Kings of sin

Замок тихо щёлкает, и тяжелая дверь медленно распахивается с жалобным тихим скрипом. Омега смело заходит внутрь кабинета, успокаивая предательски колотящееся сердце. Время неумолимо близится к полуночи, и работников на своих местах уже быть не должно, что значительно облегчает задачу. Сокджин проходит в глубь помещения, подходя ближе к столу, освещенному лунным светом, на котором целый завал из различных бумаг — ценных документов и текущих счетов. Ким устраивается в кожаном кресле, сквозь ткань брюк ощущая холод натуральной кожи и вздрагивая от пробежавших по телу мурашек. Копаться в бумажках — дело слишком долгое и муторное, поэтому Джин решает начать со стоящего в центре дубового стола ноутбука. Мужчина нажимает на кнопку запуска и щурится от боли в глазах, вызванной чересчур ярким экраном. Чуть подрагивающими пальцами Ким тыкает по клавиатуре, пытаясь подобрать пароль, и сердце ухает куда-то в пятки, когда открывается рабочий стол после короткого и такого предсказуемого «Малыш Чимин». Больно. Сейчас действительно стало больно. Больно от зависти, больно от ненависти к себе и этому мальчишке, который столько раз страдал из-за Джина, больно из-за собственной никчёмности. Очень больно. Омега не планировал так затягивать, все должно было закончиться после пропажи пары партий, в изнасиловании Пака Сокджин не должен был принимать никакого участия, но получилось, как получилось, и теперь надо идти до конца, потому что живым из этой петли ему уже не выбраться. Со стороны все выглядит очень просто — тщательнее копайся в документах, сообщай информацию нужным людям, а дальше уже не твоя забота. Но все просто пошло не так... Глаза быстро бегают по монитору в поисках нужной папки или файла, а вспотевшая ладонь с силой сжимает маленькую флешку, на которую надо перенести информацию, а глок, спрятанный за поясом, неприятно холодит кожу сквозь ткань рубашки. Несколько кликов мышкой и вот оно — местоположение и время следующих поставок. Они будут решающими. Если сорвать эти сделки, «Vice» уже ничего не поможет, а директора корпорации будут коротать жалкие годы своего существования в нищете, потому что от непокрываемых долгов им не избавиться. А Сокджин будет просто наблюдать со стороны наблюдать за ломающимися по его вине жизнями. А ведь он просто хотел отомстить... Пара мгновений, и на флешку уже перенесено тридцать четыре процента информации. Пятьдесят семь процентов. Восемьдесят семь. Девяносто два...

* * *

Альфа с нетерпением постукивает ногой по стеклянному полу лифта, пристально смотря на темнеющий город, что с каждым часом расцветает новыми огнями небоскрёбов. Дома Намджун должен быть уже как полчаса, но забытая в кабинете папка с документами, которые надо заполнить в ближайшее время, не давала покоя, поэтому мужчина был вынужден развернуться и ехать обратно в офис. Прозрачные двери расходятся на нужном этаже с характерным звуком, и Ким широкими шагами идет к двери своего кабинета. Рука тянется к чёрной ручке, так и повисая в воздухе. Приоткрыта. Намджун набирает в легкие побольше воздуха и дёргает дверь на себя, застывая в проходе. — Джин? — мужчина хлопает глазами, не без удивления смотря на омегу, вмиг вскочившего с его кресла. — Как же я сразу не понял, — Намджун проходит дальше, подходя ближе к своему столу, а на губах расцветает ядовитая, но печальная ухмылка, — мы так долго искали крысу, но она всегда была рядом. Какая же ты мразь, Сокджин, — альфа делает еще несколько шагов в сторону омеги, но резко останавливается, когда в десятке сантиметров от него повисает пока что холодное дуло пистолета. — Не подходи, — трясущимися руками Сокджин сжимает рукоять оружия, направляя его куда-то на грудь. — Пожалуйста, Намджун, стой, где стоишь, — дрожащим от страха и волнения голосом говорит мужчина, не замечая, как одинокая прозрачная слезинка скатывается по побледневшей щеке. — Я не хочу делать тебе больно... — Не хочешь делать мне больно?! — срывается на крик альфа, кулаком с силой ударяя по столу. Намджуну не больно, нет, он взбешен, разочарован, зол, но ему не больно. И в этом он себя пытается убедить. Он пытается убедить себя, что человек, которому он доверял больше, чем начальник доверяет подчинённому, который его предал, не ранил его. — Ты, сука, делал это на протяжении нескольких гребанных месяцев! Ты водил нас за нос, пока я доверял тебе самую важную информацию! — Я просто хотел отомстить... — шепчет омега, одной рукой стирая влагу с лица. — Все не должно было заходить так далеко. Клянусь. — Отомстить? — повторяет мужчина, медленно перерабатывая информацию, а пазл в голове складывается сам собой. Намджун глубоко вздыхает и запускает пальцы в светлые волосы, неверяще мотая головой. — Изнасилование моего омеги — твоих рук дело? Сокджин с диким сожалением в глазах смотрит на прожигающего в нем дыру альфу и замечает блестящую на лунному свету влагу в уголках глаз. От этого становится еще противнее от себя, настолько омега себя еще не ненавидел. Он медленно переводит взгляд куда-то за спину мужчины, шепча одними губами искреннее «прости». Намджун толком не успевает ничего понять, когда его затылок прошибает тупой болью. В глазах темнеет, и альфа закрывает глаза, с глухим стуком падая на холодный пол. Сокджин опускается на кресло, отбрасывая от себя глок, и утыкается лицом в свои ладони. Слезы бесконтрольно обжигающими змеями текут по щекам, а плечи крупно дрожат. Худощавый мужчина брезгливо переступает через безвольное тело Намджуна и окидывает взглядом омегу перед собой, насмешливо фыркая. — Мне в удовольствие спасать твою красивую задницу, но это было слишком рискованно, отвратительно сработал, — Хенджин подбирает упавшее оружие с пола и за локоть поднимает Кима с кресла. — Иди нахуй, — вытерев слезы с лица, Сокджин встает и, схватит флешку, выбегает из кабинета, громко всхлипывая. Хван глубоко вздыхает и присаживается рядом с Намджуном, приставляя дуло глока к его виску. Палец обжигает курок, а желание выстрелить растёт все больше и больше. — Я мог бы прямо сейчас тебя убить, но я просто хочу посмотреть, как ты будешь терять все, что тебе дорого. Как когда-то все потерял я...

