THE ROAD

х х х

О ревность, как впиваешься ты в сердце! Немыслимое делаешь возможным И явью — сон. Откуда власть твоя? Мелькнувший призрак одеваешь плотью — И человек погублен. И ничто, Преобразившись в нечто, существует, И мозг отравлен, ум ожесточён. — сэр Уильям Шекспир

На подъезде к городу Де-Мойн, штат Айова 01:00 PM Из-за короткого, но мощного гудка клаксона с дерева взметнулись птицы. Ибо отдернул руку, но затем сжал руль крепче, все ещё не собираясь смотреть на Чжаня. Двадцать минут назад на телефоне Чжаня высветилось имя, и он решил выйти поговорить. Они стояли на парковке возле типичной забегаловки с барбекю, которых вокруг Де-Мойна уйма. В этот раз ее держали две маститые чернокожие дамы, которые устроили им двойные порции бесплатно, но секрет их соуса Чжаню так и не рассказали. Тот только что вернулся в машину и смотрел на Ибо, видимо выжидая, когда же того прорвет. — Ты и через десять лет будешь реагировать точно так же? — Зачем ты вышел из машины? — Чтобы у тебя было меньше зацепок для бурной фантазии. — М-м. Зато теперь у меня просто огромное поле для того, чтобы додумать. Тишина — это хуже, Чжань. Сяо Чжань вскидывает бровь и отворачивается, раздраженно выдыхая. — Да я уже не знаю, что хуже или что лучше. Это просто не очень нормально, и ты при этом никогда не хочешь обсудить, почему вообще ревнуешь. Тебя кто-то предал, изменил тебе? Или я, что ли, дал тебе повод? И даже не за эти годы, ты с самого начала такой. При этом я не могу это даже списать на твое врожденное чувство собственника, потому что оно у тебя какое-то избирательное. И ладно, когда это ревность в шутку и в итоге в кайф, хорошо. Но это? Ты не можешь смириться, что у меня была жизнь до встречи с тобой? — Нет. Не делай из меня идиота, ладно? Ибо наконец-то отпускает руль и зачесывает волосы назад в псевдо-успокаивающем жесте. — Ты сам из себя делаешь идиота. По-моему, то, что я вышел из аэропорта Кеннеди с тобой пару лет назад, уж должно было дать мне огромную фору. — О, а у тебя был другой выбор? Зря. Чжань медленно поворачивается к нему и смотрит в ожидании. Ибо выдыхает короткое «прости» и отводит взгляд. — Серьезно? Серьезно, Ибо? Нет, знаешь. Всё. Мне надоело. Ты сейчас же расскажешь мне, какого черта с тобой происходит каждый раз. Я вычислил. Ты становишься полным уродом либо когда мне раз в сто лет звонит Киао, либо когда это Хенг. В первом случае еще хрен с тобой, она была моей девушкой, с которой у нас впервые все было серьезно и длилось больше года, да, каюсь! Вау! И тебе придется с этим жить, какой ужас. Ты же знаешь, что она уже как пять лет замужем, да? И у неё дети? Близнецы, чтобы ты был чисто в курсе. И знаешь, что ещё? Я обожаю этих детей. Но не потому, что хочу своих, чужих детей обожать вообще проще простого. Но Хенг? Я теряюсь в предположениях. Мы с ним «общаемся» даже меньше, чем с Киао. — Я видел, ладно? Ибо говорит это тихо, но отчетливо, на последнем слоге чужих слов. Сяо Чжань поворачивается к нему всем телом и подается ближе. — Что ты «видел»? Какую игру воображения ты поймал? Ибо прикрывает глаза, резко откинувшись на спинку кресла, приложившись затылком, и сглатывает, как бывает, когда он нервничает. Чжань следит за движением кадыка и все еще ждет вразумительного ответа. — Это было… Тем летом. Хенг приехал на место съемок. Что-то тебе привез. Мы тогда… Мы тогда еще ничего не… М. Я искал тебя, потому что читка сценария должна была начаться совсем скоро, ну и… Я был немного на тебе помешан, да? Хах. Тебя не было в павильонах, не было у гримеров. Я решил