Привилегия упасть

      Лифт в «Беллами Лэйн» двигался вверх с почти неслышным, но ощутимым под кожей гулким напряжением, как кабина фуникулера, взбирающегося в горную бездну. Нейтан стоял в углу, прислонившись мокрой спиной куртки к холодному зеркалу, закрыв глаза. Запах морской соли, табачного дыма и собственной усталости витал вокруг него плотным облаком.       Он пробыл на набережной дольше, чем планировал, пока ноги не онемели окончательно, а в голове не воцарилась тяжелая, бессмысленная пустота. Возвращался он пешком, долго и без цели, позволяя городу проплывать мимо как декорации из чужого сна.       Прескотт вошел в пустой холл, когда часы показывали глубокую ночь. Дежурный портье, кивнув ему с отстраненной вежливостью, даже не поднял бровь при виде его мокрых, грязных джинсов, босых ног и зажатых в руке туфель. Все здесь было куплено — и роскошь, и молчаливое согласие не видеть.       Когда двери лифта уже начали смыкаться, между ними в последний момент проскользнула еще одна фигура. Высокая, подтянутая, в безупречном темном кашемировом пальто поверх пижамного костюма из дорогого шелка. Элиас Вандермер. Он вошел, не глядя на Нейтана, нажал кнопку пентхауса, стоявшего несколькими этажами выше их апартаментов, и занял позицию у противоположной стены, выпрямившись, как офицер на параде. Двери закрылись с тихим щелчком, и они поехали вверх в полной, абсолютной тишине. Тяжелой, насыщенной тишине, в которой висел невысказанный вопрос, зачем наследник Прескоттов возвращается в свою шикарную клетку босиком и в промокшей до колен одежде в четыре часа утра.       Нейтан не открывал глаз. Он чувствовал на себе взгляд Вандермера — скользящий, оценивающий, как будто тот рассматривал интересный, но слегка испорченный экспонат.       Лифт проплыл несколько этажей, прежде чем тишину нарушил бархатистый, спокойный голос коллекционера. — Надеюсь, номер вас устраивает? — спросил он, как будто они были старыми знакомыми, случайно встретившимися на светском рауте. — Вид, безусловно, неплохой, хотя для постоянного проживания, должен признать, несколько… безликий. Слишком много стекла, недостаточно души.       Нейтан не ответил. Он просто открыл глаза и уставился в отражение в зеркале — свое бледное, осунувшееся лицо и безупречный профиль Вандермера.       Тот, не смутившись, продолжил, его голос лился плавно, почти задумчиво. — Меня, знаете ли, всегда занимал один вопрос. Почему вы все еще здесь? Ведь все внешние препятствия, насколько я понимаю, устранены. Марк больше не представляет угрозы, давление со стороны вашего отца… ослабевает. Вы могли бы уже давно вернуться в свою милую Аркадию-Бэй, закончить академию, устроить, уж простите за банальность, красивую свадьбу на том самом маяке, о котором все так трогательно вспоминают, завести пару-тройку детей, может быть, даже пони для полноты картины, и просто жить. Довольно заманчивая перспектива для молодой пары, не находите? Гораздо интереснее, чем прятаться в стеклянной коробке посреди чужого города. — Каждое его слово было отточенным, как лезвие, и обволакивающим, как яд.       Нейтан медленно повернул голову, чтобы встретиться с его взглядом в зеркале. Глаза Вандермера были спокойными и совершенно пустыми. — Чего ты хочешь? — спросил Нейтан, и его собственный голос прозвучал хрипло, сорвавшись от долгого молчания и холода.       — Ничего конкретного, — Вандермер слегка пожал плечами, и движение это было таким же безупречным, как все в нем. — Просто… строю предположения, наблюдаю за развитием сюжета. Вы с мисс Колфилд представляете собой довольно… уникальный нарратив, история сопротивления, преодоления, болезненной привязанности. Я, как коллекционер уникальных историй, не могу не испытывать определенного… профессионального интереса. И мне искренне любопытно, чем же эта история закончится. Будет ли это банальный хэппи-энд с белым забором и собакой, или же… нечто более соответствующее вашей… эстетике.       Лифт мягко остановился на этаже Нейтана, двери не открывались. Вандермер не двигался, чтобы нажать кнопку задержки, но они и не открывались — система, должно быть, реагировала на его присутствие.       Он повернулся к Нейтану, и на его губах дрогнула тонкая, почти незаметная улыбка, в которой не было тепла. — Впрочем, каким бы ни был финал, — сказал он, — я хотел бы попросить вас об одной, сугубо личной любезности. Когда вы с мисс Колфилд все же решитесь на тот самый шаг под венец… пожалуйста, пришлите приглашение. Мне и моему… коллеге, «Сове». После всего, что мы для вас сделали, избавив от такого неприятного персонажа, как Марк, я считаю, мы заслужили право увидеть кульминацию этой истории собственными глазами. Это будет наш маленький бонус, наш финальный кадр в коллекции.       Он сделал паузу, и его взгляд стал чуть острее. — Конечно, если к тому времени вы еще будете в состоянии кого-либо приглашать, и если ваша история все еще будет кого-либо интересовать. Мир, знаете ли, быстро теряет интерес к старым сюжетам.       Двери лифта наконец тихо разъехались, открывая пустой, темный коридор. Вандермер сделал изящный жест рукой, приглашая Нейтана выйти. — Спокойной ночи, мистер Прескотт. И… постарайтесь не простудиться, было бы обидно, если бы такая многообещающая история закончилась банальной пневмонией.       Нейтан вышел, не оборачиваясь, он слышал, как двери лифта закрылись за его спиной, и мягкий гул возобновившего движения вверх. Он стоял в коридоре, сжимая в кулаке свои мокрые туфли, и чувствовал, как по спине медленно ползет холод. От осознания, что даже когда хищники отступают, их тень, их внимание, их оценка — остаются, они становятся частью той самой клетки, которую уже нельзя покинуть, потому что ее стены теперь построены не из страха перед угрозой, а из вечного, холодного любопытства тех, кто наблюдает со стороны. И приглашение на свадьбу, брошенное как шутка, звучало не как поздравление, а как напоминание: вы все еще экспонаты. Просто витрина сменилась.