* * *

— Какого хуя... Хосок на несколько секунд застывает в дверном проеме кабинета, пытаясь осознать представшую перед ним картину. Быстро собрав мысли в кучу, мужчина подбегает к распластавшемуся на полу Намджуну, присаживаясь перед ним на корточки, и нащупывает пульс на запястье. Из груди вырывается тяжелый вздох, когда альфа кончиками пальцев чувствует как пульсирует кровь в венах мужчины. Поразмыслив, Чон закатывает рукава и переворачивает друга на спину, придерживая его голову, чтобы не повредить и без того набухший синяк на затылке. — Надеюсь, у тебя не сотрясение, — взволнованно выдыхает Хосок, слегка похлопывая Намджуна по лицу, после чего подносит к его носу, по счастливой случайности, лежащую некогда за пазухой флягу с дорогим коньяком. — Давай же, приходи в сознание, — альфа внимательно наблюдает за каждым шевелением со стороны мужчины, радуясь, когда он начинает невнятно шевелить губами и хмурить брови. — Слышишь меня? — Хреново... — спустя какое-то время, все же выговаривает Намджун, через силу открывая глаза и руками хватаясь за голову, при каждом движении чувствуя давящую пульсирующую боль. Когда взгляд наконец-то начинает фокусироваться на предметах, а тело потихоньку выходить из обмякшего состояния, альфа приподнимается на локтях, облокачиваясь спиной о стену. — Можешь рассказать, что случилось? — аккуратно спрашивает Чон, пододвигаясь ближе к другу и любопытным взглядом прожигая в нем дыру. Глаза же Кима в один момент округляются до нереальных размеров, в немом шоке уставившись на ноутбук, после медленно переносясь к открытой двери, словно восстанавливая всю хронологию событий. — Отменяй или переноси быстро все поставки! — подрывается светловолосый мужчина, тщетно пытаясь встать, ведь ноги все ещё ватные, так что вторую попытку подняться пресекает Хосок, осторожно усаживая друга на ближайшее кресло. — Объясни сначала нормально, что произошло! — строго останавливает альфа, руками удерживая Намджуна за плечи. — Крыса. Сокджин — крыса, — тяжело дыша, начинает объясняться Ким, наблюдая как медленно меняется выражение лица Чона. — Я поймал его, когда он перекидывал информацию о поставках с ноутбука. — Блять... Поднимайся, — рычит мужчина, подхватывая друга под локоть, медленно таща его к выходу из помещения, параллельно пытаясь ещё что-то печатать в телефоне. — Быстрее, надо связаться с Чонгуком и Чаном. — Думаешь, они возьмут трубку в три часа ночи? — Тебе очень повезло с омегой, — обреченно вздыхает Хосок, похлопывая альфу по спине. — Он поднял всех на уши, когда ты перестал отвечать на звонки и не приехал домой. — Он сильно волновался? — все же спрашивает Намджун, прекрасно зная ответ. Просто в глубине души ещё теплится надежда на, что хотя бы Чимин чувствует себя сейчас хорошо и в безопасности. — Достаточно, чтобы плакать в трубку, — Чон неловко поджимает губы, в очередной раз натыкаясь на те самые двадцать два пропущенных от Пака. И даже непонятно, откуда у омеги его номер телефона. Страшно представить, сколько же раз он звонил другим людям, особенно тем, чей номер у него был в свободном доступе. — Блять... — виновато стонет Ким, невольно сжимая пальцы в кулак, специально пытаясь проникнуть ногтями себе под кожу. Меньше всего в этой и плачевной ситуации хочется видеть расстроенного и волнующегося Чимина. Омега и так достаточно натерпелся, каждая его пролитая слезинка до сих пор ночами царапает и мучает душу мужчины, напоминая о совершенных ошибках. — Надо заехать домой. — Вот именно, езжай и отдыхай, — кое-как доковыляв до лифта, Хосок аккуратно отпускает Намджуна, ещё какое-то время следя, чтобы тот благополучно дошёл до кабины. — Мы с Чонгуком все сделаем. — Куда ты сейчас? — По дороге позвоню Чану, чтобы сменил пароли на системах и перенаправил поставки, потом отправлю поисковый отряд с Гуком, и... Сам поеду к Феликсу, — почему-то именно сейчас лифт едет крайне медленно, а время летит как пуля, оставляя все меньше возможностей предотвратить ещё не начавшуюся бурю. Чон складывает руки на груди и встревоженно хмурит брови в попытках продумать план дальнейших действий и найти в себе силы, чтобы посмотреть Феликсу в глаза. — Точно, — устало потирает глаза Ким, на несколько секунд прикрывая их. — Удачи, и извинись за меня, ладно? — Само собой. — Если что, я не против принять его обратно, — мягко пытается успокоить Намджун, прекрасно понимая, как сейчас себя чувствует его друг. Он видел, с чего все начиналось, видел, как Хосок постепенно воспитывал идеального исполнителя, который когда-то был просто запуганным мальчишкой, лишний раз боявшийся дышать рядом с альфами, который с тринадцати лет принимал подавители и гормоны, чтобы не выглядеть как омега, и которого, в итоге, все равно хотели изнасиловать, чтобы показать «как же классно быть омегой». Он помнит, как Феликс лично ставил тех мужчин перед собой на колени, как смотрел на них хладнокровно, бездушно и как без тени сомнения пустил пулю в лоб каждому, кто в тот день посмел его тронуть. — Спасибо, — вздыхает Хосок, мимолётно бросая на друга благодарный взгляд, после вместе с ним заходя в подъехавший лифт. — Езжай быстрее, сейчас все натянуто так, что времени медлить нет, — Ким судорожно проверяет время на часах, до скрежета в зубах сжимая челюсть. Кажется, он слишком долго провалялся без сознания, больше он такой ошибки допустить не может. — Конечно. Надеюсь, ты не забыл аккорды? Видимо, придётся играть как в старые добрые, — уже спокойнее, но азартнее Хосок смотрит на открывшийся перед ним вид на ночной город, что прекрасно виден через прозрачные стены лифта. — Такое не забудешь...