пойти к трейлеру. Сначала я подумал, что вы дурачитесь, но что-то было не совсем так в этом всем. Я… увидел и ушел. Чжаню приходится очень сильно напрячь свою память и мозги в целом, чтобы вспомнить тот день. Ему вообще было сложно вспоминать жизнь до Бо-ди, потому что ничего существенного в ней не было. Яркие кляксы взаимоотношений с Киао, постоянная борьба с собой и миром ради цели, бесконечные репетиции и проекты. В тот период Чжань то углублялся в мглистые воды депрессии, то выныривал из них, надевая шоры от всего на свете, и упрямо добивался признания. А потом случилось… лето. Про Хенга в голове что-то мутное. Первым вообще вспоминается запах друга — тот всегда пах кисловатой капустой и чем-то жареным: его семья держала довольно успешную забегаловку с курочкой, так что ее ароматы, видимо, въелись в Хенга. Он был рослым, приземленным и понятливым, любил свою качалку и семью, и его мечта ограничивалась своим собственным тренажерным залом. Он ее добился, открыв такой в Чунцине. Тогда он был проездом недалеко от места съемок, так что решил заехать. Привез ту самую курочку в большом количестве. Но что было в трейлере? Дурачились. Дурачиться с Хенгом и в нормальном состоянии было затеей так себе, а уж когда Чжань стал в три раза меньше ради Вэй Усяня, то и подавно. Наверное, тот его скрутил, как и всегда, и принялся щекотать за какую-то саркастическую ремарку о его жизни. Они дружили с шести лет. Чжань не мог вспомнить, но вполне мог допустить мысль, что со стороны воспаленного воображения Ибо, который тогда еще не понимал ни себя, ни того, что происходит, в его глазах картинка могла быть вообще… другой. — Бо-ди… Ничего не было. Я даже вспомнить толком не могу, потому что ничего не было. Ты понимаешь? Никогда ничего не было. Ты… Стоп. Ты пришел ко мне на следующий день. Ты пришел ко мне на следующий день… Ты. О-о, да не может быть, блядь! Чжань не с первого раза справляется с дверцей машины и хлопает ею со всей дури. Алгоритм действий произошедшего неумолимо соединялся логической цепочкой в голове Чжаня, и от этого уже было никуда не деться. Да, Ибо что-то там увидел. Сделал выводы. Заревновал, как последняя сволочь, и пришел к нему на следующий день. Не очень многословно вжал в стену, а затем у них случился непонятный, жаркий и стыдный, потому что испачкано было всё, первый раз. То, что — как ему казалось — он увидел, стало спусковым крючком для их взаимоотношений. Но это что получается? Все эти годы он думал, что у Чжаня были мужчины до него? Что у него что-то, прости господи, было с Хенгом? Озарение так себе. Сяо Чжань понимает, что устраивает себе гипервентиляцию, и трет лицо. Казалось бы, какая теперь-то разница, да? Но почему от этого так паршиво? Он думал… Да что он думал. Что их обоих наконец-то прорвало, что это просто желание, с которым было невозможно совладать, оно просто и красиво достигло своего апогея, вылившись в самую примитивную форму жажды по человеку, от которого внутри все сводит и хочется постоянно… Просто хочется. Говорить, слушать, касаться, молчать, смотреть, чувствовать. А на деле? Кое-кто просто решил заявить на него свои права. Нет, конечно, все остальное тоже присутствовало: и апогей и… Но триггер. Триггером была слепящая ревность. И сейчас Ибо видеть не хотелось. Но это именно он дергает его за локоть на себя, заставляя обернуться. — Чжань. Прости, хорошо? Я придурок, я знаю. — Да ты, блять… Что вообще в твоей голове творится? Я хоть когда-нибудь пойму? Что ты подумал тогда? Что ты вообще до сих пор обо мне думаешь?! Чжань шипит это