***

      Нейтан вошел в номер, и тяжелая дверь закрылась за ним с глухим, окончательным щелчком, навсегда отсекая длинный, стерильный коридор, холодную кабину лифта и призрачное, ядовитое присутствие Элиаса Вандермера, чьи слова все еще висели в его ушах тонкой, звенящей пленкой.       Полумрак огромных апартаментов встретил его привычным, безжизненным коктейлем запахов: дорогой, нежилой пыли на антикварной мебели, воска для паркета и едва уловимого, но упрямого сладковатого аромата шампуня Макс, который, казалось, навсегда впитался в тяжелые портьеры и мягкую обивку дивана.       Он не стал щелкать выключателями, не пытался разогнать темноту. Просто движением, полным глухой, животной усталости, стащил с себя куртку — ткань была холодной и грубой на ощупь — и швырнул ее угол. Затем, наклонившись, с трудом стянул промокшие насквозь, облепившие ноги джинсы. Всю эту мокрую, пропахшую табаком, солью и городской грязью скорлупу он оставил валяться на полу, прекрасно зная, что уже ранним утром бесшумная, невидимая армия горничных службы отеля все аккуратно подберет, отстирает, отгладит и вернет в состояние стерильного, безликого небытия, как будто ничего и не было. Весь этот мир был устроен именно так: чтобы любые следы реального существования, любые признаки жизни, боли или усталости стирались быстро, эффективно и без следа.       И вот он стоял посреди огромной, темной, безмолвной гостиной, в одних простых черных трусах, которые, к счастью, остались сухими. Холод от мраморного пола поднимался по его голым, озябшим ступням, заставляя мурашки пробегать по коже. Он чувствовал себя абсолютно пустым, выпотрошенным и невероятно, до тошноты, до ломоты в костях уставшим. Усталым от бесконечных разговоров и недоговоренностей, от оценивающих взглядов, от скрытых угроз и открытых конфронтаций, от самого себя, от своего вечного внутреннего вихря, который, казалось, никогда не утихнет. Все, чего он хотел в эту секунду, — это абсолютной темноты, гробовой тишины и возможности просто лечь, перестать двигаться, перестать быть.       Он босыми, бесшумными шагами прошел по холодному, скрипучему паркету в сторону спальни. Дверь была приоткрыта, и из щели струился слабый, синеватый свет ночного Сиэтла, просачивающийся сквозь щели в неплотно задернутых шторах. Он толкнул дверь, и она беззвучно откинулась, открывая вид на комнату. Воздух здесь был теплее, гуще и пах иначе — ее шампунем, ее кожей, сном.       Макс спала. Она лежала на огромной кровати, залитая этим призрачным лунным светом, развалившись в позе, которую можно было бы назвать «звездой», если бы это не выглядело так по-детски и так беззащитно. Она захватила собой почти все пространство: одна рука была закинута за голову, другая — вытянута в сторону, ноги раскинуты так, что занимали и ее половину, и добрую часть его. Одеяло было сброшено на пол, и она лежала в одной из его старых, слишком больших для нее футболок, подол которой задрался, открывая бледную кожу живота и бедра. Ее волосы растрепались по подушке темным, хаотичным ореолом, а лицо, повернутое к потолку, было разглажено сном, лишенным обычной настороженности или сосредоточенности. Она дышала ровно и глубоко, совершенно отданная покою, в который он, Нейтан, не мог погрузиться уже очень давно.       Он постоял у края кровати, глядя на нее, на это воплощение безмятежности, которое казалось сейчас таким хрупким и таким недосягаемым. Потом, с тихим, почти неслышным вздохом, осторожно, стараясь не нарушить ее покой, попытался улечься на оставшийся узкий участок матраса у самого края. Он лег на спину, уставившись в потолок, стараясь не шевелиться, не дышать слишком громко, занимая как можно меньше места, как незваный гость в собственном — нет уж, в их — временном убежище.       Но Макс во сне, казалось, почувствовала вторжение. Она недовольно крякнула, что-то пробормотала невнятное и повернулась на бок — прямо к нему. Ее рука, искавшая опору, легла ему на грудь, а нога непроизвольно закинулась поверх его ног, утяжелив их своим весом. Нейтан замер. Все его тело напряглось, будто под током. Они никогда… они не обнимались по-настоящему. Только в начале их непонятного пути, когда Макс, выпившая слишком много, засыпала у него в комнате в общежитии. Все их физическое взаимодействие до сих пор было либо агрессией, либо вынужденной заботой, либо тем и другим одновременно. Это… это было что-то новое, что-то простое и сложное одновременно.       Он лежал не двигаясь, прислушиваясь к ровному звуку ее дыхания у своего плеча, чувствуя тепло ее кожи через тонкую ткань футболки, вес ее ноги на своих голенях. Ярость, холод, слова Вандермера, насмешки «Совы» — все это медленно начало отступать, растворяться в этой тишине, в этом тепле, в этом маленьком, непреднамеренном жесте доверия, которое она совершила, даже не проснувшись. Он не осмелился пошевелиться, чтобы не спугнуть этот миг, не обнял ее в ответ. Он просто закрыл глаза, позволив усталости наконец накрыть его с головой, и сосредоточился на этом ощущении — на том, что он не один. Что в этой огромной, холодной, враждебной вселенной есть это одно, хрупкое, теплое пятно, которое сейчас, во сне, признало его своим. И этого, как ни парадоксально, в этот миг было более чем достаточно.