* * *

Мрак молчаливых коридоров медленно расступается перед альфой, гостеприимно пропуская в свои глубины. Шум и суматоха остаются где-то позади, сейчас мужчине предстоит остаться наедине со звенящей тишиной, в которой рассказываются все самые кричащие секреты. Но его главная тайна все равно покоится на самом дне, тяжелым грузом оседая на душе и сердце. Ночь мутной пеленой застилает весь город и людей, живущих в нем. В такой поздний час гораздо проще руководить их разумом, добиваться своих целей. И сейчас не составляет труда пройти мимо лояльно настроенной охраны. Но это не надолго, нужно торопиться, ведь в любую секунду это отношение может измениться. Времени преступно мало. Его хватит лишь на самое важное, а потом вновь растворится в ночи, будто Хенджина здесь и не было. Сейчас, когда он стоит перед массивной железной дверью, за которой находится его цель, он первый раз путается в словах и не знает, как начать. Всё-таки он немного оступился. Совсем чуть-чуть. — Феликс? — наконец мужчина входит в помещение, стараясь не шуметь, и тихо закрывает за собой скрипучую дверь. В комнате темно, лишь тусклый свет моргающей лампочки в углу даёт возможность что-то разглядеть. Вокруг нет совершенно ничего, за что мог бы зацепиться глаз, конечно, кроме человека, прикованного наручниками к стулу. — Хенджин...? — голова омеги, что до этого находился где-то в другом месте, но точно не в сознании, резко поднимается, словно от удара током, взгляд немного проясняется, а руки начинают мелко дрожать при виде знакомого силуэта. Была бы возможность, Ли точно ударил бы себя по лицу, ведь тот, кого он сейчас перед собой видит, никак не может здесь находиться. — Ты галлюцинация? — говорить получается с большим трудом, даже не понятно, из-за чего голос так предательски дрожит — от неимоверной усталости или от резко нахлынувших чувств. — Нет, я правда тут, — мягко улыбается Хван, подходя ближе к парню, становясь прямо перед ним. Еще через секунду немного грубоватая рука мужчины аккуратно ложится на истерзанное ранами и синяками лицо омеги, невесомо поглаживая выпирающие скулы и бледные губы. — Видишь? Разве галлюцинации могут касаться других? — Хенни... — по телу проходит неконтролируемая судорога, оно будто не слушается своего владельца, неосознанно пытается вырваться из железных оков, чтобы быть ближе к любимому человеку и наконец ощутить его тепло, спустя долгие недели разлуки. — Тише-тише, побереги свои силы, ты безумно устал, — альфа присаживается на колени перед парнем, кладя его голову себе на плечо, и свободной рукой поглаживает исцарапанную спину и плечи. Пусть тело Феликса никогда не было чистым, всегда были незначительные царапины, синяки и мозоли, что поделать, работа требует полной отдачи, но то, что сейчас видит перед собой Хенджин... Тонкие руки по локоть в крови, разодранные в мясо костяшки и вырванные на трёх пальцах ногти. Опускать взгляд на ноги ещё страшнее, зная, что их обездвиживают прежде всего. — Как ты здесь оказался...? — омега прерывисто дышит, безрезультатно пытается выровнять напрочь сбившееся дыхание и собрать запутанные мысли в кучу. Кажется, ещё никогда он не испытывал такой радости от встречи с кем-то, настолько сильно его сердце хочет выпрыгнуть из груди. — Тебя действительно сейчас это волнует? — тихо смеётся мужчина, чуть отстраняясь и заглядывая в темные взволнованные глаза. — Понимаешь, кажется, все пошло не совсем по плану, вот я и решил проведать тебя, — объясняется Хван, незаметно зарываясь рукой в персиковые волосы, мягко поглаживая Феликса по макушке. — Что-то случилось? — обеспокоенно интересуется омега, носом утыкаясь в шею Хенджина, вдыхая успокаивающий аромат бергамота. — Не бери в голову, скоро сам все узнаешь, — альфа отстраняется, кладя руки на немного подрагивающие колени парня, случайно засматриваясь на блестящие глаза напротив. — Я так скучал, — шёпотом кое-как выговаривает Ли, устало утыкаясь лбом в плечо мужчины. Впервые за несколько недель хочется улыбаться, как тогда, когда Феликс впервые поддался этому искушению, отбросив все мысли о возможных проблемах и будущем. — Цветочек, — тихо зовёт мужчина, мягко приподнимая голову омеги за подбородок, стараясь выглядеть уверенно, будто для него это не больше, чем какой-нибудь разговор о погоде. — Да? — с опаской, почти беззвучно спрашивает парень, даже задерживая дыхание, словно боясь пропустить хоть слово. — Ты молодец, очень хорошо отыграл роль предателя, — на выдохе начинает Хенджин, отводя взгляд в сторону, но уже через мгновение берет себя в руки, вновь возвращаясь к глубоким темным омутам напротив. — К чему ты ведёшь? — голос опять начинает дрожать, иногда сбиваясь то на шёпот, то на всхлип. Ли будто всем телом чувствует напряжение в воздухе, будто заранее знает, что ничем хорошим этот разговор не кончится. — Ты справился со своей задачей, можешь заканчивать этот цирк с самоотверженностью, — как никогда серьезно продолжает добивать мужчина, незаметно поджимая губы и складывая руки на груди. — Я тебя не понимаю, Хенни, я... — Ты мне больше не нужен, — добивает. Ни на секунду не прерывая зрительный контакт, он пытается запомнить каждую деталь, каждый рваный вдох, каждую царапинку на бледной коже, каждый из не заданных раньше вопросов, что играют в потускневших глазах. Кажется, чем дольше мужчина смотрит на это встревоженное непонимающее лицо, тем сильнее размывается заранее выстроенный шаблон. — Что...? — через несколько секунд переспрашивает парень, пытаясь справится с подступающим комом в горле. — Ну же, ты умный мальчик, что не понятного? — посмеивается Хван, отходя чуть в сторону, театрально покачивая головой. — Скажи, что это одна из твоих глупых