. Бурлящая кровь ударила адреналином в головной мозг. Стало тяжелее дышать. Он слышал течение крови в самых жилках. Кажись, он всё ещё не оправился от шокового состояния. Хоть он уже и провёл с Казахстаном несколько бесед, уже точно убедился в его существовании и опровержении факта смерти, всё равно всё это как-то слишком странно, непривычно и неприятно. Осознавать то, что он – живой. Выжил. Это так дивно. Разговаривает со всеми. Неужели, всё это время СССР знал Казахстана, возился с ним, воспитывал? Он даже самолично встречался с Казахским ханством, пока та не знала, что у коммуниста её сын, живой, здоровый и невредимый. И просил он одежду и еду не для какого-то там ребёнка, а как раз для него, для пропавшего дитя. Всё это так чудно осознавать. Он всё ещё в удивлении и оглушении. Всё это время ветвь сюжета кружилась вокруг одной и той же оперы. Они все могли встретиться и воссоединиться гораздо раньше. Это непосильно. Это невероятно. На улице на Россию никто внимания и не обращал. Сыновья были заняты строительством какого-то домика на дереве. Погода была просто прекрасной. К счастью, уже не такое знойное пекло, как это было лет сто назад. Чуть прохладнее, свежее, лучше. Ханше такая погода бы очень понравилась. Она же сейчас во дворце одна, оставленная под попечительством его слуг. Агне-то славянин доверяет, ей есть вера, а вот этому «придурошному пройдохе» Александру доверия никакого нет. Хоть бы с ней всё было хорошо, и всё обошлось без всяких приключений и бед. Только вот одна проблема – ему сегодня слишком плохо. Сможет ли он дойти до дома благополучно и до вечера? Может быть, он вообще здесь мешает. Но вопрос более значимый – как помочь семье сойтись? Союз Каза не пускает. И это огромная помеха. - Можно я туда залезу? - слёзно просился второй, прыгая у дерева внизу, пока коммунист находился как раз на постройке, доделывая свои дела. - Не-а, нельзя, - вскрикивал тот сверху, проверяя конструкцию на прочность. - Ну почему? Я хочу уже на дереве жить! - Вот дострою, и всё тебе будет. А пока нельзя. И не надо со мной спорить. - Чё-что Вы говорите? - Я говорю: пока не дострою, нельзя! - Что? Я вас не слышу! - Я говорю: нельзя! - Я не слышу, что Вы го-во-ри-те? - Ой, да иди ты! В силу большого расстояния создался своеобразный звуковой барьер. Никто никого не слышал. Умиляясь этой мирной сцене и доброму полуконфликту, РИ подошёл к дереву, к мальчику, всматриваясь вверх. Солнце било в глаза, так что всё построение рассмотреть было сложно, но издалека домик казался очень даже неплохим, полноценным, красивым. Ребёнку на радость. Последний перестал капризничать и встал прямо, как только их гость подошёл к дереву. Большое, высокое дерево, толстый, плотный, твёрдый, могучий ствол, раскидистая крона с пышной листвой. - Чем это вы тут занимаетесь? - любопытно спросил русский у маленького казаха. - Мы строим домик на дереве. - Ничего себе, как это интересно. Ты будешь там жить? - Да, я туда переезжаю. Это будет мой новый дом. - Надо же, как это здорово. Какие вы здесь молодцы. Очень красивый домик получается. - Па, если ты пытаешься этими милыми разговорами завоевать моё доверие, то даже и не мечтай. С ребёнком ты никуда не уйдёшь, - каким-то магическим образом услышал содержание беседы коммунист, отвлёкшись от своей увлекательной работы. - Сынок, я даже не... Эх, - мужчина нервно вздохнул. - Сынок. Пожалуйста. Это я всё делаю не ради себя, а ради Казахстана и Казахского ханства. Мать должна увидеться со своим сыном. Если ты препятствуешь этому, то больно ты делаешь не мне. Прошу тебя, пойми меня. Я очень надеюсь на твоё взаимопонимание. Сверху никакого отклика не послышалось. Даже реакция была неизвестна. Только раздражённый вздох и затишье. Совет стал спускаться по вдолбленным в кору лесенкам вниз, к земле, чтобы переговорить на такую серьёзную тему с отцом лично, с глазу на глаз, а не перекрикиваться с высоты. Казах, с интригующим желанием смотря на свой домик, так и жаждуя попасть туда прямо сейчас, всё ж таки отбежал в сторону, отодвинувшись на задний план развилки действий. - Тебе опасно доверять детей, отец. Я ни за что в жизни не отдам тебе этого мальца, ясно? - Сынок, повторяюсь. Этим ты причиняешь боль не мне. А своей... Почти что матери. Тебе её не жаль? Тебе не жаль мать, которую разлучили с ребёнком? Тебе не жаль мать, которая верит в ошибочную смерть своего дитя? - Конечно, жаль, но и поверю я только лишь ей, а не тебе. Я ж тебе тоже уже тыщу раз говорил, вот придёт она сюда сама, вот узнает Казахстан её, тогда и поверю. - То есть, ты отдашь ребёнка, если Казахское ханство придёт в ваш дом? - Ага, - обливаясь потом от тёплой жары и кропотливой работы, Совет закатал рукава кофты ещё выше, понимая, что такой возможности, как принять освежающий прохладный душ и переодеться в чистые вещи, у них дома нет. - Что ж, прелестно. Тогда не уходите отсюда никуда в ближайшие дни. Я приведу её к вам сюда. Только пообещай, что не обманешь? - Пф, я?! Обмануть?! Я чё, тунеядец что ли какой-то придорожный, чтоб обманывать, да? Ну не, я как ты не поступаю, батька, так что... И вообще, отсюда мы никуда не уходим. Всегда здесь и ни ногой. Приходите в любое время, как говорится, но только не ты. - Хорошо. Завтра всё решится. А сейчас мне пора домой. Пойду-ка я к себе. Покорнейше благодарю за радужный приём, за хлеб, соль, завтра мы ещё обязательно увидимся, - стоило РИ попрощаться и сделать пару шажков к выходу, он ощутил резкое сокращение в левом районе грудной клетки. Сердечко опять прихватил болезненный приступ. Схватившись пальцами за ткань одежды, почувствовав, как толчок крови хлестнул по лицу изнутри, прямо как алкогольное воздействие, он, чуть не упав, облокотился рукой о слабую калитку. Было невозможно двигаться и идти. - Бать, чё с тобой? - это заприметил коммунист. Его родителю и вправду нездоровится. Он изначально, когда только очнулся, выглядел очень бледным, побелевшим и отстранённым. Когда он прикасался к Казахстану, то даже подросток ощутил, насколько холодны и неприятны были пальцы взрослого. Конечно, не каждый день убиваешь детей, а спустя время видишь их живыми и здоровыми. Это ментальный шок. Почти шрам на душе. Особенно для верующего человека. - Слушай, останься-ка