Серине

В тот день, вечером, выйдя во двор, Тереза заметила машину, из которого медленно вышел жених внучки. Она сильно нахмурилась, не понимая причину его визита. Заметив её, он будто убедился, что приехал по правильному адресу, и так же медленно подошел к женщине, будто зная, какое сопротивление она покажет. — Здравствуй, Тереза. Женщина заметила, что Давид выглядел значительно хуже, чем во время их последней встречи. — Здравствуй, — кивнула она, — какими судьбами? Если за кольцом, то оно уже у твоей матери. Давид скривился, из этих слов уже понимая, насколько ужасно себя вела мать. — Я не знал, что она была здесь. — Надо же? --- вздернула бровь женщина, — так зачем пришел? — Я хочу поговорить с Серине. — Зачем? Что ещё от неё вам надо? — как-то агрессивно спросила Тереза. — Мне надо увидеть её, очень. Просто поговорить. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Тереза разрывалась сомнениями, не зная, как поступить. — Она так ждала тебя, — покачала она головой, — от окон не отходила, вздрагивала от предвкушения, как только слышала шум мотора. Думала, что это ты. Давид сильно поджал губы в одну линию. — Я не имею право запретить ей чего-либо, — тихо вздохнула она, — но знай, если ты… Обидишь её ещё раз, я за себя не ручаюсь. — Не обижу, — как-то неловко сказал он, зайдя за ней в дом. Осторожно зайдя в комнату внучки, Тереза дотронулась её плеча, пытаясь разбудить. — Милая, очнись. У тебя гость. Серине устало открыла глаза и с недоверием уставилась на бабушку. — Кто? — Увидишь. Тереза мягко улыбнулась и Серине подумала, что возможно это Артур с Ариной или Мария, но зачем бабушка разбудила её? Она же всегда дожидалась, пока Серина сама не проснётся. Она молча оделась и небрежно собрав волосы в косу, вышла из комнаты. Наверное, ей приснился сон. Потому что у окна стоял Давид. Осунувшийся, с щетиной, и даже похудел. Серине казалось, что она стремительно падает вниз. И она уже знала, какая боль её ждет там, внизу. Давид повернулся к ней через секунду и впился в неё таким жадным взглядом, с нетерпением глядя на лицо, в глаза, на руки, ноги и снова возвращался к глазам. В его глазах была такая глубокая нужда, что она невольно съежилась. — Привет, — едва слышно пробормотал он и шагнул к ней, от чего Серине резко отскочила назад. Давид остановился, склонив голову набок и продолжая неотрывно смотреть на неё. Он впитывал образ любимой девушки как губка. Серине не была готова ко встречи с ним. Не знала, что сейчас он хочет от неё, зачем пришёл, если они уже никак не связаны? Ей не хватало воздуха и она пошире открыла окна. — Зачем ты здесь? — решаясь, спросила она, поднимая взгляд на него. Любимые глаза не были наполнены холодом и отчужденностью. Он смотрел на неё, как изголодавшийся человек. — Я пришел… увидеть тебя. Ты должна кое-что узнать. Я не знал, что мама была здесь. Серине как-то странно покосилась на него. — Это неважно, — покачала она головой, — я смогла бы и тогда догадаться, что всё идёт к этому. Ты зря пришёл. — Не зря, — резко ответил он и остановился, будто пытаясь собрать мысли, — Серине, мы должны поговорить. Серине опустила голову, нервно теребя свою косу. — Мне нечего тебе сказать, — тихо сказала она, и Давид узнал этот тон. Так она говорила, будучи сильно обиженной чем-то. — Выслушай, пожалуйста. Она снова посмотрела на него, пытаясь скрыть внутреннюю борьбу. Господи, она так ждала его. Она так нуждалась в его сильных руках, в нём самом. — Я ошибся, — тихо сказал он, сжимая губы, — сильно ошибся. Тогда, в больнице… Я знал, насколько тебе было плохо, и… отверг тебя. Серине шумно выдохнула, отчего он остановился и обеспокоенно взглянул на неё. — Не знаешь, — тихо сказала она, с болью глядя на родное лицо, — ты ничего не знаешь. — Я был зол на всех. Что не успел найти тебя раньше, что ты не позвонила мне, что… что не могу как-то облегчить твоё состояние. Серине, я бы