***

      Утро прокралось в комнату мягким, размытым, почти акварельным светом, который медленно растворял ночные тени, пробиваясь сквозь полупрозрачную ткань дорогих римских штор. Макс проснулась первой, и причина ее пробуждения была неожиданной и до странности конкретной: она обнаружила себя крепко, почти по-хозяйски прижатой к чьей-то теплой, твердой грудной клетке, обвитой тяжелой, но не грубой мужской рукой, которая лежала у нее на боку, словно вросшая в ее тело, удерживая с неожиданной для спящего человека силой. Во сне, перестав контролировать свои действия, Прескотт, видимо, инстинктивно сгреб ее, захватив свою руку вокруг ее талии и притянув так близко, что ее лоб теперь упирался ему в ключицу, а его ровное, глубокое дыхание шевелило пряди ее волос на макушке.       Она осторожно, стараясь не сделать ни малейшего резкого движения, приподнялась на локте, чтобы разглядеть его лицо, которое теперь находилось всего в сантиметрах от ее собственного.       Утреннее солнце, пробиваясь сквозь щели в шторах, выхватывало из полумрака мельчайшие детали. Его волосы, обычно либо безупречно уложенные дорогими средствами, либо просто растрепанные в беспорядке, теперь, подсохнув после морской воды, приобрели цвет спелой, золотистой пшеницы и закрутились на концах в мелкие, хаотичные, почти кудрявые завитки. Эти пряди, чуть отросшие за последние беспокойные, лишенные всякого распорядка недели, сейчас свисали ему на лоб, почти касаясь длинных, темных ресниц, которые отбрасывали легкие тени на скулы. В спокойном, размягченном глубоким сном лице не было и намека на привычную нахмуренность или отстраненность. Он выглядел просто молодым, смертельно усталым и… пугающе уязвимым.       Затаив дыхание, когда сердце начало отстукивать странную, сбивчивую дробь где-то в горле, Макс попыталась аккуратно, миллиметр за миллиметром, выскользнуть из-под его руки, которая все еще лежала на ее боку мертвым, но неумолимо цепким грузом. Она уже почти освободилась, как вдруг его веки дрогнули. Медленно, неохотно, словно против собственной воли, распахнулись его глаза — голубые, утренние, затуманенные густым, липким остатком глубокого сна. Он смотрел прямо на нее сквозь эту дремотную пелену, его взгляд был пустым и не фокусирующимся, мозг явно еще не соображал, где он находится и что происходит. Их взгляды встретились в звенящей тишине, наполненной только совпавшим на миг шумом их дыхания и далеким, приглушённым гулом просыпающегося города.       И тогда его подсознание, еще не сдавшее бразды правления пробуждающемуся сознанию, выдало самый простой и логичный для текущих обстоятельств приказ. Его рука, лежавшая на ее боку, слегка напряглась, мягко, но недвусмысленно притягивая ее обратно, ближе к себе, к источнику тепла. Он что-то пробормотал, низко и хрипло, слова слиплись в невнятную, сонную кашу, но она все же уловила знакомую фамилию и суть: «Колфилд… бля… хватит ерзать… спи уже…»       И почти сразу же, даже не дожидаясь ее реакции, он снова закрыл глаза, его дыхание почти мгновенно стало ровным и глубоким, будто это немое требование остаться рядом был всего лишь автоматическим снотворным рефлексом, необходимым для продолжения сна. Он совершил это, абсолютно не осознавая, во власти глубокого сна, следуя какому-то древнему, примитивному импульсу близости и защиты, которому в его дневном, яростном, отгороженном существовании не было и не могло быть места.       Макс застыла в этом полуобъятии, ее собственное сердце теперь колотилось странно, громко и отчетливо, будто пытаясь вырваться из грудной клетки. Она больше не пыталась вырваться. Она просто лежала, прислушиваясь к медленному, мощному ритму его сердца под своей щекой, чувствуя тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки и эту непонятную, сонную, абсолютно искреннюю нежность, которую он проявил, сам того не ведая. В конце концов, после нескольких долгих минут, осторожно, с почти хирургической точностью движений, чтобы ни в коем случае не разбудить его снова, она все же высвободилась и бесшумно, как тень, выскользнула из кровати.       Когда Нейтан наконец проснулся по-настоящему, солнечный свет уже заливал комнату высоким, ярким потоком, отбрасывая четкие прямоугольники на паркетный пол. Он лежал один посреди смятой простыни, и в его сознании, как обрывки плохого фильма, всплывали разрозненные картины: леденящая вода залива, насмешливый голос «Совы», собственное отражение в зеркале лифта рядом с безупречным силуэтом Вандермера… и смутное, теплое, мягкое присутствие рядом, которое могло быть всего лишь плодом уставшего воображения или странным сном. Он сел на краю кровати, провел обеими руками по лицу, чувствуя, как крупинки высохшей морской соли хрустят в его неожиданно закудрявившихся волосах. Комната была пуста, тиха и наполнена лишь солнечным светом и тишиной.       Он поднялся, нашел на спинке стула аккуратно сложенную стопку чистых, сухих вещей, молча оделся и направился в гостиную. И застыл на самом пороге, пораженный открывшейся картиной.       В огромной, залитой до ослепительности дневным светом гостиной, кто-то совершил небольшой переворот: массивный диван и пара кресел были сдвинуты к стенам, освободив большое пространство роскошного ковра перед гигантской плазменной панелью телевизора. На экране в такт зажигательной, нарочито глупой поп-мелодии мелькали яркие, разноцветные стрелки и танцующие пиксельные фигурки. А на самом ковре, босиком и в обтягивающих спортивных лосинах, две девушки с совершенно серьезным, даже сосредоточенным видом вовсю отплясывали, играя в ритм-игру.       