ты тут, у нас, до утра. В таком виде ты до своего замка уж точно не дойдёшь, - реально обеспокоившись состоянием своего непутёвого, но всё же, родителя, Советский подошёл к Российской империи и стал принимать попытки утянуть его к себе, в дом. - Нет, сын, не стоит. Мне срочно нужно домой. Я обещал не задерживаться. Главное – вещи я вам принёс, Казахстана живым увидел, не надо, я дойду. - Ну да, дойдёт он. Упадёшь по дороге и сдохнешь ещё раньше времени, никто и не заметит. Останешься тут до утра, - сын подхватил болеющего родителя под руку, перекинув её себе через плечо. - Волнуешься обо мне? Советский умолк, с прикинувшимся осуждением взглянув на своего гостя. Волнуется. Да, ненавидит, обижается, но волнуется. Но никогда в жизни не признается в том, что тот, кого он возненавидел сильнее всего на свете, вызывает в нём светлые чувства и даже тревогу. Особенно этому самому человеку. Никогда. Ни за что. Не будет унижаться. Поэтому он промолчал, продолжая идти к дому. Аристократичную душу не унять. - А я не услышал ответа. Ты же ненавидишь меня, - империалист слабо улыбнулся, с отцовской любовью и победоносным разоблачением смотря на растерянное, тяжёлое выражение лица своего чада. - Я тебе такого никогда не говорил. Но просто если твой нищий народ узнает, что я допустил твоей смерти, смерти их великолепнейшего, уважаемого, многоуважаемого, переуважаемого господина, кому худо будет? Не, пап, сегодня ты будешь с нами. А то вижу ж, стал белым, как ваще не знаю чё. Подохнешь в такой момент. - Хорошо, Союз. Я тебя понял, - счастливый мужчина, с тщательным трудом скрывая своё искреннее польщение, перестал спорить. Да не ненавидит СССР своего отца настоящей ненавистью, не ненавидит! Он просто скучает по старому ему, нормальному, заботливому и нежному, только и всего!

***

Наступила ночь. Троица легла спать. Комнатушка, в которой и происходило главное действие, была настолько тесной, маленькой и некомфортной, что старшему русскому стало безумно стеснённо. Чувствуешь себя зажатым во всех смыслах. Не то, что его дворец. Коммунист предложение империалиста о полном переезде во дворец со всеми удобствами принимать отказывается категорично, наотрез. Даже слушать подобного рода советы не желает. Ему лучше жить за чертой бедности, чем за чертой моральной смерти. Совет, как и обычно, уж и подавно спал. Спал он на довольно просторной кровати, находящейся в дальнем углу комнаты, подальше от окна, куда лунный свет почти не достигал. Казахстан тоже занял своё законное место: он любит спать у окна, на месте стола, на раскладушке. Потому что у этой раскладушки основание – металлические пружинки, похожие на батуты, на которых ночью «прикольно» бесшумно подпрыгивать. Российской империи занесли такую же раскладушку. И случилось так, что эти двое ночевали близко друг к другу. Так и ночевала троица. Коммунист, хозяин дома, бесспорно, давно «дрыхнул», отвернувшись к стене. Один только РИ не мог уснуть. Дискомфортно было почевать на этих нечеловеческих условиях. Он заскучал о своих царских покоях. - Дядя, - неожиданно отвёл славянина от грузных размышлений маленький казах, который, оказывается, совсем не спал. - Что, малыш? Ты чего это, не спишь что ли? - улыбнулся монархист этому милашке, который подполз к нему. - Не хочу. Я просто хочу на домик, который на дереве. А мне не разрешают. - Думаю, когда домик достроят, то ты обязательно сможешь туда забраться и играться там, - радуясь такой сложившейся, уютной обстановке, славянин настроился на мирные ночные посиделки. Он сидел на раскладушке, облокотившись спиной о стену, согнув колени, укрыв ноги одеялом. Каз лёг на свою кровать, на живот, накрывшись своим сереньким одеялком и с горящими глазками уставился на гостя. - А как выглядит дворец? - Дворец? Ну, он очень большой и красивый. - Я хочу там побывать! - Тшш, - Россия прикоснулся указательным пальцем к своим губам, по-доброму веля мальчишке разговаривать тише, потому что хозяин дома спит, а кочевник невзначай расшумелся. - А я слышал, что Вы знаете мою маму. Это правда? Их шёпоты растворялись в дремучей, сонной атмосфере маленького, бедного, разваленного, но гостеприимного домика. - Да, Казахстан. Я знаю твою маму, - губы мужчины самопроизвольно дрогнули в нервной улыбке. Он обещал вернуться в скором времени, а в итоге что? Остался на целую ночь. Пусть с ханшей всё будет хорошо, и никаких злых происшествий не будет. Всего лишь одни сутки, что может случиться с ней? Скорее всего, для неё это – манна небесная, отдохнуть без назойливого русского целый день. Сладкое одиночество. Каз по-детски улыбнулся своей хрустальной, блестящей улыбкой. Он похож на ангелочка. - А расскажите мне о ней побольше. Просто я её плохо помню. - Рассказать о твоей маме? - Да, - мечтательно вздохнул ребёнок, чувствуя, как начинает сильно скучать по родной, любимой родительнице. - Какая она? РИ с опаской взглянул на своего сына. Тот вроде спит. Отвернулся к стене. Слышится его сопение, видится дыхание. Точно должен спать. Ничего личного слышать не должен. - Твоя мама... - Россия облокотился головой о стену, уставившись в никуда. Сердцебиение стало чуть напряжённым. Кровь зациркулировала хлеще. Нужно описать ребёнку его маму. Казахское ханство. У русского всплыл в голове её образ. Причём, не только внешний, а сам её характер, душа, внутренний мир. - Твоя мама – самый лучший человек и самая потрясающая женщина, которую я когда-либо встречал и знаю, - после этой реплики, которую он впервые выдал вслух, сам себе, рассказчик ощутил, как запылали его щёки. Какое счастье, что ночью этого не видно. И никто не видит его смущения. Казахское ханство такая благородная. Изящная. Она... Она изумительна. Не так ли? - Твоя мама очень сильная. И очень смелая. Она очень умная. Она божественна. Она очень талантлива. Всё умеет. Он стал ненароком перебирать в тайнике воспоминаний самую драгоценную кладезь. Моменты, которые объединяли русского с казашкой. Смущение становилось обильнее, гуще, толще. Как будто не алый румянец, а плотный слой пудры ложится на его лицо. Приятное, странное покалывание принялось легонько зудить кожу, как укусы мелких блох. Он вспомнил то, какая же азиатка бойкая, огненная, самоотверженная воительница. К