Kings of sin

Утро начинается не с кофе. Утро начинается с шума сигнализации и ругани людей за окном. Да, не все просыпаются в мягкой постели, укутавшись тёплым одеялом, кто-то просыпается на старом обшарпанном диване. Во всех смыслах, город контрастов. Юнги с большим трудом открывает глаза, немного приподнимаясь на локтях. В спине и плечах отдается сильная пульсирующая боль, голова трещит, руки ноют, а ноги вот-вот отвалятся, что уж говорить про другие части тела омеги. Сегодня даже поспать нормально не удается, с утра пораньше надо сделать кучу дел, хотя работа начинается только ближе к вечеру. Омега встаёт с ненавистного дивана и идет в душ, чтобы смыть следы вчерашних клиентов и направиться навстречу новым. Вода ощущается как липкая жижа, медленно обволакивающая все тело, она смоет грязь снаружи, однако внутри все по-прежнему гниет и разлагается. С каждым днём все меньше желания просыпаться, все равно день ничего хорошего не принесёт. Это уже традиция — приходить домой и падать без сил на этот несчастный диван. Когда-нибудь, Юнги надеется, что он не проснётся утром, и ему не придётся опять проходить через все это. Когда-то его желание может и сбудется, но это явно не сегодня. Шуга медленно выбирается из душевой кабинки, явно боясь не устоять на ногах. Еще минуту он стоит и смотрит на себя в зеркало, разглядывая своё измученное бледное тело. Продолжая смотреть на себя, Юнги скользит рукой по своему бледному лицу, тонким ключицам, худым плечам и выпирающим рёбрам. Он делает так каждое утро, сам не зная зачем, может, чтобы убедиться, что он все ещё владеет своим телом? Быстро одевшись во вчерашнюю одежду, сменив только белье, парень наконец выходит из ванной. Времени на отдых или хотя бы завтрак нет, поэтому он просто хватает ключи с рюкзаком и практически вылетает из маленькой съемной квартиры на окраине города. Легкий ветер ударяет в лицо Юнги, заставляя немного прищуриться. Солнце слегка пробивается сквозь серые тучи, которые почти полностью затянули небо. Оно и к лучшему — яркий свет омеге не к лицу, все же в темноте привычнее. Чёрное худи и джинсовая куртка немного скрывают засосы на шее, хотя и смысла в этом тоже особо нет, все и так знают род деятельности Мина. Но когда ему было не плевать на мнение других? Омега настороженно оглядывается по сторонам и направляется в сторону автобусной остановки. Так много людей, и все они о чём-то своём говорят, смеются, шепчутся, такое ощущение, что они обсуждают его, посматривают, перешёптываются, осуждают, смеются над ним. Но все это только в голове у Юнги, на деле, на него всем попросту плевать, в принципе, как и на других людей. Как он не хотел себя убедить в том, что ему плевать, внутри он все ещё маленький мальчик, без семьи и друзей. Но разве сейчас что-то изменилось? Из мыслей вырывает подъезжающий автобус. Люди как вода затекают в него и становятся уже на законные места, один Юнги каждый раз встает, где придётся. Омега останавливается возле двери и отворачивается к окну, рассматривая уже приевшийся пейзаж. Каждый вечер Сеул сияет яркими красками, однако до этого места эти огни не доходят. Этот район всегда был в тени высоток, лучшее место для того, кто не хочет сверкать в ночи, а скорее спрячется в темном углу. Действительно подходящее место для такого, как Юнги. Он всегда хочет быть в тени и не показываться лишний раз на глаза. Благо, жизнь ему позволяет, хоть что-то она ему разрешает. Во всех же остальных аспектах он обделён. Семья покинула маленького омегу, когда ему было ещё лет шесть. Детский дом встретил его своим холодными батареями и жесткими матрасами. Не менее жестокими были и дети, Юнги рано познал суровую реальность, пришлось учиться выживать. Однако Мин отчасти даже благодарен этому месту, можно сказать, что именно там он выковал свой характер. Взрослый мир показал омеге, что детский дом — это рай на земле. Именно здесь и начались главные трудности в жизни Юнги. На каждой из работ он оставался в лучшем случае два месяца, съёмные квартиры менялись чуть реже, друзей завести так и не удалось, в любви... также не повезло. Юнги никогда не хотел работать в секс-индустрии, но жизнь — штука