Черная Смерть

— Клянусь, уничтожу… Клянусь, уничтожу… Раз за разом Олаф повторял эти слова, мертвой хваткой обнимая тело полуживого брата. Локир тихо стонал от боли, при каждом движении изломанные ребра сотней кинжалов впивались в грудь, но Олаф не слышал его. Самые громкие крики прибежавших на помощь мужчин он едва распознавал, слыша лишь голос собственного сознания: «Клянусь, я уничтожу этого дракона». За что? Зачем, с какой целью Ночная Фурия напала на его дом? Что заставило ее приземлиться, наверное, единственный раз за всю историю? Почему, в конце концов, ночная тварь выбрала именно этот дом? Так много вопросов, и ни на один нет ответа. Других драконов еще можно понять — они прилетают за едой, за овцами да яками. Наверно, от этой добычи зависит их жизнь, и драконов нельзя винить в налетах, у них просто нет иного пути к существованию. Но Ночная Фурия ничего не утащила, ничего не сьела, у этого дракона не было ни единого повода так жестоко убивать людей! Прибежавшие на помощь мужчины оттащили Олафа от брата; он упал на землю, но даже не пытался встать. Так он и лежал на земле, размышляя о произошедшем. Локир был еще жив, и викинги, погрузив его на плащ, поспешили к Готти — Олаф не пошел за остальными, он видел лишь образы. Вот утро этого дня: счастливая матушка обнимает слегка потрепанного отца, вернувшегося с рейда, братья и сестра с радостным криком бегут вниз со второго этажа, встречая главу семьи. А теперь — боль, смерть, и мертвое тело на вострых скалах. Вот три дня назад: Агнетта приготовила отвратительную кашу, которая, впрочем, очень хорошо летела. В доме царило веселье, безумные от азарта дети бегали друг за другом по всему дому, расстреливая друг друга горячими комками, а потом дружно все убирали — если мама увидит, им всем влетит! А сейчас молчание царит среди обгоревших стен, лишь треск затухающих углей и запах гари имели здесь место. Вот две недели тому назад: отец, уходя в рейд, пообещал купить братьям по именному кинжалу, если улов будет хорошим. А ныне нет ни отца, ни матери, никого. Есть только брат, и тот если еще жив, то ненадолго. Только собственной смертью Ночная Фурия сможет искупить гибель всей семьи. Клянусь, уничтожу. Клянусь, уничтожу. Из помутнения Олафа вывел холод: приближалась ночь. Он встал и по памяти пошел домой — ноги сами несли его, дороги он не видел. Завернул за угол, толкнул дверь и очнулся — двери не было. Среди растрескавшихся камней фундамента и истлевших бревен он стоял еще с полчаса, осознавая произошедшее. Олаф сел на обгоревший пень, служивший некогда рубочной колодой: — Боги, за что… Как ужасно теперь выглядело то, что некогда было домом! На полу лежали черные головешки — некогда это была картина в резной раме. Рядом наконечник копья, покрытый черной копотью — это копье подарил отцу Сопливый, после того, как он вырвал его из пасти Злобного Змеевика. С противоположной стороны лежал опрокинутый шкаф — там хранились продукты В углу, под завалами обрушившегося второго этажа, Олаф заметил нечто, чего до пожара там никогда не было — под пеплом обнаружились два спекшихся вместе тела. Матушка накрыла собой сестру, пытаясь спасти ее от огня, но это не помогло — оба тела обгорели почти полностью. На убитых не было ни одежды, ни даже кожи — вся она превратилась в обугленный нагар, налипший на запеченные мышцы, а где-то виднелись и обугленные кости. Лица умерших превратились в обгорелые черепа — ужасно было видеть глаза мертвой сестры, не закрытые веками. Какая горькая ирония — по обычаю викингов, погребение усопших есть сожжение их тел на погребальном костре. Из глаз невольно катились слезы, а в голове снова стучала одна мысль: «Убить, убить, убить дракона!» — Вождь, можно? — А, Олаф, проходи. Мне жаль, что такое произошло. Ищешь, где переночевать? — Да, дома у меня теперь ведь нет. — Ступай в Большой Зал, я приказал устроить тебе там место. Дом отстроим в течение недели, так что, держись. — Вождь, как похоронят тела? — Как обычно, а что? — Позвольте захоронить их в землю. Я не хочу, чтобы их сжигали еще раз. — Гмм… Хорошо. Мы выроем могилы на окраине. Как Локир? — Ааа… Я не знаю. — Как это? Ты что, его еще не видел? — Нет, я… я вообще не помню, что