сожалению, он сломил её. И она ослабла. Она больше не такая героическая, как раньше, и это так угнетает. Это так грустно. Стоит ему мысленно сооружить её солдатский образ, как она бесстрашно берёт меч, окрыляет всех своим отважным взглядом, в зрачках которого бурлит непокорная кровь волевого, свободолюбивого кочевого народа, он не может устоять на месте от смертельного передоза пылких эмоций. Хочется кричать в подушку. Невозможно сидеть на месте. Вспоминает он, как эта воительница сражается. Какими превосходными, боевыми навыками и непревзойдённой военной тактикой обладает. Какой отточенной грацией владеет. Какая она великолепная. Какая могущественная. Утончённая мастерскими железными способностями, изворотливым умом. Какая целеустремлённая, амбициозная, пылкая, страстная. Лучшая из лучших. - А дальше? - со скукой вздохнул Каз, которому надоела эта тоскливая тишина. Не понимает он, в каком влюблённом экстазе находится мужчина, который не может отойти от эйфорийного аффекта. Её невозмутимый образ. Она – Богиня. Рыцарша на белом коне. Такая сильная. Её взор, её глаза – это то, что не придать описанию. А сейчас какая она? Слабая. Уставшая. Измученная. Сломленная. На неё, честно, смотреть страшно. Она выглядит, как психически больная, это нельзя отрицать. Погибшая. Мертвецкие очи тысячелетней рабыни. А какой она была раньше? Независимая. Вдохновляла всех своим непокладистым духом. Как вечный огонь, который горит и полыхает даже в самую суровую зиму. - Ну, дядя! Что Вы остановились? А дальше-то что? Какая она ещё? Расскажите о ней побольше! - Она очень справедливая, умная, отзывчивая, чуткая, рассудительная. Часто холодная и очень серьёзная. Всегда заступается за слабых. Не боится вступить в драку. Для неё самое главное – это благополучие народа, людей, мир и чистое голубое небо. Не важно, кто бы перед ней ни находился, но она готова принять на себя бой, лишь бы восстановить честь, справедливость и достоинство. Какой бы ценой ей это ни обернулось. Но она готова. Не жалеет себя. Непокорная. Она неукротимая. - Что значит «неукротимая»? - Её невозможно победить. Она непобедима. Ей и защитник не нужен. Она сама себе и защитница, и добытчица, и просто хранительница очага. Она всё может. Она никогда не сдаётся. Она благоразумная. Она... Просто... - Она очень добрая! - с трепетным восхищением воскликнул Казахстан, испытывая неподдельную гордость за свою маму. Что именно эта женщина является его матерью. Он безумно горд быть её сыном. Пусть он и не помнит её, воспоминания расплывчаты, маревны, но они есть. И ему нравится быть ребёнком этой женщины. - Да, Казахстан, очень... Она умнее всех людей. У неё слишком прогрессивные взгляды. Она будто из будущего пришла. Я бесконечно восхищаюсь ею. Я благодарен ей за всю её поддержку. За помощь, которую она оказывала мне. - Да, моя мама очень нежная и ласковая. Я помню, как она меня обнимала и целовала. Это было так здорово! - Да, я тоже это помню, - ненароком всплыл перед ним и Тот Самый Год, когда такие ласки и нежности девушка доставляла ему. Так хочется прижаться к ней снова. Обнять. И всё остальное. - Я скучаю по ней. - Я тоже, - рассказчик тягостно вздохнул. Так хочется всё это ощутить повторно. Пропустить сквозь себя. Её нежные руки. Которые могут одновременно и сражаться, держа любое оружие, разрывать плоть врагов на куски, и напитывать уставшее тело энергетикой, давать росточки на жизнь, одаривать перьевой мягкостью и созидать. Её голос. Как божественное звучание миловидной арфы. Её прелестные очи. Как два бездонных океана. Прозрачная вода этих океанов может отражать как бархатные шелка, означающие смирённость и женскую любовь, так и голые скелеты тех врагов, которых она безжалостно убила во имя своего достоинства, чести народа, праведности, суверенитета. Но только РИ всё испортил. Сломал. Сорвал чудесный цветок. Затоптал в землю её огонёк. Очернил своего светлого ангела. Как он жалеет об этом. Как скучает по ней, старой, прежней, то есть – по её настоящей личности, истинной натуре. - А ещё, моя мама такая красивая, - тихо посмеялся Каз, зажав рот ладошкой. - С этим не поспоришь. Она до невозможности красива. Она... Безупречна, - русскому стало серьёзно плохо. Он на взводе. Он всполошён, стоило ему вспомнить её дух. Не хватало ещё и о внешности думать, чтобы в конец добить себя. - Ну, вот. А говорил, что не влюблён, - Совет резко разворачивается от стены ко всей сцене и уныло мотает головой, смотря прямо на отца. - Союз?! Ты что, тоже не спишь что ли? - взнегодовал славянин. - Не-а. - Ты что? Почему? - Как тут уснуть с вашей-то болтологией? Кстати, интересный рассказ, я б послушал дальше. - В смысле... - монарх подавился собственной слюной. Всё это время, всё, что он сейчас рассказывал, услышал Советский Союз. Его сын! Откуда ж РИ знал, что вокруг него подстроили такой злодейский заговор? Сын услышал то, о чём и ведать не должен. То, что империалист так рьяно отрицал в бешенстве с пеной у рта перед ним, сейчас было добровольно сказано им и свободно вылилось наружу, как готовый ужин, как открытая книга, написанная в упрощённом издании. - Вы издеваетесь? - в неверии усмехнулся Россия, со страхом и сожалением к себе осматривая происходящее вокруг. - А чё я опять такого сделал? - Ты меня подслушивал. Ты поступил очень нехорошо. Сын, я тебя таким не воспитывал. - Тебя твой отец обманщиком вроде тоже не воспитывал, не? - Вообще не понимаю, о чём ты сейчас говоришь. - Бля, бать, проснись нахер! Всё в твоей власти, а ты страдаешь вселенской грустью! - Боже мой. Казахстан просил рассказать о его маме, потому что он мало что помнит о ней, я сделал это. Что не так? Что я ещё должен был сделать? - его голос заметно изменился, а багровый румянец с лица так и не исчез. Жар усиливал свою концентрацию. Он не мог перестать думать о Казахском ханстве. Не мог забыть её. Он видит её каждый день и так, вживую. Но из мыслей она так же не уходит никуда ни на минуту. Особенно сейчас, стоило ему завести застывший механизм и насыпать пуд соли на затянувшийся шрам. - Ну смотри. Можно рассказывать факты, а можно выражать своё мнение. Слова типа «она сильная», «для неё мир превыше всего» являются фактом, да, я согласен. Но слова типа ой, я так восхищён ею, она