шуток... — потрескавшиеся губы мелко дрожат, мешая выговорить хоть слово, а в глазах медленно начинает скапливаться влага, что до этого появлялась исключительно из-за сильной физической боли. За несколько лет Ли уже успел научиться понимать, когда Хенджин серьёзен, а когда просто в очередной раз хочет разыграть. Сейчас как никогда хочется разучиться читать эмоции альфы. — Пожалуйста... — Похоже, что я шучу? — ухмыляется мужчина, наклоняясь к самому лицу Феликса. — Хотя, знаешь, в какой-то степени наши отношения — это одна большая шутка, — нужно уколоть, проткнуть насквозь сердце вместе с душой, оставив только маленький кровоточащий кусочек плоти. Судя по проступившей стеклянной капельке на щеке омеги, это получается прекрасно. — Не говори так... — тихо всхлипывает парень, резко отворачиваясь, в попытке скрыть медленно стекающую слезу, что по дороге до шеи превращается из прозрачной в алую, смешав в себе кровь и пот. — Ого, а ты оказывается умеешь плакать, — грубоватые пальцы аккуратно забирают соленую каплю с щеки, разворачивая лицо омеги обратно к себе. Странное чувство, даже как-то приятно быть причиной слез и терзаний такого неприступного и, на первый взгляд, холодного человека. Но с другой стороны... почему-то сейчас эту слабость хочется видеть меньше всего. — Если бы знал, то сказал бы раньше. — Ты меня больше не любишь? — с опаской спрашивает Феликс, прерывисто вдыхая и опуская взгляд в пол. Он сам не знает, зачем задаёт этот вопрос, но каким бы глупым он ни был, все равно хочется верить в лучшее. — Убери слово «больше», — Хван вновь садится на корточки перед омегой, аккуратно убирая спадающие на лицо персиковые волосы, что заставляет парня дёрнуться как от удара током. — Цветочек, мне жаль, но ты выбрал не того человека для своей первой любви. Я же был у тебя первым, ведь так? — Прекрати меня так называть, — слабо шипит Ли, стараясь увернуться от рук альфы. — Какая жалость, для тебя это прозвище подходило больше всех, — наигранно грустно вздыхает Хенджин, наконец отходя к стене, и облокачиваясь на неё плечом. — Всех...? — Ты же не думаешь, что я был только с тобой? — усмехается мужчина, поправляя воротник чёрной рубашки и складывая руки на груди. — Какой ты у меня наивный. Интересно, ты поверишь, если я скажу, что полюблю тебя, когда ты убьешь Чон Хосока? — Убирайся прочь... — ещё один укол в самую больную и уязвимую точку. Столько лет сердце омеги заживало, пыталось забыть старые шрамы и вот сейчас снова удар за ударом. Как колотый ножевой, резкий, сделанный с хирургической точностью по самым болезненным местам, чтобы не убить, но заставить страдать, долго и мучительно ковыряя багровую рану. — Ты так отчаянно хотел быть любимым... Не удивлюсь, если ты и на такое пойдёшь, — театрально вздыхает альфа, медленно отходя от стены в сторону двери. — Оставь меня! — срывается на крик Феликс, сразу же задыхаясь от подступающего колючего кашля, до крови царапающего горло. — Не кричи, я уже ухожу, — почти шепчет мужчина, последний раз наклоняясь к парню и заглядывая в слезящиеся глаза. — Приятно было иметь с тобой дело, передавай своему дорогому наставнику привет. — Ненавижу тебя... — Конечно, все же люди так смотрят на тех, кого «ненавидят»? — уже стоя у дверного проема, Хенджин задаёт риторический вопрос, на который все равно получит совершенно очевидный ответ. — Думаешь, что теперь я могу испытывать к тебе что-то еще? — из последних сил скалится омега, до боли сжимая истерзанные гематомами руки. — Если эти чувства ты называешь ненавистью... — уже за дверью начинает мужчина, поджимая губы и отворачиваясь к выходу. — Тогда свои я назову любовью. Наконец Хван захлопывает за собой массивную дверь, медленно отходя от комнаты. Чем дальше, тем сильнее в глубинах его разума укореняется мысль, что за весь разговор он сказал правду лишь раз.

* * *

Шаг за шагом. Каждое движение отдаётся звонким эхом в глубине подземных лабиринтов, будто в поиске несуществующего выхода. Чем дальше, тем меньше света и предметов, за которые можно было бы зацепиться глазу, все словно безмолвно кричит, что впереди только темная бесконечная пустота. Хосок идёт быстро, так быстро, будто каждая секунда наедине с мыслями будет стоить ему целое состояние. Но зачем говорить про какие-то бумажки, когда дело касается самых сокровенных страхов и чувств. Мужчина всегда настаивал на победе разума над эмоциями, всегда следовал этому правилу и учил ему других. Сейчас все стремительно трескается, словно дорогая фарфоровая ваза, что до этого много лет охранялась лучше, чем любой банк мира. И черт бы побрал эту вазу, с каждым шагом Чон все сильнее хочет разбить ее лично. Из темноты постепенно вырисовывается заржавевшая железная дверь, запертая на тысячи замков, девятьсот девяносто девять из которых находятся где-то в голове. От цели отделяет всего одно движение — просто повернуть маленький железный ключик, и проход будет открыт, вроде ничего же сложного, да? Вот только Хосок думает совершенно иначе. Ровно минута, каждую из шестидесяти секунд которой альфа отсчитывает, пытаясь привести кашу из мыслей в порядок. Только после этого замок щёлкает, а звук уносится во мрак коридоров, оставляя после себя лишь звенящую тишину. Следом удаляется и скрип массивной двери, с которой осыпается старый слой краски, открывая взору чистое железо. В помещении царит давящий полумрак, но даже этого хватает, чтобы разглядеть человека, прикованного к стулу и запрокинувшего голову к потолку. Кажется, что он в сознании, на несколько секунд даже показалось, будто его рука дернулась, когда Чон заходил внутрь. Только «в сознании» — это довольно условное понятие. Пусть взор омеги открыт, и он прекрасно видит, что