горло себе перегрыз за то, чтобы не сделать тебе ещё больнее… — Не… не надо, — застонала она, отгораживаясь от него, как от чумного, — пожалуйста, Давид, — сильно зажмурив глаза, пытаясь как-то остановить поток слез, которые вырывались наружу, тихо зашипела, — ничего не надо. Уходи. Просто уйди. Давид не послушал. Подошел к ней, пытаясь успокоить взбунтовавшееся хрупкое тельце, крепко взял её лицо в ладони, цепко устремив взгляд в заплаканные, полные боли и разочарования глаза. — Серине, перестань. Прекрати, — слегка встряхнув её, он снова вернул ладони на её лицо, большими пальцами легко погладив её впалые щеки, молча прижался губами с поцелуем в лоб девушки. — Успокойся, — уже тихо продолжил он, — ты знаешь, я не причиню тебе вреда. Никогда. — Уже не стрёмно прикасаться ко мне? — с горечью спросила Серине, откинув голову назад и прекращая вырываться из его крепких, когда-то любимых рук, — не противно? Давид выдохнул сквозь зубы. Он помнил. Помнил, как она тянулась к его руке, и помнил, как убрал свою, с брезгливостью глядя на раны на её тонких пальцах. И помнил выражение её глаз после своих слов. И Серине было так больно произнести слова, которые так долго держала в себе, как в сундуке, который уже был переполнен. — Я не соображал… Не понимал, Серине, выслушай. — Ты выслушал меня тогда, Давид? Она не заметила, как развела руками. Давид будто побледнел после её слов и нервно провёл рукой по волосам. Он обычно так делал, когда был в совершенном тупике и в таком состоянии Серине видела его редко. — Серине, я знаю. Знаю, солнце, — он осекся и серые жёсткие глаза уже смотрели на неё по-другому. В них была прежняя любовь и… отчаяние, — знаю, что обидел тебя. Я смогу всё исправить… Серине нежно погладила его по щеке, и Давид накрыл её руку своей, поцеловав её ладонь. — Я так сильно тебя любила… Я готова была ради мимолетной ласки всю жизнь сидеть у твоих ног, как верная собака. Мне никто не был нужен, слышишь? — Серине не заметила, как дрожат её губы и как она задыхается от переизбытка чувств, — Я не смогу с тобой быть. Тут, — положив руку на грудь, где бьётся сердце, она продолжала другой нежно гладить его лицо, — тут пусто, Давид. Тут такая пустота, что мне страшно, что я больше ничего не способна чувствовать. Я хочу, очень хочу, чтобы ты был счастлив. Мне этого будет достаточно. — Серине! — не сдержавшись, заорал он, — без тебя я не уеду! Я люблю тебя, солнышко. Серик, мне только ты нужна. Услышь меня, прошу, прошу, — прижимаясь к её лбу своим, повторяя слова, будто мантру, продолжал он, — что мне сделать, скажи? Хочешь, уедем? — и, видя выражение её лица, снова повысил голос, — чёрт возьми! Я ошибся, да. Мне тоже было хреново, когда я не знал что с тобой, где ты, жива ли вообще. А когда нашли… — Я не поеду с тобой, Давид, — покачала она головой. — Уйди. Я уже не прежняя. Я не хочу пачкать твоё имя своим присутствием. Не хочу, чтобы ты стал… центром сплетен. Серине плакала. Крупные капли слёз текли по лицу, по подбородку, и в глазах была такая глубокая боль, что ему вмиг стало противно от самого себя. — В тот день, в больнице, — тихо продолжала она, сильно сжимая его руку, будто такой возможности у неё уже не будет, — я поняла, что ты прав. Лучше он бы меня убил, чтобы… Не увидеть, как тебе противно меня трогать. Она отвернулась от него, не давая обнять. Опустилась в кресло и зарыдала, закрывая лицо руками… Горько, сильно, громко. Плечи её подрагивали, как у ребенка. И Давид сам ощутил, как горло режет спазмом. Он молча смотрел на девушку и осознание того, что именно он разбил её окончательно, постепенно накрыло его. Подойдя к ней, опустился на корточки и уткнулся лицом в её колени, обеими руками обнимая тонкую талию. Серине почувствовала странную влагу на своих ногах и заплакала ещё больше, ещё безудержнее, оплакивая свою боль и прежнюю себя, свою наивность и счастье, которое у неё было.