так божественна, она так прекрасна, я так люблю её, я так благодарен ей – это твоё личное мнение, - коммунист хитро усмехнулся, так и жаждуя разоблачить своего каменного отца. Чтобы его твёрдая оболочка треснула, а затем разбилась вдребезги. Дать бы ему какую-нибудь эдакую сыворотку правды. Жаль только, что такой не существует. - Я... Я... Я этого не говорил... - Ой, ну надо же, конечно. Э, Казахстан, он говорил такие слова? - Говорил. Я слышал, - мягко улыбнулся Каз, который не понимал, что вокруг него происходит, но было весело. Он это своим детским нутром чует. Как забавно и весело. Вот ребёнку и нравится такое. Такая трогательная атмосфера в доме. Никогда такой ещё не было. - Во, видишь! - подвёл итог Советский Союз. - У меня другой вопрос. Почему никто из вас не спит? Почему мы все бодрствуем, когда такой поздний час? - Ну так, я допоздна не дрыхну. Я, вообще-то, в такое время на улице чё-то делаю, но так как щас ты у нас в гостях, то мне пришлось лечь вместе с вами раньше. Уснуть не могу, так что всё прекрасно слышу. Кстати, да, Казахстан, чё не спишь? Вот детям пора уже спать. Чё за ночные девичьи сплетни вы тут развели вдвоём? - Не надо было меня подслушивать, - старший русский, самый старший из всех здесь присутствующих, скрестил руки перед собой, поджав колени сильнее, и обидчиво надулся. Так стыдно ему сейчас стало перед своим преемником. Ведь он, Российская империя, такой могучий и авторитетный правитель, мощь которого все боятся, уважают, которому все завидуют и с которым хотят быть бок о бок, такой стойкий и непреклонный ни перед чем, солидный и невозмутимый, хладнодушный и жестокий, вдруг отдался слюнявым чувствам и с пылающим лицом растёкся в солнечных эмоциях. Сдал свои позиции. Это ненормально. - Да лады, я и так всё это знаю. Почему ты просто не возьмёшь её в жёны? - Ты что, сдурел, окаянный!? - чутка повысил голос наглый гость, так и дрогнув всем телом, как нервным импульсом. Каз, осознав, что взрослым больше не до него, спокойно лёг на постель, поправил подушку, укрылся одеялком, чтобы уснуть. Он уже услышал достаточно. Поговорил о своей маме, замечательно провёл время, больше ему ничего не надо. Завтра будет новый день, а следственно – новые возможности и другие краски. - А чё такого-то? Раз уж так намертво влюблён, так сделай предложение и живите счастливо. - Так, во-первых, я у тебя ни о каких советов и поддержки не просил, ясно? Во-вторых, с чего ты решил, что я её люблю? Да больно она мне нужна! Мой самый худший враг. Я вообще её... терпеть не могу, - последние предложения прозвучали настолько натянуто, что славянину от самого себя стало противно. Плохо выражаться о человеке, в котором души не чаешь – дело не житейское. Но приходится. Никто правду знать не должен. То, что творится у него в сердце – его личное дело. Включённые уличные фонарики серебристо били в окна, напыщенно выделяясь на тёмно-синем холсте ночного неба. Луна спряталась за горными массивами где-то среди верхушек лесных деревьев. Не могла добросить свой свет до окон данного помещения. - Ну-ну. Во-первых, бать, а чё это тебе не нравится, когда в твою жизнь лезут? Значит, в мою жизнь лезть спокойно можно, доставать расспросами о женитьбе, женихах и невестах можно, это нормально, а мне так делать нельзя? Чё за двойные стандарты? Нет уж, теперь ты меня терпи, теперь я тебя так буду доставать и лезть в твою постель. Давай, пойми, каково это! А во-вторых, ты любишь её. - Нет. - Да. - Во-первых, я взрослее тебя, и у меня уже был опыт. Так что я мудрее и имею право наставлять тебя на путь истинный, а ты... - А я просто живу меньше, чем ты, поэтому недостоин права голоса, да? Россия оторопел. Это слова не его сына. Это явно не его слова. Но ясно, чьи именно. - Нет. Я этого совсем не собирался говорить. Я имел ввиду, что у тебя ещё не было подобного опыта, поэтому ты можешь и не знать, о чём говоришь. Но я не подразумевал то, что ты никто. И вообще... Чего это мы всё обо мне, да обо мне? - невинно отмахнулся империалист, глупо улыбнувшись. - Давай-ка лучше о твоей личной жизни. - Ну-у, не, я в этом борделе участвовать больше не собираюсь, - дабы дать этой бессмысленной беседе финишную точку окончания, коммунист демонстративно развернулся к стене, накрывшись одеялом с головой и полностью, спрятавшись от назойливых вопросов настырного отца. - И вообще, бать, я тебе по существу говорю. Если так любишь, чё молчать-то? Я знаю, что тебя останавливает война, которую ты ей устроил, тебе стыдно, плохо, и тэ-дэ, и тэ-пэ, но... Похер на политику. Просто скажи ей правду и будь, чё будет. Всё, хватит разговоров, всем спать. Батя завтра уходит к себе домой. Приводит Казахское ханство. Я с ней переговариваю, на этом и порешаем стычку. Всё, а теперь всем молчать. И действительно, по одному щелчку пальцев хозяина дома все замолкли. Даже тихие сверчки на улице, и те напыжились в приказном молчании. Кузнечики притаились среди кустиков листвы, готовясь ко сну. Монархист был чрезвычайно напряжён. Он понятия не имел, каким образом ему расслабиться, снять липкую оболочку нелюдимости и начать мыслить разумно. Казахстан засыпал, не вмешиваясь не в свои дела. СССР планирует уснуть прямо сейчас, не открыт к беседам. Один только РИ в вопиющем замешательстве. Он запутался в край. Ведь его сын прав. Сказал очень грамотные вещи. Умён не по годам. Когда терзает сердце на куски, когда боль эту не унять, когда терпеть её невмоготу, когда нет других шансов, когда страдаешь довольно долгое количество времени – нужно просто высказаться. Поделиться сокровенным. Но здесь ситуация немного иная. Конкретно в данном случае нельзя просто так взять и сказать ханше в лицо о своих чувствах. У неё подорванное психическое состояние. Очень расшатано моральное здоровье. Такие признания не залечат травмы, а искалечат похлеще. Ей сказать такое нельзя. Ни в коем случае. Даже не обсуждается. Поэтому коммунист кардинально ошибся в специфике своего решения. Но он не виноват, ведь не знает всей сути, да и, ему такое знать пока не надо. Просто мыслит он достойно. Город уснул в умиротворённой дрёме. - Добрых снов, - лучисто улыбнулся Россия, устраиваясь поудобнее на твёрдой койке. Завтра будет великий день. Ему предстоит совершить героизм.