Хлоя, раскрасневшаяся от усилий и безудержного смеха, орала что-то невнятное, тыча пальцем в экран: «Левая, левая, ты куда, деревяшка?! Да у тебя, Колфилд, координация как у пьяного моржа на льдине!» Макс же, с лицом, выражавшим предельную концентрацию, которая мгновенно сменялась сияющей, победной ухмылкой, когда ей удавалось попасть в сложную серию шагов, отплясывала с такой полной самоотдачей и азартом, что ее каштановые волосы разлетались вокруг головы влажным, темным ореолом. Они прыгали, приседали, махали руками, совершенно не замечая ничего вокруг, утонувшие в азарте простой, бессмысленной и бесконечно веселой игры.       И Нейтан стоял в дверном проеме, наблюдая за этой сценой — за смехом, за криками, за этой нелепой, живой, нормальной радостью, — и что-то внутри него, что было сжато в тугой, болезненный узел, вдруг медленно, почти неощутимо, начало расслабляться. Он просто смотрел, и впервые за очень долгое время в его груди не было ни ярости, ни страха, ни отчаяния. Было лишь это странное, непривычное чувство — будто он смотрит на что-то хрупкое, редкое и бесконечно важное, что нужно охранять от всего мира, и в первую очередь — от самого себя.       Он молча побрел в ванную комнату, где включил воду и под струей теплого, почти горячего душа долго и тщательно смывал с кожи и волос липкую соль моря, песок и остатки вчерашней усталости. Выйдя и обернувшись полотенцем вокруг бедер, он посмотрел на свое отражение в зеркале — на эти неожиданно появившиеся, светлые, непослушные завитки на висках и на затылке. Обычно он тратил время на то, чтобы уложить волосы гелем, привести их в тот вид безразличной аккуратности, который считал необходимым щитом. Сегодня же он просто провел по ним мокрыми пальцами, сбивая лишнюю воду, и оставил как есть — высыхать естественным путем, пусть вьются, как хотят. Это было не осознанным решением, а простой ленью и странным, новым чувством внутренней расслабленности, которое нахлынуло после того, как он увидел Макс в гостиной — смеющейся, живой, позволившей себе на мгновение забыть обо всех угрозах и просто веселиться.       Он вышел из ванной в простых, мягких пижамных штанах и старой, почти бесцветной футболке, с еще влажными, кудрявящимися на концах волосами, и по-хозяйски, с той немой уверенностью, что появляется только на своей территории, устроился за большим обеденным столом. На кухне, за барной стойкой, хлопотала Макс. Запахло чем-то домашним, простым и уютно-пригорелым — резкий контраст с тем безупречным, холодным ароматом изысканных блюд, которые им приносили сотрудники отеля все предыдущие дни. Макс, видимо, уже вдоволь наелась той идеальной, бездушной еды и теперь, движимая каким-то внутренним импульсом, решила приготовить что-то сама.       Она поставила перед ним тарелку. На ней аккуратно, даже с некоторой старательной эстетикой, лежали идеально поджаренные тосты с авокадо, посыпанные щепоткой красной паприки, и несколько аккуратных ломтиков слабосоленого лосося — блюдо, которое выглядело так, будто его сошло со страницы кулинарного блога. Хлое она поставила такую же. А себе, отодвинувшись к краю стола, поставила другую тарелку. На ней лежали два явно пригоревших с одной стороны тоста, яичница-глазунья с надорванным, неидеальным желтком и несколько сморщенных от жара помидорок черри. Разница была очевидной и красноречивой: им — красоту и совершенство, себе — то, что «не вышло», но вполне съедобно.       Макс, улыбаясь той немного смущенной, но светлой улыбкой, которая появлялась у нее, когда она делала что-то простое и хорошее, села и, сложив руки, произнесла: — Ну, приятного аппетита, я полагаю.       Она уже собралась взять свою вилку, чтобы ковырнуть яичницу, как Нейтан, который все это время молча наблюдал за этим немым спектаклем самоотречения, сделал одно простое движение. Не говоря ни слова, даже не глядя ей в глаза, он протянул руку через стол, взял ее тарелку с пригорелыми тостами и неидеальной яичницей и поставил ее на своё место. А свою, безупречно красивую тарелку с лососем и авокадо, скользящим движением передвинул к ней.       Действие было совершено с такой естественной, немой уверенностью, что даже Хлоя, обычно не упускающая повода для язвительного замечания, на секунду замерла, просто наблюдая. Макс же смотрела на свою новую, идеальную тарелку, потом на него, и что-то в ее глазах — какая-то привычная готовность довольствоваться малым, остатками, тем, что «недостойно» других, — дрогнуло и медленно растворилось, уступая место чему-то теплому и щемяще-знакомому. Она просто медленно кивнула, и ее пальцы сжали ее новую, красивую вилку, прежде чем она тоже начала есть.

***

      После завтрака, когда на столе остались лишь крошки на тарелках и ощущение непривычного, мирного насыщения, Хлоя, откинувшись на спинку стула, и выдвинула предложение, прозвучавшее почти вызывающе на фоне последних дней бегства и ожидания.       — Ну что, легион бездельников, — начала она, разминая шею. — Раз уж все эти ваши цифровые призраки и художественные маньяки временно отступили, да и погода на улице не совсем говенная, может, стоит выбраться из этой стеклянной тюрьмы и банально, по-человечески, погулять? Сидеть тут дальше — с ума сойти можно. Я уже все углы в этих хоромах изучила, включая потайные, где предыдущие постояльцы, видимо, наркотой баловались.       Нейтан, который к этому моменту уже встал из-за стола и стоял у окна, спиной к комнате, лишь слегка повернул голову, давая понять, что слышит. Макс, убирающая посуду, на секунду замерла с тарелкой в руках, ее взгляд встретился с взглядом Хлои. В ее глазах промелькнула тень былой, детской надежды на простое, нормальное веселье, быстро задавленная годами осторожности. Но предложение звучало слишком заманчиво.       — Гулять? — переспросила она, больше для себя. — Ну… я не против, если… это безопасно.       — Безопаснее, чем сидеть и ждать, когда у тебя от напряжения лопнет какой-нибудь сосуд, — парировала Хлоя. — Да и «Сова», кажется, свое слово сдержал — никаких цифровых хвостов за нами не тянется последние сутки. Так что давайте, переодевайтесь во что не стыдно показаться на улице, и двинем. Я нашла тут неподалеку парк с аттракционами — дешевый, громкий и идеально подходящий для того, чтобы на время забыть, что мир — дерьмо.       Решение было принято без лишних слов. Хлоя первая скрылась в своей комнате, чтобы облачиться в свой неизменный панковский доспех: рваные джинсы с цепями, черную кожаную куртку поверх футболки с полустершимся принтом какой-то андеграундной группы и грубые армейские ботинки. Нейтан, пройдя мимо Макс, коротко бросил: «Давай, переодевайся, я через пять минут буду готов», и направился в их общую спальню.       Макс, закончив уборку, последовала за ним через несколько минут, давая ему время на то, чтобы выбрать себе что-то из своего, все еще немногочисленного, но безупречно дорогого и сдержанного гардероба. Когда она вошла, он уже был почти готов — в темных, идеального кроя брюках, простой, но явно не дешевой серой водолазке и легкой кожаной куртке, висевшей на спинке стула в ожидании выхода.       — Я быстро, — сказала она ему в спину и подошла к своему сектору гардероба, который представлял собой скромную стопку вещей на одной из полок большого встроенного шкафа. Ее рука потянулась к знакомой, поношенной, но такой родной и уютной темно-зеленой толстовке и старым, удобным джинсам — ее привычной, защитной униформе, в которой она чувствовала себя невидимой и в безопасности.       Именно тогда ее взгляд упал на нечто иное. Рядом с ее аккуратно сложенными вещами, на той же самой полке, стояла небольшая, но глубокая коробка из плотного, матового картона. На ней не было ни логотипов, ни надписей, ни даже пометок — просто чистая, бежевая поверхность. Она выглядела настолько чужеродно на фоне ее скромного гардероба и его безупречных рядов рубашек, что привлекла внимание.       Макс на секунду задумалась, потом, бросив осторожный взгляд на Нейтана, который застегивал часы на запястье, не обращая на нее внимания, потянулась к коробке и сняла крышку. Внутри, аккуратно сложенные, лежали вещи, но не какие попало.       Это была одежда. Очень красивая, выполненная из дорогих, приятных на ощупь тканей, но при этом — невероятно простая, лишенная каких-либо кричащих брендов, вычурных деталей или нарочитого шика. Мягкая, дымчато-серая шерстяная водолазка идеального кроя. Пара прямых брюк из черного мягкого кашемира. Простая, но изумительно скроенная белая рубашка из тонкого хлопка. И в самом низу, завернутые в бумагу, — пара кроссовок. Легкие, минималистичные, почти изящные кроссовки из серой замши и белой кожи, которые можно носить и с джинсами, и с теми самыми кашемировыми брюками, не выглядя при этом так, будто собрался на пробежку.       Все это было выдержано в нейтральной, спокойной палитре, в том самом стиле, который был ее стилем — тихим, наблюдательным, делающим акцент на удобстве и качестве, а не на демонстрации. Но это был ее стиль, доведенный до совершенства и одетый в материалы, о которых она, Макс Колфилд из скромной семьи, могла только мечтать. И все это было ее размера.       Она стояла, держа в руках водолазку, и смотрела то на вещи, то на спину Нейтана. Он ничего не сказал, не обернулся, не сделал ни малейшего намека на то, что это его подарок, его жест. Но это мог быть только он. Это было так в его духе — не вручать что-то с помпезностью, не ожидая благодарности, а просто… положить. Дать выбор без объяснений.       Макс медленно, почти ритуально, закрыла коробку и отложила в сторону свою старую толстовку. Вместо этого она достала из коробки новые брюки, новую водолазку и кроссовки. Переоделась быстро, в тишине, чувствуя, как необычно приятно и «правильно» сидит на ней эта ткань, как удобна и легка обувь. Когда она была готова и подошла к зеркалу, чтобы смахнуть со лба прядь волос, ее отражение было знакомым и одновременно новым. Она выглядела… собой. Но собой, которая позволила себе быть чуть больше, чуть увереннее, чуть защищеннее.       Именно в этот момент Нейтан, закончив свои приготовления, наконец повернулся, чтобы посмотреть, готова ли она. Его взгляд скользнул по ней — по новой, идеально сидящей водолазке, по непривычно элегантным кроссовкам, — и он на секунду застыл. Короткая, почти незаметная пауза, чуть более пристальный взгляд, в котором читалось что-то вроде молчаливого удовлетворения, и легчайшее, едва уловимое движение уголка его рта, которое можно было принять за что угодно. Затем он просто взял со стула свою куртку и, накинув ее, бросил в пространство комнаты: — Пошли. Прайс, наверное, уже стучит копытами в прихожей.       Они вышли в коридор, где Хлоя и вправду уже ждала, прислонившись к стене. Она окинула Макс оценивающим взглядом, свистнула одобрительно, но без ехидцы: — Ничего себе, Колфилд, вот это преображение. Смотри, как бы наш принц тут не расплавился от такого зрелища. — И, не дожидаясь ответа, толкнула дверь. — Вперед, навстречу дешевому адреналину и сладкой вате. Я сегодня чувствую в себе дух детского саморазрушения на американских горках.        Они вызвали лифт и поехали вниз, вышли на улицу, залитую прохладным, но ярким солнечным светом, и направились в сторону шума, музыки и криков — к тому самому парку аттракционов, обещавшему на несколько часов забыть о призраках прошлого и хищниках, которые, возможно, все еще где-то прятались в тени, но сегодня, в этот миг, казались невероятно далекими.