перед ним, но мыслями он где-то в другом месте, только не в реальности. И этот взгляд... Он не затуманен как раньше, он совершенно ясен, только теперь... вместо былой бледности в глазах играют и переплетаются красные сосуды, доходя до самой радужки, а сухость сменилась на щиплющую влагу, что не даёт даже моргнуть. Хосок медленно подходит к Феликсу, на несколько секунд останавливаясь перед ним, пытаясь прочитать открывшийся ему взгляд. До боли знакомый, тот самый, который хотелось бы никогда не видеть и за который мужчина никогда себя не простит. «Использовали» Лучше бы Чон не знал, как читается этот взгляд, лучше бы он вернулся в прошлое на несколько месяцев назад и начал все по-другому. Лучше бы он далеко в прошлом не совершал так много ошибок, за которые теперь приходится платить, а самое главное — наблюдать, как страдают близкие. Наконец альфа присаживается перед парнем, аккуратно отстегивая наручники с его рук, после и цепи на ногах, стараясь не задеть ни одной царапины, уж тем более гематомы на опухшей лодыжке. Парень не шевелится, словно кукла, без эмоций и желания что-либо делать. Ощущение, что все чувства за одну секунду разорвали и выкинули, перед этим ещё хорошо растоптав, а после вновь небрежно запихнули обратно, словно говоря: «А теперь попробуй собрать, как было». Хосок просто смотрит, смотрит в эти измученные глаза и не знает, что делать. Сердце до крови сжимается, когда омега переводит на мужчину свой поломанный взгляд, безмолвно прося о помощи. Будто вся их печаль смешалась в одну, оставляя за собой темно-голубой отпечаток на душах обоих. Этой тихой мольбы хватает. Грубые руки Чона аккуратно, почти невесомо обнимают дрожащее тело, мягко поглаживая спину и плечи. Из уст Ли вырывается тихий всхлип, а руки сами тянутся, чтобы обнять в ответ, только сил хватает лишь на слабую попытку схватиться за край пиджака и вовсе упасть тяжёлым грузом. Они сидят так несколько минут. Некогда ужасно быстрые секунды вновь возвращаются в прежний ритм. Только после того, как дыхание омеги начинает потихоньку восстанавливаться, мужчина медленно отстраняется, ещё раз заглядывая в покрасневшие глаза напротив. — Больно? — впервые за все это время спрашивает Хосок, имея в виду вовсе не физическую боль. — Очень... — спустя пару секунд, отвечает Феликс, сглатывая тяжелый ком в горле, что мешает не то, что говорить, просто дышать. Он также ни на секунду не задумывается о всех ранах и переломах, что есть сейчас на его теле, в один миг они все резко теряют всякий вес. — Ты простишь меня? — альфа ненадолго опускает виноватый взгляд в пол, глубоко в душе боясь услышать те самые слова, после которых он уже вряд ли сможет спокойно жить дальше. — Ты все сделал правильно, — на выдохе говорит омега, изо всех сил пытаясь унять подступающую дрожь в голосе. — Просить прощения должен только я. — Я знаю, что у тебя была причина, — мягко начинает мужчина, придерживая Ли за трясущиеся плечи и мягко поглаживая их, пытаясь немного успокоить. — Я с самого начала слишком сильно давил на тебя, так сильно, что ты в итоге даже перестал плакать... — Хо, — почти шёпотом зовёт парень, все ещё пытаясь сдержать подступающие слезы, — почему так больно? — через силу выговаривает, опуская взгляд в пол. — Почему я чувствую ноющую боль в груди, ведь у меня никогда не было сердечно-сосудистых заболеваний? — голос предательски дрожит, сбивается, иногда переходя то на жалобный вскрик, то на хрипящий шёпот. — Почему мои глаза горят, будто в них насыпали песок? — ресницы прерывисто подрагивают, а губы неконтролируемо дергаются, как на сильном морозе, что сейчас пронзает сердце насквозь. — Почему я даже не могу сделать вздох, хоть у меня нет астмы...? — задыхается. Задыхается от внезапно нахлынувших эмоций, будто утопая в холодном море, что когда-то было спасением. Сейчас же соленая вода затекает в легкие, не давая шанса на спасение. — Тебя предали? — через несколько секунд нерешительно спрашивает Хосок, нежно беря подрагивающие руки омеги в свои, большим пальцем поглаживая выпирающие костяшки и вены. — Меня даже не любили... — всхлипывает Ли, из последних сил цепляясь за грубые пальцы, что сейчас гладят его, будто боясь потерять последнее, что держит его в этой реальности. — А ты любил? — Любил и ненавидел, желал и все равно отталкивал, — голова сама опускается, словно пытаясь вжаться в плечи, а шея ужасно болит, будто хочет, чтобы ее свернули. — Я нуждался... — Забудь о всех правилах, которым я тебя учил, — спустя минуту тишины начинает Чон, аккуратно кладя ватное тело себе на плечо, невесомо обнимая его. — Поплачь и не сдерживайся. В одно мгновение все эмоции взрывным потоком выходят наружу. Много лет он сдерживался, держался, потому что сильный, потому что не имеет право на слабость или малейшую оплошность. Было запрещено, но он все равно совершил ошибку, самую прекрасную и одновременно ужасную. Омега знал, чем все может закончиться и все равно раз за разом переходил черту, ошибаясь в объятиях человека, которого любил. Это был самый прекрасный грех и самая жестокая шутка. Сейчас, когда горячие слёзы стекают по щекам Феликса, он жалеет только об одном... О том, что до сих пор готов раз за разом ошибаться, лишь бы это было в его объятиях. — Поехали в больницу, расскажешь все, когда будешь чувствовать себя лучше, — на выдохе говорит Хосок, придерживая Ли за плечи и помогая встать, свободной рукой вытирая влагу с впалых щёк. — Я не смогу побыть с тобой долго, позже мне придётся уехать разгребать всю эту кашу. — Все равно спасибо... — Это меньшее, что я могу сделать, — печально улыбается мужчина, наконец выходя из этой тёмной комнаты, которую после обязательно прикажет замуровать.