***

Утро следующего дня Российская империя испытывает более понурое и огорчённое состояние, нежели это было днём ранее. За ночь он сумел набраться сил, энергии, возобновить эмоциональный ресурс и наполнить себя здравым смыслом. Теперь же, опровергнутая новость о смерти ребёнка и весомое доказательство в защиту данного тезиса в виде действительного существования живого Казахстана уже не вызывали громового оглушения и сильного душевного шока. Каз живой. Он рядом. Ситуация вполне себе логичная: добрая незаурядная душа в виде Советского Союза спасла падшие туши и рваные сердца своей неопороченной честью и отзывчивостью. Вот, что за загадочное дитя, о котором так печётся коммунист. Всё разложилось по своим полочкам. Проснулся сегодняшним утром он вторым по счёту. Что интересно, так это то, что Совет поздно ложится, спит до обеда, а мальчик наоборот – ранняя пташка. Это ему тоже от матери досталось. Ранний подъём. Это уже генетическим кодом лежит в его кочевых генах. Проведя целых несколько часов утреннего времени в одиночку, казах сам себе смог приготовить завтрак. Точнее: просто съел готовое, которое ему было передано от добродушного гостя. Когда РИ встал, то младший кочевник показал ему, где можно умыться. Уборной тут не было, от чего глаза первого расширились. Как это – нет уборной? Ни ванны? Ни душа? Ни раковины? Никакой роскоши? Никакого барского стола?! А умываются бедные люди на улице, в воде из-под колодца. Ледянющей, морозной воде, от которой пальцы коченеют, и кожа лопается. Такие домики – это вам не царские дворцы. Потом проснулся и СССР. К счастью, сегодня он проснулся гораздо раньше своей обыденности. Но вот, настала пора и России уходить к себе. Стоя у порога, исконной подлинностью благодаря сыновей, выражая свои чистые эмоции им, русский не мог отвести глаз от казаха. Ведь так хотелось взять его с собой, во дворец, чтобы разрешить проблему прямо сейчас, но к сожалению, Союз ни за что в жизни не отпустит своего малыша. За отца он, конечно, очень волнуется и сожалеет об их взаимоотношениях, но треснутое доверие его снисходительность уже не починит ни коим образом. - Пап, ну-ка давай не порть нам тут трудовой день, иди к себе, - ненавязчиво силился выгнать родителя младший русский, выходя вместе с ним на улицу. Казахстан присутствовал рядом. Как и всегда. Как это и положено любому ребёнку. - Сынок, я... - Да, ты нас уже тыщу раз отблагодарил, осталось только ноги расцеловать от счастья, да-да, всё, больше никаких спасибо и благословений от бога не надо, можешь уже уйти. - Я не об этом, - славянин робко глянул на Каза, приманивая этим внимание своего наследника к себе. Этот безмолвный намёк стал понятен обоим. - Может быть, ты всё-таки немного подумаешь и отдашь его мне? - Не-не-не, таким, как ты я предпочту не доверять, особенно детей. Я хочу самолично встретиться с твоей любимой, возлюбленной Казахским ханством, чтобы... - Союз, - строго, грозно, почти грубо осёк резко покрасневший, смятённый отец своего ребёнка. - Чтобы точно увидеть то, что она является матерью этого несчастного дитя. А тебе никакой веры больше нет. Ясно? - второму невдомёк. Ему безразлично на эти замечания. И он будет продолжать считать империалиста и ханшу потенциальной брачной парой до своей смерти, до конца своих дней, как делал это с самого детства, с самой первой минуты. Никому неподвластно переубедить его. - Ясно, - мрачно вздохнул монархист, расстроившись сильнее. Поверит ли казашка ему? Пойдёт ли с ним? Не сойдёт ли с ума окончательно? - Ну всё, иди уже давай. - А дворец посмотреть? Мне же обещали, - вставил и своё слово младший казах, потянув рукава пальто младшего русского вниз, на себя. - А дворец ты обязательно посмотришь, но только когда с мамкой со своею встретишься. Вот с ней встретишься, и будешь делать то, что она тебе скажет, лады? Так, бать, всё, хватит тебе уже нам мешать! Тебе же легче? Ну, иди уже, пожалуйста, уходи! - Хорошо-хорошо, как скажете, я уйду, - насильно отведя свой взор от Казахстана, сквозь ноющее нежелание и дрожащий клик подстреленного сердца РИ пришлось выйти за калитку. Он хотел было поблагодарить своего сына за столь благий приём ещё один раз, но решил не делать этого. Он отблагодарил его уже такое бессчитанное количество раз, что последний окажется последним. Это вправду бесит. Так, оставив Союза и Каза снова в доме одних, Российская империя медленно поплёлся к себе, задумаясь о своём. Чтобы выйти из этого захолустного, беднейшего квартала, это заняло много времени. И как только монарх, господин сея владений, вышел в нормальный, человеческий район, его захлестнуло усиленное чувство тревоги. Он ускорил шаг. Он не шёл. Он побежал. Он бежал с такой скоростью, с которой только мог, навстречу своей давней мечте – осчастливить женщину. Хотя бы на один процент. Хотя бы на одну ступень вверх продвинуть её ментальное здоровье и добиться её неотразимой любимой улыбки. Или, возможно даже, слёз счастья. Прекрасного звонкого, громкого смеха. Он бежал. Ветер не мог сбить его с ритма, врезался в него, хлестал по оголённым участкам кожи. Нервозная улыбка наравне с шокированными глазами не исчезали с гримасы лица, а застыли на ней. Ему хотелось добежать до своего дворца как можно скорее. Ему хотелось телепортироваться туда, поскорее встретить кочевницу и поделиться с ней фатальной вестью. Твой сын жив! Казахстан живой! Он не умирал! Эти грохочущие в ушах слова, которые мужчина тщательно репетировал в