тяжелая. Не всем суждено быть богатыми и успешными, кто-то должен прогнуться под жизнь. И этот кто-то — Юнги. Уже через полчаса омега на рабочем месте. Днём здесь так непривычно пустынно. Никто не кричит, не ругается, и даже не стонет. Единственная долговременная работа, не сказать, что ужасная, но это уже дело привычки. Тихий переулок встречает свою главную звезду, все-таки где-то Юнги приходится сиять. Пройдя через темную массивную дверь, омега направляется прямо в кабинет сутенера, всеми любимого Минхо. Несмотря на свою профессию, он довольно умный и понимающий, в какой-то степени даже заботливый. Не все сутенеры думают о здоровье своих бабочек, а он смог подпольно организовать регулярные осмотры у врачей. Бордель хоть и не дорогой, зато коллеги и начальник понимающие. У всех здесь поломанные жизни, душа и тело и, несмотря на то, что Юнги почти ни с кем не общается, ментально все друг друга понимают. Омега тихо открывает дверь, заглядывая в комнату. На столе лежит огромная куча бумаг и документов, саму комнату освещает только одна лампочка и настольная лампа. — Минхо, — Юнги тихо подходит к столу, на котором уснул бета. — Минхо, я за расчетом. — Что? Шуга? Я, кажется, задремал, — мужчина подрывается как ошпаренный, на секунду замирая, пытаясь сфокусировать взгляд. — Да, да, я все подготовил, подожди минуту. — То есть, ты все это время спал, а меня заставил подорваться в восемь утра? Да ещё и после полной ночи! — омега зло хмурится, смотря, как бета лазит по полкам в поисках денег. — Чтоб ты знал, я тоже всю ночь не спал, надо же вам всем расчёт посчитать. Да и так рано я вызвал тебя не просто так, — Минхо вмиг становится серьёзным, и омега не может не заметить этих изменений. Мужчина протягивает Юнги небольшую пачку с деньгами, специально задевая бледные худые пальцы. — У нас новенький, проведи ему завтра небольшой экскурс. — Новенький? Необычное начало дня. — Да, он ещё совсем зелёный, будь с ним поласковее, — Минхо смотрит с некой жалостью в глазах. Так каждый раз, каждый раз он сожалеет о приходе очередной бабочки. — Само собой, можешь не волноваться, — Юнги уже хочет выйти из помещения и приступить к работе, но Минхо его ещё раз окликнул. — И ещё кое-что, попробуй его отговорить, персонала у нас хватает, а вот поломанных душ уже слишком много. — Само собой, — с этими словами омега покидает и погружается во тьму коридоров.

* * *

— Эй, Шуга, — бета указывает пальцем на светловолосого омегу, подзывая его к себе. Рядом с ним стоит подтянутый черноволосый мужчина, судя по резкому запаху — альфа. — Обслужи клиента. За три года работы в данной сфере Юнги не раз задавался вопросом, для чего он все это делает. Хотя большого выбора омеге никто не дал — чтобы достичь каких-то высот нужен либо богатый альфа, либо обеспеченные родители, к сожалению, Мина обделили и тем, и тем, а горбатиться за копейки в ближайшем продуктовом он не собирается. Ему и здесь вроде неплохо. Платят нормально, иногда попадаются довольно щедрые клиенты, оставляющие на чай немаленькую сумму, а больше омеге и не надо, лишь бы платили — уже хорошо. А на мораль он уже давно забил. Вот так Юнги и губит свою молодость в этом прогнившем, во всех смыслах, месте, отдавая свое прекрасное молодое тело на растерзание похотливым извращенцам. Мин провожает альфу в комнату, в которой он всех принимает и, заперев дверь на ключ, стягивает с себя темно-синюю водолазку, открывая вид на бледную, покрытую отметинами кожу. Следом идут черные джинсы омеги, деловые рубашка и брюки мужчины, и парень уже лежит на животе, широко разведя ноги. Всего через пятнадцать минут Юнги получит честно заработанные деньги, пару новых синяков от чужих пальцев на прозрачной коже и желание распрощаться с собственной жизнью, которое Шуга пресекает на протяжении долгого времени. За этим клиентом последует еще один, потом еще и еще, и все будет повторяться по-новой, круг за кругом, и омега ничего не может с этим сделать. Поэтому он сейчас лежит на кровати, предоставляя свое тело для плотских утех, и считает минуты до ухода этого человека. Альфа без предупреждения врывается в растянутое от постоянных половых связей тело, вырывая