***

      Парк аттракционов встретил их какофонией восторженных криков, оглушительной музыки из динамиков, сладковатым запахом сахарной ваты и прогорклого масла жареной кукурузы. Для Макс и Хлои это пространство стало машиной времени, мгновенно переносившей их в отрывочные, яркие воспоминания детства — поездки на шатких каруселях на школьных ярмарках, выпрашивание денег на еще одну порцию сладкой ваты, смех, который не был отравлен взрослыми тревогами. Они, как две девочки, сорвавшиеся с цепи, носились от одной ярко раскрашенной конструкции к другой: сначала на старинные, скрипящие машины с электрическими молоточками, потом на стремительную горку, откуда их волосы вылетали ветром в разные стороны, а крики сливались с общим гулом восторга.       Нейтан же стал молчаливым островком в этом море нарочитого веселья. Он следовал за ними на почтительном расстоянии, его руки были засунуты в карманы кожаной куртки, а лицо выражало отстраненное, слегка презрительное недоумение. Солнце, непривычно яркое после дней, проведенных в полумраке убежищ и ночных улиц, заставляло его щуриться, и этот жест добавлял его чертам еще больше суровости. Он никогда не бывал в подобных местах — семейные выезды Прескоттов ограничивались благотворительными гала-ужинами, деловыми мероприятиями в загородных клубах и редкими, строго регламентированными визитами в тематические парки, где развлечения заключались в тихих беседах отца с потенциальными партнерами, а не в криках на американских горках. Все это шумное, дешевое, демократичное веселье было для него чужеродным языком, на котором он не умел и, возможно, даже не хотел говорить.       Когда Макс с Хлоей, запыхавшиеся и сияющие, вышли после очередного головокружительного виража на «Пиратском корабле», они наконец обратили внимание на своего темного ангела-хранителя. Он сидел на простой деревянной скамейке в тени дерева, медленно потягивая из бумажного стаканчика колу со льдом и наблюдая за проходящей мимо толпой с видом антрополога, изучающего странное племя.       Хлоя, проницательная, как всегда, мгновенно все поняла. Она метнула взгляд от неподвижной фигуры Нейтана к задумчивому лицу Макс, и на ее губах появилась знакомая, немного ехидная усмешка.       — Ладно, детишки, — произнесла она, хлопая Макс по плечу. — Мне тут нужно кое-что проверить. Поговаривают, что в дальнем конце парка есть тир, где можно выиграть уродского плюшевого монстра такого размера, что его потом некуда будет девать. Пойду на разведку, не скучайте. И… — она бросила многозначительный взгляд на Нейтана, — постарайтесь не убить друг друга от скуки, пока меня нет.       И она растворилась в толпе, оставив их вдвоем на этой скамейке, под раскидистым деревом, под аккомпанемент далеких воплей с американских горок.       Макс, все ещё с легким румянцем на щеках от быстрой ходьбы и адреналина, подошла и опустилась на скамью рядом с ним, оставив между ними почтительное, но уже привычно сокращающееся пространство. Она посмотрела на него, потом мельком на себя, и ее губы растянулись в смущенную, но искреннюю улыбку.       — Знаешь, я только сейчас заметила, — начала она, ее голос звучал немного неуверенно, но тепло. — Мы с тобой… мы сегодня практически одинаково выглядим. Черные брюки, серые водолазки… если бы не разница в крое и, эм, качестве ткани, нас бы можно было принять за… ну, не знаю, за парочку, или за членов какого-нибудь очень скучного, но стильного клуба по интересам.       Как только слова сорвались с ее языка, она осознала их двусмысленность и внутренне содрогнулась. Парочку. Она посмотрела на него, ожидая колкости, насмешливого фырканья или ледяного взгляда. Нейтан тоже, кажется, полностью осознал сказанное. Его пальцы чуть сильнее сжали стаканчик, лед внутри звонко хрустнул. Он отвел взгляд, уставившись куда-то в сторону карусели, и на его обычно бледных щеках появился легкий, едва уловимый румянец. Повисло тяжелое, густое, неловкое молчание, в котором музыка парка и детский смех звучали особенно громко и неуместно.       Именно он, к удивлению Макс, нашелся первым, чтобы разрядить обстановку. Не глядя на нее, он сделал глоток колы и произнес: — Единственное, чего нам не хватает для полного образа с этим идиотским пейзажем… так это пары одинаковых, максимально дурацких солнцезащитных очков. Чтобы окончательно скрыться от этого блядского, слепящего солнца и, заодно, от необходимости смотреть друг на друга после твоих гениальных выводов.       Нейтан Прескотт пошутил. Не зло, не цинично, а с той самой, редкой, почти неузнаваемой легкостью, которая иногда прорывалась в нем в самые неожиданные моменты. Макс, почувствовав волну облегчения и какой-то детской радости, не задумываясь, схватила его за рукав кожаной куртки.       — Отличная идея! — воскликнула она, и ее голос прозвучал почти так же беззаботно, как у Хлои. — Я как раз видела ларек! Там продают очки в форме сердечек, звезд и, кажется, даже с усами! И ободки с рожками или антеннами! Пойдем, выберем себе все самое нелепое!       И, не дожидаясь возражений, которые, впрочем, и не последовали, она потянула его за собой, ее пальцы все еще сжимали материал его рукава. Он позволил себя вести, не сопротивляясь, лишь слегка покачивая головой, будто не веря в реальность происходящего — что он, Нейтан Прескотт, позволил затащить себя к ларьку с дешевыми сувенирами, чтобы выбрать пару дебильных очков, просто потому что девушка, в которую он, кажется, был влюблен всем своим искалеченным существом, сказала, что они выглядят как пара. Мир определенно сошел с ума. Но в этом безумии, на удивление, было что-то невыносимо правильное.       Он позволил ей вести себя сквозь шумную, пеструю толпу, которая казалась единым, дышащим организмом, поглощенным простыми радостями. Они миновали гигантские, гипнотически вращающиеся чаши аттракциона и лотки, от которых тянуло сладким, почти приторным запахом сахарной ваты. Его собственные шаги поначалу были нерешительными и чуть сопротивляющимися, словно тело на уровне мышц помнило иные, более осторожные паттерны движения, но под ее безостановочным, почти детским напором они постепенно выровнялись и невольно начали соответствовать ее живому, порывистому ритму.       Ларек, к которому она его привела, оказался именно таким, каким она его описывала — ядовито-розовым, ослепляющим мигающими неоновыми огнями и заваленным до верху коробками с безделушками: блестками, светящимися в темноте париками и десятками пар очков самых невообразимых форм. Пожилая женщина за прилавком смотрела поверх их голов отсутствующим, усталым взглядом, медленно пережевывая жвачку, и ее равнодушие казалось здесь единственной аутентичной деталью.       — Вот! — воскликнула Макс, наконец отпустив его рукав и направляясь к стойке с такой стремительностью, будто перед ней была не груда дешевого ширпотреба, а настоящая сокровищница, полная артефактов. — Смотри, это же сердечки с розовыми стеклами! Нет, погоди, вот эти, кажется, лучше — гигантские звезды! О боже, а это что вообще такое? Очки в виде… ананасов?       Нейтан остановился в двух шагах от нее, держал руки все еще глубоко в карманах кожаной куртки, и наблюдал за ее внезапным, искренним возбуждением. Он видел, как ее пальцы, обычно такие твердые и уверенные в обращении с камерой, сейчас нервно и нетерпеливо перебирали яркий пластиковый хлам. В этот момент она выглядела так, будто ей снова было пятнадцать — такой он ее никогда не видел прежде. Такой, возможно, она и не существовала в той реальности, что они делили в Аркадии, рядом с ним. Это была другая Макс, словно пришедшая из параллельной вселенной, где не было ни тени Джефферсона, ни холодного любопытства Вандермера, ни призрака Рейчел, и даже его собственного. В той иной жизни они могли бы быть просто двумя странными, немного не от мира сего подростками, покупающими дурацкие очки на дешевой ярмарке.       Ощущение этой чуждости, этой украденной нормальности, было настолько острым, что у него глубоко внутри что-то екнуло — пустотой, странной и горькой. Мысль о том, что он, своим присутствием, своим проклятием, затащил ее в свой бесконечный кошмар, и теперь даже эта пародия на простую радость казалась ему чем-то воровским, чем-то, чего он не заслуживал и что мог в любой момент разбить одним неловким движением или словом.       — Нейтан? — ее голос, ставший чуть тише и вопросительнее, выдернул его из этого спиралевидного размышления, заставив снова сосредоточиться на ее лице, на котором теперь читалась легкая озабоченность, смешанная с ожиданием.       Он медленно поднял взгляд, заставив себя встретить ее глаза, и в этот миг с мучительной ясностью осознал всю гротескность собственной неподвижной фигуры — застывший, как нелепый монумент посреди потока беззаботного человечества, с лицом, на котором, без сомнения, застыла смесь ледяного недоумения и той глухой, привычной тревоги, что всегда поднималась на поверхность при столкновении с чем-то слишком простым, слишком чужим. Сделав шаг вперед, к пестроте прилавка, он почувствовал, как его собственная тень накрыла разбросанные пластиковые безделушки, и продавщица, наконец оторвавшись от монотонного жевания, бросила на него быстрый, оценивающий взгляд. В ее взгляде мелькнуло нечто среднее между профессиональной скукой и легкой, инстинктивной настороженностью — вероятно, она видела таких, как он, раньше: слишком напряженных, слишком чужих в этом царстве дешевого ликования, от которых редко дождешься покупок, но от кого всегда подсознательно ждешь тихих, необъяснимых проблем.       — Ананасы, — произнес он наконец, заставляя свой голос звучать сквозь странное напряжение, сжавшее горло. Он кивнул в сторону той самой абсурдной пары очков с желтыми, пупырчатыми линзами в форме тропического фрукта. — Выбор, в общем-то, очевиден, если уж решиться на полное погружение в это добровольное безумие, то делать это стоит с максимальным… демонстративным отсутствием какого бы то ни было вкуса.       На его лице не появилось улыбки, но в уголках глаз, прищуренных от назойливого света, заплясали крошечные, едва заметные морщинки от внутреннего, почти физического усилия, попытки сыграть по тем неписаным, дурацким правилам, которые диктовала эта внезапно сложившаяся сцена. Его рука, высвободившись из глубины кармана, медленно и с видимой нерешительностью потянулась к очкам, но замерла в сантиметре от них, будто он боялся, что дешевый пластик рассыплется в пыль от одного его прикосновения или навсегда оставит на кончиках пальцев несмываемую печать этого притворного, купленного на время веселья.       Макс наблюдала за этой микроскопической, но такой узнаваемой борьбой — борьбой между его естественным, циничным отторжением всего этого яркого китча и тем крошечным, упрямым, почти детским желанием попробовать, которое ей одной удавалось в нем разглядеть и которое сейчас, под этим солнцем, казалось особенно хрупким. Ее собственная, сияющая улыбка смягчилась, стала менее восторженной и более теплой, пронизанной внезапным пониманием.       — Со своим вкусом ты, как всегда, на недосягаемой высоте, — парировала она.       Макс взяла первую попавшуюся пару очков-сердечек с розовыми, будто конфетными, стеклами и надела их, повернувшись к нему всем корпусом. Весь мир перед ее глазами тут же окрасился в сентиментальный, нереальный розовый цвет, и его фигура в черном, искаженная кривизной дешевого пластика, стала похожа на размытый, тревожный силуэт из чужого сна. — Но я, пожалуй, останусь при своем безвкусии, оно как-то… менее агрессивно. А тебе, — она жестом указала на ананасы, — определенно нужны именно эти. Для полноты картины нашего тотального падения.       Он все еще колебался, и его пальцы, замершие в сантиметре от ярко-желтого пластика, казалось, были парализованы не только привычной нерешительностью, но и тем автоматическим сканированием пространства, что заставляло его взгляд скользить по периметру площади, выискивая в праздной толпе любые намеки на слишком пристальное внимание или неестественную, замершую фигуру. Однако затем его внимание целиком вернулось к ней — к Макс в этих нелепых, розовых очках-сердечках, которые преображали ее обычно сосредоточенное, умное лицо в трогательную и наивную карикатуру, а весь окружающий мир — в сладковатый, конфетный мультфильм. Она стояла, слегка склонив голову набок, с застывшей на губах неуверенной улыбкой, и в этой ее позе читалась какая-то детская, почти уязвимая надежда — надежда на то, что он все же решится сыграть в эту игру, что он позволит себе эту одну-единственную, глупую и простую вещь здесь и сейчас.       И где-то в глубине его сознания, привыкшего к бесконечным расчетам вероятных угроз и анализу каждодневных рисков, вдруг щелкнуло нечто совершенно иное. Краткая, кристально ясная мысль, облеченная в его собственный, внутренний и предельно циничный голос, прозвучала с неожиданной силой: Хуй с ним, хуй со всем этим. С Джефферсоном и его маниакальным искусством, с Вандермером и его коллекцией, с Совой и его цифровыми силками, со всем этим проклятым кошмаром, что неотступно следует по пятам. Пусть они подождут, всего на один единственный час, всего на одну эту ебучую, нелепую карусель.       