сбившемся пульсе сердца, словно дарили крылья. Они заставляли его буквально парить над землёй. Через некоторое мгновение ему казалось, что он не бежит, а уже летит. Как птица. Он несёт на своих плечах, в своих трясущихся, налившихся кровью, устах, яркую новость. Он бежал. Продолжал стремительно бежать. Плевал на свою одышку, учащение сердцебиения и очередные болезненные приступы, отёки в ногах, жару – ему революционной страстью хочется быстрее передать масштабную весть и исправить ошибку. Самую глобальную ошибку в его жизни. Самую важную. Самую значимую. И часа не прошло, как он, пылая игольчатой напыженностью, добежал до огромных, величавых ворот дворца. Остановившись в стороне, он облокотился рукой о его каменную поверхность, чтобы постоять, отдышаться и привести дыхание в нормализованное состояние. Сделав дыхательную гимнастику, он постарался принять сдержанный, невозмутимый вид, ведь сейчас ему предстоит встретиться со своей стражей, слугами, людьми. Нельзя показывать слабость. Он же правитель. Нужно держать себя в ежовых рукавицах и на лошадиных уздах. Натянутым голосом, сгорая от настоящей пытки нутра, поздоровавшись со стражей, дождавшись, пока те откроют ему ход, он зашёл в свой двор. Его гигантский дворец. Он нереальный. Просто неописуемый. Неохватных пределов. Невероятный. РИ шумно взглотнул. Он не может перестать думать о ней, воображать её реакцию, фантазировать о её счастье и внутреннем покое. Невозможно прекратить думать о ней. Безумно хочется добиться её улыбки. Чтобы выражение её лица не было бледным, холодным, отрешённым, чтобы вся она не была похожа на высушенный отсталый овощ, на психбольную, на биологический мусор. К сожалению, именно на эти предметы она и стала внешне походить в последнее время. Её флаг выцветает, утягивая и жизненную энергию заодно. Россия не понял, каким образом успел добежать, или долететь до главного входа особняка и войти вовнутрь. В помещении, как и положено, столбом стояла размеренная тишина. Он оглянулся повсюду. Никого не было. Хоть это и логично. Интересно, где ж её искать-то? В каком месте? Какой комнате? Осознание того, что роковой момент во временной линии располагается донельзя близко, и он случится вот-вот, с секунды на секунду, и он, русский, плывёт в потоке этого водопада, растворяется в нём сплошь и полностью, подобно нефтяной плёнке в водоёме, заставляет коленки подкашиваться. Всё тело дрожит мелкой, неприятно вибрирующей, морозной дрожью. Как будто его всего-всего изнутри наполняют кипятком, а затем – ледниковой водой. И так по кругу. Из крайности в крайность. - Господин? - в вестибюль из прачечной вышла Агна, которая услышала стук двери. - Агна, очень срочно: где Казахское ханство?! - Госпожа? Честно, не знаю. Но сегодня с утра она проснулась, позавтракала и ушла к себе наверх снова. Вчера то же самое. Больше я её не видела. - Ясно. А наш горе-Александр где? - Тоже не ведаю, господин. Но он со вчерашнего дня исчез и не появлялся. - Так-так, - скрестив руки перед собой, аристократ подошёл ближе, озадачившись этим. - То есть, моё порученное задание он не выполнял? Агна поёжилась, боясь выдать своего «товарища». - Ну, в общем, да. - Ясно, с ним я разберусь. Самое главное: как вообще она вела себя, пока меня не было? - С ней всё было очень хорошо. Она полноценно кушала, но часто и много спала. Часто выходила в уборную, где... Ей становилось плохо. Она стремительно теряет вес. И... Выглядит неважно. - Я должен был прийти вчера, но кое-что пошло не по плану. Искренне благодарю за помощь, - приложив ладонь к сердцу и кратко поклонившись перед девушкой как учтивый джентльмен, империалист вновь побежал по своим делам. Ринулся к лестнице. С минуты на минуту. Вот-вот. Прямо сейчас. Очень скоро. Чуть-чуть. Совсем немножко. Как же чувствительно колышатся жилки и артерии. Дойдя до заветной комнаты, Российская империя скромно постучался в дверь, ожидая ответа. Спустя минуту за ней послышались приближающиеся вялые шаги. Азиатская страна медленно открыла дверь, уж явно не ожидая такого скорого возвращения хозяина дома обратно. Она встала перед ним, весьма удивившись и с другой стороны, как-то заметно потускнев во взоре. Всё. Покой закончился. Ненужная компания вернулась опять. Опять. Мешать, надоедать, действовать на нервы со своей принудительной заботой, жалкими попытками войти в доверие вновь. И по старинке. Это уже не то, что традиция, обычай, а ритуал. - Здравствуй, - тон голоса России прозвучал слишком никчёмно и отчуждённо. Он слишком сильно переживает. Его грудь истязается волнительными террактами. - Ты сейчас свободна? Я должен тебе кое-что сказать. - Где ты был целый день? - спросила она в тембре, больше прозвучавшим любопытно, любознательно. - Вот это я тебе и хочу рассказать. Можем уединиться? Казахское ханство, услышав столь странный вопрос, пошатнулась на месте. Уведя свои прелестные, грациозные очи в сторону, явно размышляя над данным предложением, она резко взглянула на мужчину снова. - Нет, не можем. - Погоди! - русскому с быстрой реакцией удалось не дать двери закрыться, как только женщина предприняла попытку скороспешно абстрагироваться в одиночестве. РИ чуть не прищемил свои пальцы, силой раскрыв дверь обратно. - Это очень важно! Прошу, дай мне слово человеческое промолвить! - Мне с тобой не о чем молвиться, - девушка приняла повторную попытку, силясь захлопнуть дверь и продемонстрировать настырному, твердолобому, упорному мужчине своё полнейшее равнодушие