* * *

Некогда обыденное моргание лампочки уже начинает изрядно раздражать. Всего-то пару недель отсутствия в борделе, и все, ты уже чужой, и даже само место тебя не принимает в свои стены. Сейчас, когда Юнги стоит перед кабинетом своего уже почти бывшего сутенера, он прекрасно ощущает этот эффект на себе. Почему-то такое обычное действие, как просто повернуть ручку двери, кажется нереально сложным. В голову так и норовят залезть глупые мысли, сбивающие с радостного настроя. А вдруг что-то пойдёт не так? А если что-то случилось или случится? Странные и совершенно неоправданные эмоции. Так часто в жизни омеги что-то шло в последний момент не по плану... Что сейчас, когда Мин, открыв дверь в кабинет, не видит там никого, в горле моментально пересыхает. — Ну, привет, — раздаётся за спиной чуть хриплый голос сутенера. Юнги подскакивает на месте, резко поворачиваясь к Минхо, стоящему в дверях и крутящему в руках заранее подготовленную небольшую папку. — Ещё внезапнее можно было? — недовольно шипит омега, неосознанно хватаясь за сердце, свободной рукой облокачиваясь на стену. — Извини, — довольно ухмыляется бета, по-хозяйски проходя в свой кабинет. — Вообще-то, неприлично заходить без стука. — Теперь все по этикету? — отвечает на хитрое выражение лица парень, несколько раз стуча по стене при входе в помещение. — Ты само приличие, — хмыкает сутенер, продолжая то ли взволновано, то ли нетерпеливо теребить документы в руках. Внезапно он переводит свой взгляд за спину Юнги, подозрительно щурясь. — А где твой альфа? Вы не вместе приехали? — Я уговорил его остаться, — немного грустно улыбается парень, складывая руки на груди, при этом все ещё стоя в дверном проеме и разглядывая уже совершенно чужой кабинет. — У него сейчас не очень хорошо идут дела на работе, да и я хотел сам прогуляться, — поясняет омега, тихо вздыхая. — Осторожнее прогуливайся, а то ещё куда занесёт, — Минхо ответно улыбается и незаметно подходит ближе к своему почти бывшему работнику, почему-то все ещё не решаясь протянуть такую дорогую и желанную папку. — Сомневаюсь, что где-то есть ещё один такой сутенер, как ты, — театрально закатывает глаза омега, не скрывая свой саркастичный тон. — Сочту за комплимент. — Какие люди, давно не виделись, сладкий, — внезапно за спиной Мина вырастает среднего роста альфа, нависая над ним так, что парень почти прижимается к стене. — Я ещё столько же тебя не видел бы... — раздраженно отвечает Юнги, поспешно отходя в сторону, ближе к бете, неосознанно пытаясь спрятаться от этой гаденькой ухмылки, что никогда не несла за собой ничего хорошего. — Ну, чего ты скалишься, может, лучше повторим все как в старые добрые? — мужчина рывком притягивает к себе парня за руку, пахом прижимаясь к его бедру и смотря так, будто перед ним кусок мяса, а не человек. — Отросток свой от меня убрал, — рычит Мин, также резко выдергивая своё запястье из хватки и отталкивая от себя бывшего клиента. — Я здесь больше не работаю, так что иди со своим недотрахом к кому-то, кого ещё можно купить. — Посмотрите, сучка осмелела и теперь решила показать зубки, — вновь нависает альфа, хватая парня за подбородок, со злостью сжимая его лицо, и заглядывает в темные, полные отвращения глаза. — Ты все ещё такая же грязная шлю... — Ещё одно слово, и считай, что ты видишь свой член и этот бордель в последний раз, — за спиной сутенера слышится резкий пистолетный щелчок, которым он уже ни раз припугивал слишком самоуверенных, но только в редких случаях используя по назначению. Хотя, если бы не его самообладание, то, возможно, на один редкий случай сейчас стало бы больше. — Вот так, значит... — раздраженно цокает мужчина, медленно отходя от Юнги, неосознанно вытягивая руки перед собой. — Ну ничего, думаю мы ещё переговорим, с тобой, — пятится к двери, указывая пальцем на омегу. — Пошёл вот отсюда, — все ещё сдерживает себя Минхо, чтобы не сорваться на крик. Относительно успокаивается он только тогда, когда массивная спина, судя по всему, уже бывшего клиента исчезает из виду в темноте коридоров. — Этот мудак все ещё приходит? — спустя несколько секунд давящей тишины, Мин поворачивается к бете, инстинктивно складывая руки на груди и облегчённо выдыхая. — Периодами, — так же тяжело вздыхает сутенер, осторожно кладя руку на плечо парня. — Будь осторожен на улице, лучше пойди другой дорогой. — Кишка тонка, будто он что-то мне сделает, — фыркает омега, отворачиваясь в сторону, все ещё пиля взглядом дверь в коридор. — И все же, лучше в новую жизнь идти без грязи из прошлого, — мягко улыбается Минхо, наконец протягивая столь долгожданные документы, тот самый ключик в новую жизнь, новый дом и новую любовь. — Это, получается, все...? — руки мелко подрагивают, а глаза Юнги не верят сами себе. Кажется, что эта папка сейчас раскрошится на мелкие кусочки, как только попадёт в его руки, и все пойдёт по новому кругу. Но нет, к удивлению, все остаётся в целости и сохранности, когда холодная бумага наконец-то касается кожи парня. — Видимо, да. — Так просто? — все ещё шокированно спрашивает Юнги, переводя взгляд то на документы, то на бету. — Ну, для тебя, может, и просто, а мне пришлось побегать, — вспоминая, как за один день, хотя, скорее за ночь, бета объездил чуть ли не весь город, собирая полный комплект справок по больницам, как перерыл весь дом в поисках паспорта и других свидетельств, хочется как минимум похвалить себя, а как максимум вновь завалиться спать часов этак на десять. — Спасибо... — почти шёпотом говорит омега, сжимая эти несчастные документы в руках, будто боясь выронить или, не дай Бог, потерять. — Скажешь это своему Хосоку, а мне хватит и кив... — не дав сутенеру даже договорить, Юнги обнимает Минхо, носом утыкаясь в худые плечи, вдыхая такой противный, но от этого не менее родной запах кошачьей шерсти. — Это же не прощание? — неожиданно спрашивает Мин, ещё крепче цепляясь за сутенера, заставляя хрустеть его и без того больные кости. — По крайней мере, мне бы не хотелось, чтобы ты сюда возвращался, — тяжело вздыхая, бета в ответ обнимает за плечи официально бывшего работника, мягко похлопывая по спине. — Но иногда... Можешь заезжать в гости к старине Минхо. — А ты что, будешь скучать? — Больно надо, было бы, над чем плакаться, — чуть отстраняясь, наигранно возмущается Ли, хмуря бровки и дуя губы. — Ну ладно, может, совсем немного, — все же сдаётся, даже не пытаясь сопротивляться. Хотя, тут даже и без слов все было понятно. — Значит, ещё увидимся, — впервые за несколько лет пребывания в этом месте, Юнги чувствует себя тут действительно умиротворенно. Будто и не было всех тех ужасных событий, что происходили здесь на регулярной основе. Теперь, даже некогда раздражающая моргающая лампочка не кажется таковой. Это же называется счастьем? — Когда ты такой сентиментальный стал? — наконец выкручивается из объятий Минхо, поправляя взъерошившиеся волосы, при этом не переставая держать уголки губ чуть приподнятыми. — Иди давай на выход, а то скоро совсем стемнеет. — Умеешь ты момент испортить... — Долгие прощания — лишнее слёзы, — подталкивая омегу за плечи, он мягко выпроваживает его за дверь кабинета, напоследок кивая и пожимая бледную руку. — Удачи... — Она мне понадобится, — напоследок хихикает парень, медленно разворачиваясь к выходу из царства ржавых, но не от старости, а от пролитых на них слез дверей и стонущих чужими голосами коридоров. Теперь они будут таить в своих глубинах на один голос меньше. Ещё какое-то время сутенер стоит в дверном проеме, наблюдая за расплывающимся в полумраке силуэтом. Он тяжело вздыхает, прикрывая за собой дверь, готовясь к очередной бессонной ночи и параллельно ища по комодам списки со всеми настоящими именами и фамилиями бабочек. — Прощай, Шуга, — про себя думает бета, чёрной ручкой вычеркивая имя из списка, максимально зачерняя его. — Привет, Мин Юнги, — уже вслух, шёпотом говорит Минхо, захлопывая злосчастную тетрадь.