тихий стон и, не мешкая, задаёт оптимальный для обоих темп, расположив длинные пальцы на тонкой талии. Насаживает омегу на себя, удовольствия от этого, конечно, мало, но удовлетворить свои потребности все же надо, так почему бы не воспользоваться услугами дешёвой проститутки? Шуга все ждет, пока его начнут хватать за волосы, грубо и больно шлёпать или жестко трахать, но, к большому удивлению, ничего из этого не происходит. Клиент довольно спокойный и, как предполагал Мин, вскоре изливается на поясницу лежащего под ним парня. Видно, что здесь он впервые — постоянные посетители всегда кончают внутрь, знают, что ничего не случится, наверно поэтому Шуга и является самой дорогой шлюхой в этом месте. Альфа кидает на прикроватную тумбочку несколько купюр и выходит за дверь, а Юнги направляется в душ — нужно привести себя в порядок, мало ли еще кому-то в голову взбредёт потрахаться. Обнаженный омега заходит в душевую кабинку и включает горячую воду. Хочется смыть с себя всю грязь, впитавшуюся в тело за это время, содрать кожу, стереть ее до крови, лишь бы не ощущать больше чужих прикосновений, губ, дыхания, сделать это тело снова невинным, принадлежащим ему одному... Шуга выходит в обмотанном вокруг бёдер полотенце, и видит Бог, его волосы могли сейчас стать на несколько оттенков белее от испуга. На кровати развалился никто иной, как Чон Хосок собственной персоной, наблюдающий за реакцией парня, и удовлетворенный тем, что ему удалось застать того врасплох. — Сладкий, я тебя заждался, — альфа пробегает взглядом по голосу торсу и ухмыляется, поедая силуэт глазами, а в мыслях уже вырисовывается кричащий от удовольствия б̶о̶л̶и̶ омега. — Еще, блять, хоть раз меня так назовёшь, я тебя уебу, — разбрасываться угрозами омега может всегда, даже пытаясь отдышаться и все еще держась за грудь с левой стороны от испуга. Чон только от души смеется на открытую угрозу и, недобро сверкнув глазами, начинает наступать на блондина, словно хищник, подкрадывающийся к своей жертве. Юнги инстинктивно начинает отступать назад, и противный липкий страх зарождается где-то внутри, когда он упирается спиной в стену. А Хосок этого и ждал. Загоняет свою жертву в ловушку, наслаждаясь испугом в глазах. Длинные пальцы обвивают тонкую шею, чуть сжимая, и только самому альфе известно, как сильно ему хочется ее сломать. — Не смеши меня. Максимум, что ты можешь сделать, так это коготками поцарапать, — Хосок пальцем поддевает белое пушистое полотенце и сдергивает его с белых стройных бёдер, открывая себе прекрасный вид на половой орган омеги. — Упало, какая жалость, — мужчина издевательски смотрит на выходящего из себя Мина и, приблизившись к чужому уху, говорит: — Не надо мне угрожать, ничего хорошего из этого все равно не выйдет, а новый труп мне ни к чему, — он опаляет кожу горячим дыханием и прикусывает мочку, чувствуя как омега дёргается от его действий. И снова звонкий, заливистый, но уже с нотками опасности смех. Мин соврет, если скажет, что не напуган. Кожа, по которой пробежал табун мурашек, выдает Юнги с потрохами. — Теперь будь хорошим мальчиком и сделай мне приятно, не зря же я к тебе через полгорода ехал. — Что, — омега вскинул бровь, — никто ближе уже не дает? — теперь настает очередь Юнги поиздеваться, но когда-нибудь острый язык его до добра не доведет. Напротив одетого альфы, полностью голый Шуга чувствует себя, мягко говоря, беззащитным, но потянуться к полотенцу, значит, показать слабость, а омега никогда свои слабости на показ не выставляет, поэтому стойко держится напротив Хосока, выдерживает его взгляды, выпускает колючки. Звонкая пощечина обжигает щеку, оставляя красный след. Омега смотрит на альфу злыми, полными ненависти глазами, что застилают слезы боли и обиды. Смотрит в чужие глаза, но кроме беспроглядной тьмы ничего в них не видит, в бездну, из которой невозможно выбраться. — Слушай сюда, шлюшка, — выплёвывает Чон, сжав в кулаке осветленные пряди. — Я мог бы прямо сейчас тебя убить за подобные слова в мою сторону, но я просто тебя оттрахаю до потери сознания и уйду, — Чон оглаживает пострадавшую щеку, оставляя на ней лёгкий поцелуй, от которого у омеги все внутри