и тычет пальцем ему в грудь, а затем сжимает край толстовки. — Да ничего я не думаю! Но… Ты же. Я думал, что это у вас просто… Секс ради секса, и хотел… Я не знаю. Какая теперь разница? — Большая, блять, разница. Потому что у меня не было ни одного… Ты приготовил уши свои, придурок? Я вот тебе прям шепну на ушко, ты готов, да? У меня не было ни одного мужчины до тебя, ты, хренов идиот. Боже. Отойди от меня. Нет, я серьезно, сейчас же отошел от меня. Срань. — Но… Откуда ты… — Много читаю! Сяо Чжань наконец-то вырывается из цепкой хватки и стремительно уходит в сторону закусочной. Ему нужно побыть одному и желательно выпить, и ему очень насрать на то, сколько времени это все займёт, и что в эту поездку он пьет куда больше обычного. Это все обстоятельства, знаете. Ибо дает ему целых полтора часа. Он наблюдает за ним, потому как Чжань сел за столик у окна. Когда ему приносят уже третью пинту, а походов в туалет было уже аж два, Бо-ди говорит себе под нос «да блядский же ты…» и выходит из машины. Он садится за его столик и сцепляет руки в замок. Сяо Чжань делает театральное «оу» и зеркалит его жест. — Господа, приготовьтесь. Сейчас начнется харассмент. «Господ» в закусочной практически нет. Только один дальнобойщик в засаленной рубашке, остальные приходят и уходят с заказами, либо идут за столики на улице. Ибо переводит взгляд на бокал. — Тебе уже хватит. — Молодой человек, я сам решу, когда мне хватит. Сяо Чжань показательно подтягивает к себе пинту и допивает все за один присест. Облизнув губы, он подпирает голову рукой, глядя на Ибо чуть сощурив глаза, и во всем этом есть что-то такое… что вызывает в Ибо безусловный рефлекс с кодовым названием «валить и трахать». — М-м. Я знаю этот взгляд. За сколько баксов ты бы меня снял, а? — Заткнись. Ты пьян и несёшь херню. — Оу. Оу? Простите-простите. Но разве ты не об этом мог подумать тогда? Ты не знал, кто такой Хе-е-нг. Накачанный парень в дорогой одежде. Приехал ко мне! Привез что-то! А потом ка-а-ак завалил в трейлере. Вау. Я же такой добрый, да? Безотказный. Ты мне еще утром на следующий день такую лекцию прочел, вот это я помню. Про то, что надо ценить себя. Про жестокий бизнес в медиа. Намеки про чиновников-извращенцев. Под патронаж меня взял. Вот это я отлично помню, потому что охуел, ну и. Это же были слова из твоего рта. Который меня с ума сводил уже который месяц тогда. Все, что ты говоришь, все, что ты этими губами. Агрх. Я тут, знаешь, сеанс со своей памятью устроил, это темное пиво очень способствует. Мне бы еще кружечку. Для почек полезно, это уже мне дед так говорил. Или светлое более полезное? Надо проверить. — Тебе хватит. — Сколько баксов, Ибо? К ним подходит официантка и уточняет заказ, подметив, что Чжань допил очередной бокал. — Нет, спасибо, нам не нужно еще. — Нет-нет, нам нужно. Мне еще одну пинту, а этому молодому человеку какао, Мэри. Спасибо большое. Пауза. Мэри, конечно же, приносит заказ. Ибо не собирается притрагиваться к своему какао, также как и не собирается дать Сяо Чжаню еще выпить. Он вытаскивает кошелек и кладет пару купюр за всё пиво и унизительное какао, после встает и рывком тянет на себя Чжаня. — О-о, какие мы властные. И куда? И чего? Ибо тащит его и вталкивает в туалет. Тут он не очень большой, Бо-ди сразу же закрывает дверь на щеколду и кивает на раковину. — Умывайся. — Умываться? Как так, я-то думал, ты тащишь меня сюда, чтобы я тебе отсосал! За пиво, видимо, ты же так пафосно за него заплатил. С Ибо хватит. Он вжимает его в стену, кафель уже пожелтел от любителей покурить