* * *

Юнги делает глубокий вдох и распахивает тяжёлую дверь, делая шаг на улицу. Шаг в новую жизнь. Он погружается во мрак вечернего Сеула и вдыхает полной грудью свежий воздух, и что-то в нем есть особенное, такой воздух бывает только ночью, когда нет ни одной живой души. Юнги дышит и чувствует его. Вкус свободы. Теперь с этим прогнившим местом его не связывает ничего, документы у него, и теперь омега смело может полноценно окунуться головой в свое счастливое будущее. А счастливым его сделает человек, навечно поселившийся в омежьем сердце, заставляющий жить. Теперь Мин уверен, все будет хорошо. Этот момент Юнги хотел разделить с самим собой, поэтому Хосока попросил его не забирать. Первые минуты новой жизни должны принадлежать только омеге. Он идет по знакомым дворам до безумия довольный, слушает приятные голоса айдолов, льющиеся из наушников, и улыбается от уха до уха. Парень уже представляет, как уставший после длительной прогулки завалится к Хосоку на кровать и обнимет крепко-крепко, шепча, как сильно его любит, а альфа сильнее прижмёт к себе и ласково поцелует в макушку. Еще немного, и уже скоро появится автобусная остановка, и останется совсем чуть-чуть, чтобы завершить этот чертовски сложный день идеально. Юнги сворачивает за очередной дом, как обычно петляя дворами, и не сразу замечает, как музыка в одном из наушников стихает, а когда все-таки замечает, то оказывается прижатым к грязной ледяной стене дома, а затылок отдаёт тупой болью после встречи с бетоном. — Соскучился, сладкий? — мужчина мерзко улыбается, смотря в наполненные ненавистью глаза, и сильнее вдавливает парня в стену. — Я тебе уже, блять, сказал, что больше не работаю, убери от меня свои руки! — шипит Мин, в грудь толкая альфу, но тот не сдвигается ни на сантиметр, лишь шире улыбается и сжимает пальцы на длинной бледной шее, не без удовольствия вдыхая свежий запах. — Да ладно, Шуга, я же знаю, что ты себе просто цену набиваешь, уже проходили, — мужчина шершавыми пальцами очерчивает бледную щеку и задерживается на губах, оттопыривая нижнюю. — Давай, малыш, обслужи меня как надо, я в долгу не останусь. — Пошел нахуй! — уже кричит омега и изо всех сил пытается оттолкнуть от себя приближающегося альфу, который, кажется, уже ближе некуда. Жгучая пощечина обжигает щеку, а из глаз брызгают слезы. — Ты просто грязная шлюха, — сквозь зубы цедит мужчина, пробираясь грязными руками под толстовку парня, трогая нежную мягкую кожу. — Нашел себе клиента получше, а? Сколько эта сука тебе платит, что ты даже свои таблетки глотать перестал? Сколько тебе, блять, надо, чтобы ты добровольно раздвинул свои блядские ноги? — альфа между удушающими, причиняющими боль словами касается грубыми сухими губами шеи парня, языком задевая кожу, что аж тошнит. Самое страшное, что Юнги не за себя обидно, он уже давно смирился, что клеймо шлюхи на нам на всю жизнь, и отмыться от него он больше не сможет, но Хосок... Парень никому не позволит говорить так о его альфе, о самом прекрасном человеке на земле, хотя омега с грустной ухмылкой, на миг озаряющей губы, понимает, что Чон после такого позора уже вряд ли к нему подойдет. Юнги чувствует, как чужие руки пробираются в джинсы и грубо, до боли сжимают мягкие половинки. Губы мужчины касаются лица и шеи, не оставляя без внимания ни единого участка, ставя новые грязные следы, которые с парнем останутся навсегда. Прямо как тогда... — Пожалуйста... — в последний раз срывается с искусанных губ, прежде чем, Мина разворачивают и стягивают джинсы. Омега не будет плакать, кричать, умолять, он просто будет душить в себе слезы и в очередной раз проглатывать надругательства над и без того замаранным телом. Пусть этот человек им подавиться, использует и снова выкинет, но душа парня будет дико болеть и раненой птицей биться, потому что в глаза Хосоку он смотреть больше не сможет. Придется все начать сначала... Звук выстрела оглушает, и у парня на секунду проскальзывает мысль, что его мучения наконец закончатся, но хватка мужчины ослабевает, а дальше слышатся глухой удар грузного тела о землю и быстрые шаги. Юнги оседает на холодный асфальт и невидящим взглядом смотрит куда-то в пустоту, запуская пальцы в светлые волосы, не замечая, как сильные руки его подхватывают и куда-то уносят. Юнги ничего не помнит. Не помнит, как прекратились домогательства, не помнит, как Хосок посадил его в машину, не помнит, как оба оказываются дома, находясь в светлом просторном помещении, где играет до боли знакомая мелодия, а на столике рядом покоятся высокие бокалы с игристым шампанским. Парень вопросительно смотрит на альфу, на что тот тяжело вздыхает и понимает всю абсурдность ситуации. Мин, взяв в себя в руки, подходит ближе и приподнимается на носочках, носиком утыкаясь в шею Хосока, и чувствует, как сильные руки за талию прижимают ближе. — Я хотел отпраздновать с тобой твое увольнение. Шампанское купил, нашел твои пластинки из старой квартиры, но сейчас, видимо, не до этого, — Чон тепло улыбается и смотрит на парня, глаза которого стремительно наполняются слезами. Мужчина мягко поглаживает щеку Юнги, но всерьез начинает волноваться, когда