и абсолютную незаинтересованность в его компании. Российская империя как раз и ожидал, что его собеседница окажется физически сильнее и упрямее. Бороться с ней – одно из сложнейших испытаний в мире. - Да чего ты ломишься ко мне в комнату?! Отстань! Не хочу с тобой разговаривать! Отвали от меня! Дай закрыть эту чёртову дверь! - Ну, пожалуйста, выслушай! Я тебе всего два слова скажу! - Нет! - каменно, стойко стояла она на своей точке зрения. Желание ограничить себя от встречи с русским как можно больше. Дистантироваться как можно дальше. Отдалиться как можно сильнее. - Да подожди ты, дай сказать! Твой сын! Казахстан! Он жив! РИ с бьющейся пульсацией выпалил эти слова, которые улетели в пространственный слой. С невыносимым трудом. С горящим лицом. Полыхающей кожей, которая разогревается от чертовских котлов в сердце. Он и не думал, что скажет всё так неофициально, неторжественно, прямо сейчас, в таком мощном течении событий. Казахское ханство ошалела, встав на месте, услышав эти слова. Из-за того, что буквально долю наносекунды назад они яростно сражались, напружинив каждую пружинку тела, а сейчас резко оборвали свой бой, и казашка выпустила дверь из своих цепких пальцев, благодаря силе инерции, Россия влетел в комнату. Чисто случайно, основываясь на физическом, естественном факторе, чуть не споткнувшись и не упав на пол, но хорошенько долбанув свой лоб дверью. И заодно чуть не сбив ханшу с ног. Еле как переводя дух и разгибаясь, монарх принял нормальное положение тела, встав посреди комнаты. Он тяжело дышал, его голова кружилась, а глаза нещадно плыли, создавая ощущение тошноты в желудке. Женщина продолжала стоять на месте. Она исхудала до такой степени, что, услышав столь ошеломлённую фразу, она даже и скулами не повела. Не удивилась, не шокировалась, не впала в неистовство – стояла на месте, как вкопанный истукан, ничего не понимая. И что же она испытывает сейчас внутри себя? Какой революционный переворот проходит в ней? - Казахское ханство, - чутка угомонившись и отойдя от бурного исступления, русский тихонечко подошёл к кочевнице. Хотя находиться рядом с ней, в доступной зоне в данный момент равносильно нахождению в группе особого повышенного риска. Она же по натуре своей резкая, дерзкая, боевая, грубая. Но ему нипочём. - Что ты сейчас сказал про моего сына? - каким-то странным, как треснувший осколок, циничным голосом прошептала она, кинув краткий взор на мужчину. - Я говорю, что твой сын жив, - он тихо взглотнул. Его голос снизился, утих, ласковым шёпотом разбавился в гробовом молчании. Высокий звон, визглявый писк опять стал усиливаться в висках. Одышка затмила все чувства, эмоции и разум. - Казахстан. Он не умер. Он выжил после падения с обрыва. Союз, мой сын, нашёл его и приютил у себя. Твой сын не погиб. Я видел его. Знаешь, он... - Ты хочешь поиздеваться надо мной? - перебила азиатка его, злобно сверкнув своей негативной яростной аурой. Ещё более странно. Разве эта новость не должна была осчастливить её, или заставить задуматься? Почему она разозлилась? - Что ты? Ни в коем случае. Я говорю, что Казахстан жив. Он правда жив. Именно это я и хотел тебе сказать. Ханша молчала. Она двумя безжизненными, выгоревшими пустынями прожигала пол. На её лице и живого места не осталось. Ни одной человеческой эмоции не пронеслось в мимике. Категорически опустошена. И не знает, как выражать свои чувства. Запуталась. Подцепила дисфорию. Психологически сбилась. Её тело, душа становятся для неё инородными объектами. - Спасибо тебе. Теперь ты решаешь специально напоминать мне об этом, да? Хочешь смотреть на мои мучения, да? Нравится издеваться и шутить? Так вот, это совсем не смешно. - Но это не шутка! Казахстан вправду живой! Я видел его собственными глазами! Поверь мне! РИ недоумевал. Он не ждал такой заторможенной, искусственной реакции. Это же её сын. Её ребёночек. Разве она не должна хотеть узнать об этом побольше? - Моя хорошая, да я тебе богом клянусь! Я даже и не думал издеваться над тобой. Честное слово, я не шучу. Я видел твоего сына. Видел. Он живой. И он ждёт тебя. Он хочет, чтобы ты к нему пришла. Это правда! Телесная оболочка девушки вытекала из рамок благоразумия и существования всё больше и больше. Невозможно было счесть ни одну строчку с этой открытой книги. Что она думает по этому поводу? Как поведёт себя сейчас? - Почему ты считаешь, что я должна тебе верить? Думаешь, что, убив моего ребёнка, можно намеренно напоминать мне об этом, чтобы заставить страдать? Тебе это доносит удовольствие, да? - Я клянусь тебе всеми святыми духами и богами на свете, - на помятых ногах славянин, сам и не заметив того, подошёл к азиатке и нежно взял её за руки, переплетаясь с ней пальцами. Он смотрел ей прямо в очи, желая установить оборванный зрительный контакт, нить которого уходит в один конец. Он не отдавал отчёта своим действиям. И не мог осознать, что вытворяет. Как смеет он приближаться к ней и оказывать столь близкие знаки после всего того, что он сделал ей? - Не смей прикасаться ко мне! - наконец-то хоть какая-то погода озарилась сквозь облачность. Казашка, оклемавшись, свирепо вырвалась из ненужной тактильности русского и отбежала к двери. - Как ты смеешь поступать подобным образом?! Не смей произносить имя моего сына! Не смей тревожить его покойную душу! Ежели так возненавидел в этом мире, дай детства хотя бы в ином! Как смеешь ты говорить такие вещи?! - Это правда! - монарх выдвинулся за ней, в коридор. Ханша