у толчка. Одной рукой ему приходится удерживать его за лицо, потому что Сяо Чжаню хочется выбесить его и в мелочах, он блуждает взглядом по чему угодно, но в его глаза не смотрит. — Мне жаль… Смотри на меня, когда я с тобой говорю сейчас, Чжань. Мне жаль, понятно? Мне жаль, что я молчал все это время, мне жаль, что я не так все понял тогда. Но мне абсолютно не жаль, что я пришел к тебе на следующий день. Потому что если бы не это, я бы наверняка никогда бы этого не сделал, ясно? Мне было нелегко принять тот факт, да-да… Еще раз оближи свои губы, молодец. Заебись. Мне было нелегко принять, что я не просто тебя хочу. Я хочу за тебя бороться и выбивать зубы Хенгам и даже Киаокам, окей? Хочу доказывать, что это я лучше и это на меня нужно смотреть, а они даже твоего мимолетного взгляда не достойны. Эгоистично, хреново и отвратительно, я в курсе. Но это… часть того, как я люблю. И да, я настолько омерзителен, что когда ты сказал мне, что я был твоим первым и единственным мужчиной, вопреки тому, что ты меня задушить хочешь сейчас, я почувствовал счастье. И облегчение. Вот такая я мразина, Чжань-гэ. И люблю даже ту суку, в которую ты превращаешься, когда накидаешься. Чжань молчит. Его взгляд больше не блуждает так, он смотрит только в глаза напротив. Его вжимают уже не с такой силой, он поднимает руки и устраивает ладони на чужой шее. Немного надавливает у кадыка, тянется ближе и ведет губами по чужим, касание влажное и смазанное, он шепчет: — Ты забыл в начале сказать «святой отец, я согрешил». — Могу на колени встать. — Тут грязно. Просто поцелуй меня. Де-Мойн, штат Айова Айова — это про кукурузные поля и пастбища. Пересекая этот штат, ты понемногу втягиваешь в себя дух той Америки, которой не важен лоск белозубых улыбок с билбордов, зато важно умение чтить свободу другого и трудиться во благо всех. Название города Де-Мойн переводится как «город монахов» с французского, и когда Ибо говорит об этом, Чжань краснеет и посмеивается, делая очередной глоток кофе. После секса и алкоголя хочется есть, а вернее — сожрать что-то вредное. Так что перед тем, как заселиться в очередной отель, они идут в самую классическую бургерную. Лаконичное название «У Стива» подчеркивает семейность этого ресторана. На стенах многочисленные фотографии, мягкие бордовые диванчики не меняли свою обивку с шестидесятых, а в углу — раритетный музыкальный автомат с виниловыми пластинками. Они заказывают один бургер с дополнительными сетами картошки и салат на двоих, потому что он огромный, как это обычно и бывает. Ибо знает, что ему может стать плохо, так что больше всего налегает на овощи, но Чжань занимается форменным извращением — он вытаскивает котлету из бургера и нарезает ее, перекладывая лучшие кусочки на тарелку Бо-ди. — Итак. Что можно посмотреть в этом городе? Чжань чуть пожимает плечами и сжевывает кусочек булки от бургера, измазанной в соусе и плавленном сыре. — Можно взять велосипеды или что-то вроде и покататься по паркам, тут они огромные. Но мы обязательно сходим в китайский сад Роберта Ди Рэя*. Это какое-то местечко у реки, где есть пагода. На фото красиво и уютно, и там как раз парк с велотрассами рядом. И надо уже купить пленочный фотоаппарат где-то, я хочу фоткать не только на несчастный смартфон. Мы собирались в такой спешке, я даже не подумал как-то. — Значит, сначала покупаем фотоаппарат, потом пагода, потом велотрасса. Что-то ещё? — Посмотрим, Бо-ди. Открой рот, я тут устроил тебе целый жоу чуань* на вилке. Ибо чуть улыбается и послушно открывает рот, позволяя себя накормить.