переворачивается, и заглядывая в глаза, наклоняется к розовым искусанным губам парня, шепча: — Думаю, если ты поработаешь один раз бесплатно, ничего страшного не случится, тебе же не привыкать всем зад подставлять, правда? Чего молчишь? — Чтоб ты сдох, Чон Хосок, — шипит Юнги, все так же зажатый между стеной и альфой. — Ненавижу. — А я тебя обожаю, Сахарок, — ухмыляется Хосок и, словно голодный зверь, набрасывается на Шугу, терзая и без того покусанные губы. Омега в долгу не остаётся — кусает, всю свою боль, всю обиду в этот поцелуй вкладывает, путается пальцами в тёмных волосах и специально сильно тянет, заставляя мужчину недовольно шипеть и яростнее вгрызаться в кровоточащие бутоны. Как они оказываются на кровати, наверно, никто из них не вспомнит, смутно лишь помнится одежда альфы, что рвалась и улетала в неизвестном направлении. Чон омегу не щадит, резко на свой член натягивает и вырывает первый крик, что будто услада для его ушей. Крики боли переходят в стоны наслаждения, пока Хосок выбивает душу из Юнги глубокими и рьяными толчками. У омеги от темпа рассудок мутнеет, он кусает альфу за руку, короткими ногтями исполосовывает крепкую грудь, лишь еле слышно хрипя на новых толчках. Мужчина грубо его переворачивает, ставит на колени и входит под новым углом, попадая точно по чувствительной точке. Шуга кричит, и плевать, что стены тонкие, пусть все знают, насколько ему сейчас хорошо. Он кончает первым, так и не притронувшись к собственному члену, до хруста в спине прогибается и обессиленно падает на кровать, но Хосок не обращает на это никакого внимания, продолжает втрахивать Юнги в постель, губами ловя новые стоны, тонущие в новых страстных поцелуях. Резко выходит и кончает на растянутую дырочку, размазывает между ягодиц свою сперму и, перевернув омегу на бок, снова входит, не давая времени на передышку. Еще немного и омега забудет свое имя, настолько ему хорошо. Он мечется по кровати, цепляется за простыни, просит большего, выкрикивает имя альфы, когда тот мажет по простате и мечтает раствориться в этих руках, что так крепко и бережно(?) прижимают его к себе. Обессиленные, они валятся на кровать, жадно глотая воздух. Сколько раз Хосок трахал Юнги, в каких позах, и сколько вообще прошло времени, никто не вспомнит. Омега только успевал кончать, содрогаться от оргазмов и тихо хрипеть, потому что от криков сорвал голос. Сейчас Мин лежит на груди альфы, слушая ровное сердцебиение, и холодным дыханием щекочет кожу, вдыхая крепкий кедр, пока альфа пальцами перебирает светлые прядки. — Почему ты не пахнешь? — Чон утыкается в макушку, желая уловить приятный омежий аромат, но не чувствует ничего, кроме сладких, едва различимых в запахе шампуня ноток. — Принимаю подавители, — ложь. Запах омеги пропал тогда же, когда и течки. Врачи в один голос твердят, что это все на фоне стресса и частой сменой половых партнёров, на что Шуга пожимает плечами и идет дальше работать. Прожить он сможет и без течек, а жить на что-то надо. — Я хочу, чтобы ты перестал их пить. — Мне плевать, чего ты хочешь, Хосок, — омега даже в полуживом состоянии не перестает дерзить и пререкаться. — Кажется, тебе пора, — Юнги кивает на часы на противоположной стенке и сползает с Чона, теряя теплоту чужого тела, и бредет в душ. — Закрой дверь с той стороны, когда будешь уходить. Альфа отыскивает свою одежду, уцелело все, кроме рубашки, которая с треском порвалась под натиском омежьей страсти. Но Хосоку больше нравится думать, что Шуга специально ее порвал из-за злости. Альфа помнит про свое обещание, про унижение, которым он хотел наградить Мина, но черт, этот секс был слишком хорош. Пожалуй, ни одна элитная проститутка, с которой спал Чон, не трахается настолько бесподобно. Выйдя из душа, омега никого в комнате не обнаруживает, а на тумбочке покоится небольшая записка и пачка денег. Шуга, растерянно пробегает глазами по купюрам и понимает, что за эти деньги он должен года два работать бесплатно, а на белом листке аккуратным почерком выведено: «Думаю, этого хватит, чтобы показать, насколько ты был прекрасен.» Омега лишь хмыкает, пересчитывая деньги. — Значит, во столько ты меня оценил, Чон Хосок.