медленно, на ломаных коленях, не желая воспринимать подозрительную информацию, отходила назад, к стене. Чтобы облокотиться о неё, прижаться к ней, ощутить поддержку, опору. - Хватит издеваться над нами! Я тебе не верю! Ты мне врёшь! - голосисто кричала она, и крик её надрывался нотками истерики. Единственное, что прослеживалось в её реакции. И больше ничего. Только приступы и срывы. И ничего. А внутри – пустота. И смысл описывать пустоту? - Нет, правда, я не вру! - империалисту хотелось разбиться головой о стену. Какое же это никчёмное ощущение – знать истинную правду, но будучи не способным доказать её. Какое паршивое угнетение. Так раздражает и обижает. Самое несправедливое чувство во вселенной. - Ты убил Казахстана! Мой сын умер! Безжалостно и жестоко! Он не мог выжить! Ты отказался идти на уступки и помогать мне! Я тебе не верю! Ты лжёшь! Он мёртвый! Всё из-за тебя и Джунгарии! Два маньяка! - Я молю тебя! - вновь не контролируя свои мимолётные действия, он двинулся вперёд, чем напугал её и заставил её всю вжаться в себя от неприятных, грязных, скверных ассоциаций. - Поверь мне. Прошу. Доверься. Господи, да я знаю правду, да Казахстан не умирал, я видел его, он жив, его Союз воспитывает, я знаю дом, где они живут, я с ним разговаривал, я у них ночевал, мы с твоим сыном мило болтали, и он ждёт встречи с тобой, он сказал, что лишился памяти, но немного помнит тебя, но Союз не пустил его, но он сказал, что ты можешь к ним прийти, представляешь, твой сын выжил, он такой... - Хватит! - ещё раз вскрикнула она, закрыв уши и зажмурив глаза. Русский затараторил, как трещотка, на одном вдохе, неспособный остановиться. - Предлагаешь мне довериться тебе? Если я сделаю это ещё один раз, миру точно настанет конец. Ты ненормальный! Ты сумасшедший! Перестань быть таким придурком! - Ну пожалуйста, поверь не мне, а своему сыну, своему Ка... - Замолчи! Больше ни слова о моём сыне! Заскучав о былых деньках, когда хозяина не было дома целые сутки и целую ночь, девушка отвернулась и, приняв замкнутую позу, заспешила вниз по лестнице. РИ довёл её окончательно. Он вымотал её. И... её тянет отсюда долой. Хочется убежать. Скрыться. Теперь её черёд пропасть на целые сутки, или дольше. Вот ещё, смеет он ещё и врать ей о её сыне. Беспокоить бедную покойную душу, которая и без того натерпелась в этом людском, безнадёжном, гнилом мире. - Подожди, прошу, не уходи! Я могу тебе доказать это! - Россия кинулся вслед за ней. Нельзя отпускать её в столь дурном, угрюмом состоянии. Никуда. Даже на шаг в сторону. За исправление ошибок, мечты и счастье нужно бороться. С чем он сейчас и столкнулся. Нельзя всё бросить просто так и оставить на произвол судьбы. Нужно сразиться за этот миг. - Прошу! Если ты пойдёшь за мной, то... Эй, ты куда? - обомлел он, когда казашка на горячих парах вылетела из дворца, силой захлопнув дверь. Она собирается сбежать из дома. Опять. Снова. - Подожди! Эй! Что за? Подожди! - монархист, подбежав к двери, надеялся на то, что откроет её, выбежит наружу и точно не упустит кочевницу, но всё произошло куда хуже. Последняя захлопнула эту дверь слишком сильно. Та заклинила. Её нереально было открыть. А ведь птичка-то улетает всё дальше и дальше. - Чёрт, чёрт, чёрт, я опять всё испортил! - безысходно, бешено долбился он в эту эгоистичную поверхность. - Я же хотел всё исправить! Новость светлую принести! Умоляю, вернись! Вернись! Какая же Казахское ханство сильная и крепкая. Ещё и учитывая её лютый эмоциональный порыв, на основе рефлекса которого она способна сотворить любую вещь, самую сумасшедшую, самую героическую. Одним махом она может эту дверь даже выбить с петель. Конечно, дверь сама по себе очень старая, её давно не реконструировали, так что не удивительно, чего это она застряла и «заглючила». А сама женщина продолжает убегать. И прямиком в опасность. Целых три минуты ему пришлось бороться, сражаться с этой преградой. Надо было заняться данной проблемой ещё издавна. Но женщина захлопнула её настолько крепко и мощно, что та чуть не выгнулась в другую сторону. Три минуты прошло. Из РИ буквально вёдрами выплёскивался адреналин. Не мог открыть дверь. Злосчастную конструкцию. - Да как открыть эту дверь? Вот чёрт... Кто-нибудь! Сюда, срочно! Во, открылась! Наконец-то! - с немым кличем выбежав на улицу, он принялся мгновенно обшарпывать каждый закоулочек своим глазом. Но от азиатки и след простыл. Серьёзно. Ничего не осталось. Совсем ничего. Он опять всё испортил. Не сумел найти к ней подхода. Подал такую тяжеловесную информацию в столь нелепом виде. Логично, почему она вспылила. Ясно, что его действия были похожи на самую настоящую издёвку, сарказм. С чего вдруг она должна ему поверить и улыбнуться? Он думал, что излечит душевные травмы и всё улучшит. Но получилось всё наоборот и как всегда. Да что ж это такое! Что ж за человек такой бракованный? Что ж за неумеха уродился на свет божий? Казахского ханства не было во дворе. Нигде. Совершенно. Она убежала. Он упустил её. Снова. И что-то России подсказывает, что данный побег положительными последствиями уж точно не обвенчается. Это так пугает. Это так жутко. Сами бесы шепчут ему на ухо, что обязательно что-то нехорошее произойдёт. Зоркие орлиные глаза, наблюдающие за этой ситуацией продолжительное количество времени, заприметили свою любимую жертву. Облизнувшись от сладострастного предвкушения, они заискрились коварной ухмылкой, выходя из-за кустов. И двинулись прямо за ней.