со мной только что было. — Сходи к Готти, проведай брата. Ты ему нужен. Теперь кроме тебя у него никого больше нет. — Хорошо, вождь. Олаф, проводив взглядом закрывающуюся дверь дома вождя, пошел к Готти. Хоть кто-то теперь остался у него, хоть кто-то не сгинул в огне и зубах черной твари. — Локир, ты как? — Олаф аккуратно заглянул за красный гобелен с золотыми узорами в дальнем углу хижины Готти: там лежал его брат, весь в бинтах и зловонной мази. — Только не обнимай меня, еще раз я не выдержу, — Локир тихо засмеялся. Сейчас он испытывал боль от каждого вдоха, но, тем не менее, старался сохранять позитивный настрой. — Да, прости, я не знаю, что на меня там нашло. Что с тобой? — Готти насчитала шесть переломов ребер, легкое сотрясение и кучу ссадин. А вот это, — Локир оттянул край одеяла и показал огромный синяк, — твоя работа. Обломком ребра проколол мне сосуд. — Извини, извини, я не хотел. Что Готти говорит, жить будешь? — Буду, но минимум через два месяца. Что там, у нас? — Локир, я... Теперь мы с тобой одни. Они все... Их больше нет. Вождь сказал, что поможет отстроить дом, но это затянется. Маму и сестру похоронят в землю — неправильно их сжигать еще раз. А отцу уже готовят драккар. — Понятно. Знаешь, ты... Ты как-то спокойно обо всем этом рассуждаешь... Олаф, опустив голову вниз, молча сидел перед братом. Его безмолвие говорило само за себя. — Я понял… Кажется... ты до конца не осознаешь все. Что будешь делать, пока я тут? — Не знаю. Поищу что-нибудь еще на пепелище, возможно что-то уцелело… — Олаф внезапно замолчал, затем продолжил: — Нужно отомстить за них. — Отомстить Ночной Фурии? Ты не в себе. Проспись и выкинь эту идею из головы. — Что значит «выкинь из головы»? Он убил нашу семью, и ты предлагаешь это оставить просто так? — Смерть Фурии не вернет их к жизни, а сам ты почти наверняка погибнешь! — Ты шутишь? Этот дракон уничтожил все, что у нас было! Он убил отца, сжег маму и сестру, уничтожил наш дом! Бедная матушка, она закрывала собой Агнету, хотела спасти, пожертвовав собой ради нее, но проклятое отродье всех их поджарил! Я до сих слышу их крики у себя в голове. Он отнял у нас все, что было. Я убью Ночную Фурию, неважно, пойдешь ты со мной или нет. Олаф развернулся и хотел было уже уйти, как вдруг Локир остановил его: — Постой. Ладно, попытайся отомстить самой ужасной твари, которую ты когда-либо встречал. Но один ты не справишься. Дождись, пока я хотя бы смогу махать мечом, и мы пойдем на дракона вместе. Договорились? Олаф секунду помедлил: — Хорошо. Но поклянись, что поможешь мне. — Неужели ты не поверишь собственному брату? — Неужели ты побоишься подтвердить свои слова клятвой? — диалог постепенно переходил в саркастическую форму. — Ладно. Клянусь, я помогу тебе уничтожить Ночную Фурию, когда встану с кровати. Доволен? — Вполне. И что прикажешь делать, пока ты тут лежишь? — Не знаю, может, самое время попытаться выяснить, откуда этот дракон прилетел? — Действительно, как же я без тебя не догадался? — Просто ты… — Локир закашлялся и поморщился от боли, — Ладно, хватит. Иди уже, слишком больно с тобой болтать. — Ладно, я пойду. Поправляйся. Закрыв за собой резную дверь хижины Готти, Олаф пошел обратно, в Большой зал. Под звездным небом очень хорошо размышлялось: Олаф думал, где достать информацию о Ночной Фурии, где взять оружие и доспехи, как заставить брата пойти за ним, когда он встанет. Он прекрасно понимал, что слова хитрого Локира были лишь уловкой: он рассчитывал, что Олаф за два месяца остынет и передумает, но разве можно забыть, как дракон сжигает самых родных для тебя людей? Отвратительное чувство обиды и горечи вновь подступило к горлу. Олаф зашел в пустующий Большой зал. В глубине темных каменных стен, у потухшего кострища в центре теплилась свеча, а рядом с ней стояли сундук, обитый железом, и крепкая кровать, наспех сбитая из толстых прутьев. Закрыв за собой дверь, он подошел к своему новому «дому», раздевшись, лег в постель: холод каменного зала приятно холодил голову, а вверх уходили бесконечно высокие колонны, удерживая невидимый в темноте потолок. Необычная обстановка создавала непередаваемые ощущения: хоть что-то хорошее было у Олафа в это темное время.