Это осознание стало актом тихого, приватного бунта против той самой системы, неотъемлемой частью которой он себя всегда считал. Бунта, в котором единственным оружием служили розовые пластиковые очки и дурацкая, искренняя улыбка девушки, которая, казалось, верила в саму возможность этого маленького восстания гораздо больше, чем он сам мог предположить.       То напряжение, что ледяным панцирем сковало его плечи и спину, вдруг дрогнуло и стало медленно, но верно таять, подобно льдине под непривычно теплым, прямым лучом солнца. Уголок его рта непроизвольно дернулся, рождая не саркастическую усмешку, а нечто более мягкое, почти смущенное и по-юношески неуклюжее.       — Ладно, — выдохнул он наконец, и это одно слово прозвучало как твердое, осознанное решение, подобное приказу, отданному самому себе в полной тишине операционной. Его рука наконец обхватила очки-ананасы, и пальцы сжали теплый пластик без тени прежней брезгливой нерешительности. — Но только при одном условии: это должен быть самый идиотский, самый кричаще-заметный вариант из всех возможных. Чтобы ни у кого, даже у самого въедливого параноика в радиусе мили, не осталось ни малейших сомнений в том, что мы окончательно и бесповоротно потеряли все до единого остатка здравого смысла.       И прежде чем она успела выдать какую-либо ответную реплику, он решительным, почти театральным жестом надел очки на переносицу. Мир немедленно преобразился, окрасившись в густой, солнечно-желтый цвет, а его края поплыли, став выпуклыми и неестественно пляшущими. Ее лицо, обрамленное розовыми сердечками, превратилось в размытое, но безудержно улыбающееся розовое пятно. И это зрелище было одновременно невыносимо глупым и невыносимо, до боли правильным.       Его уши уловили звук ее смеха — громкого, чистого, идущего из самой глубины смеха, от которого что-то екнуло у него в груди, странно и тепло, будто давно забытая пружина наконец распрямилась. Она не стала произносить лишних слов, просто протянула руку вперед, и ее пальцы с привычной уже уверенностью нашли складку на его кожаном рукаве.       — Идеально, — сказала она, и ее голос звенел, как маленький колокольчик, в этом новом, желто-розовом измерении реальности. — А раз так, то теперь у нас есть лишь один логичный и обязательный к исполнению следующий шаг. Мы должны надлежащим образом засвидетельствовать наше падение. Для этого необходимо посетить самую высокую, самую быструю и самую кричащую горку во всем этом парке, чтобы потом, когда придется снова возвращаться в наш… привычный ночной кошмар, было что вспомнить.       Он вытащил из кармана несколько смятых купюр, даже не взглянув на цену, и протянул их продавщице, указав жестом на два выбранных аксессуара. Деньги были приняты с тем же равнодушным жеванием, а в обмен он получил в руки не только очки, но и тот самый ободок с тонкими, дрожащими пружинками, на концах которых прыгали крошечные, блестящие сердечки — предмет, на который Макс всего один раз мельком бросила взгляд, но который он, вопреки собственным правилам выживания, успел заметить и запомнить.       — На, — произнес он, протягивая ей ободок, и его голос звучал приглушенно из-за собственного решения, которое все еще отзывалось внутри легким, непривычным головокружением. — Для полноты… эстетического поражения.       Макс приняла ободок, и на ее лице промелькнула целая гамма эмоций — от удивления через смущение до той самой, чистой детской радости, ради которой, казалось, и затевалась вся эта операция. Она аккуратно надела ободок, и сердечки на пружинках затрепетали у ее висков, ловя свет и создавая вокруг ее головы едва уловимое, дурацкое сияние. Затем, не говоря ни слова, она потянулась к нему и сама, с торжественной осторожностью, водрузила очки в виде ананасов на его переносицу, поправив дужку у виска. Их взгляды встретились сквозь искажающие линзы — ее мир был розовым и мягким, его — желтым и солнечно-выпуклым.       — Ну что, капитан Ананас, — сказала она, и ее голос дрогнул от сдерживаемого смеха, — поведешь свой корабль к американским горкам?       Он качнул головой, заставив желтые линзы блеснуть, и на его обычно напряженных губах появилось выражение, отдаленно напоминающее ухмылку, но лишенное привычной горечи.       — Капитан Ананас приказывает немедленно прекратить всякое сопротивление и следовать за бортпроводницей с сердечками, — отозвался он, и в его интонации прозвучала та самая, редкая нота почти беззаботной иронии. — А еще капитан считает, что в таком виде мы обязаны двигаться в рядом ради… сплочения экипажа, и чтобы окончательно сбить с толку потенциальных врагов, если таковые вдруг решат следить за нами в этом аду.       И прежде чем она успела что-то возразить или даже полностью осознать его слова, он перебросил руку через ее плечо, легким, но уверенным движением притянув ее к себе. Это было не настоящее объятие — слишком осторожное, слишком оставляющее пространство, — но жест настолько для него несвойственный, настолько выходящий за все установленные им же границы, что у Макс на мгновение перехватило дыхание. Она почувствовала тяжесть его руки на своем плече, тепло его тела через слои одежды и легкий запах кожи, смешанный с запахом парка. Вида она, конечно, не подала, лишь слегка прижалась плечом в ответ, позволяя пружинкам на ободке раскачиваться в такт их шагам.       В таком виде — он в желтых ананасах, она в розовых сердечках с трепещущими украшениями, соединенные неловко-бережным полуобъятием — они и направились к гремящей и визжащей конструкции американских горок. Очередь была длинной, извивающейся змеей из нетерпеливых посетителей. Нейтан, одним взглядом оценив ситуацию, на секунду замер, и старая, холодная логика Прескотта на мгновение всплыла в его глазах. Он вытащил еще одну, более крупную купюру, поймал взгляд человека, контролирующего вход, и через десять секунд они, под недоуменные и возмущенные взгляды ожидающих, проходили по обходному пути к самой передней точке, где только что освободилась кабинка. Он даже не обернулся на шепот за спиной — правила этой временной, выдуманной вселенной допускали и такое. Здесь и сейчас он мог позволить себе быть не тем, кем был. Хотя бы до конца этой поездки.