омега отталкивает его и отходит на несколько шагов дальше. Юнги кажется, что он сейчас сойдёт с ума. Не может все так навалиться за один день. За один день ничего не может стать хорошо, прошлая жизнь его не отпустит. Мин вспоминает, где он слышал эту мелодию, и от горьких воспоминаний сердце болит и кровоточит, будто его ножом без анастезии вспарывают. Парень отшатывается от Хосока и на негнущихся ногах идет к ближайшему дивану. Он садится под пристальным взглядом и больше не выдерживает. Юнги рыдает в голос, всю свою боль со слезами из себя вырвать пытается, но становится еще хуже. Не на шутку перепуганный Хосок подлетает к Мину и присаживается перед ним на колени, беря его лицо за влажные щеки. — Юнги, Солнце, посмотри на меня, — альфа успокаивающе гладит Мина по голове, молясь всем богам, чтобы его сокровищу стало немного легче. — Все позади, малыш, больше тебя никто не обидит, я обещаю. — Я так испугался, Хосок, — прерывисто шепчет Юнги, трясущимися руками накрывая ладони мужчины на своем лице. — Я так боюсь, что все может снова повториться... — О чем ты говоришь, Юнги? Что может повториться? Умоляю, не держи в себе, скажи мне все, ты можешь мне доверять. Мин глотает вставший в горле противный ком и, немного поразмыслив, начинает. — Я встречался с альфой, с истинным, — говорит омега, собираясь с духом рассказать то, что до этого было известно лишь ему одному, а Хосок слушает с замиранием сердца, не смея перебивать. — У нас все было замечательно. Он работал, оплачивал мое обучение, я учился в университете, мы мечтали о семье, планировали пожениться... — как бы эгоистично это не звучало, но внутри Чона что-то неприятно сжимается при упоминании его омеги с другим мужчиной. — Все пошло по наклонной, когда меня изнасиловали, — Юнги грустно усмехается, заглядывая альфе в лицо в поисках жалости и сочувствия, но ответом служит ледяной непроницаемый взгляд и плотно сжатые в тонкую линию губы. — Я не знаю, сколько человек это делали со мной, но было очень больно. Я ему не рассказал, никому не говорил об этом, не мог, — парень опускает голову и всхлипывает, а одинокая слезинка прокладывает мокрую дорожку на бледной коже, что не ускользает от мужчины. Альфа садится рядом и берет холодные руки в свои, пытаясь поддержать и успокоить. — Юнги, тебе не обязательно это говорить. Не вспоминай это, если тебе сложно, — Хосок уже сто раз успевает пожалеть, что вообще заикнулся об этом, позволил Мину окунуться в прошлое. — Все в порядке... — парень сглатывает и продолжает. — Прошло некоторое время, и Ен заговорил о детях. Я безумно хотел родить от него ребенка, но, как ты понимаешь, не получилось, — светловолосый тихо плачет, позволяя прозрачным каплям стекать по коже, внутри все сжимается от воспоминаний, от пережитой боли, от ее последствий... — Я оказался бесплоден. Ен узнал об этом, устроился на вторую работу, чтобы начать лечение, и вроде все было относительно хорошо, — парень запинается, собираясь заговорить о самой страшном, восстанавливая ужасные картинки, от которых сердце разрывается на куски. Хосок не торопит, он все понимает, поэтому спешка ни к чему. — Он погиб... — омега уже рыдает, не стесняясь, крепко, до побеления костяшек сжимая руку альфы. — Это было ограбление. На него напали и избили до смерти! Смотреть было страшно, когда его нашли. Лицо было все в крови, много сломанных костей, и все из-за гребанного, блять, телефона! — омега закричал, метнув в стену вазу, что стояла рядом. Чон, разумеется, молчит, что эта вещица стоит целое состояние, но ведь любые деньги становятся ничтожными, когда слышишь о подобном. Пускай весь дом разрушит, лишь бы стало легче. Стоит ли говорить, что альфу пожирает гигантский червь вины за то, как он в самом начале обращался с омегой? Разве Хосоку могло прийти в голову, что с его солнышком, с его вечно недовольным, щетинящимся котёнком так могли обойтись? Он и представить не мог, что этому омежке пришлось столько пережить. — Мое обучение сошло на нет — просто не хватало денег. Родители Ена все отняли, они никогда меня не любили, считали недостойной партией, — Мин грустно усмехается, понемногу успокаиваясь, хотя трясущиеся пальцы и дрожащий голос выдают с головой. — Вот и оставили без всего. Я искал работу сначала по специальности, но разве возможно найти достойную профессию без образования? Потом искал места, куда могут взять и без него: мойки, кафе, магазины, но я нигде надолго не задерживался. А потом встретил Минхо. Он меня на улице подобрал, выходил, разрешил остаться у него, а уже потом я попросил помочь с работой, что он собственно и сделал. Поначалу было мерзко, неприятно, а после втянулся. Особого удовольствия это по-прежнему не приносило, но я мог обеспечить себя всем необходимым. А когда Минхо узнал, что я бесплоден и не заразен, мы договорились, что я буду принимать клиентов без презервативов, за это он мне больше платил. Так и появился Шуга. Я знал о последствиях, поэтому не удивился, когда пропали течки и мой запах, как говорили доктора, из-за частой смены половых партнёров. Омега вновь молчит, раздумывая над дальнейшими словами. Старые, давно зажившие шрамы опять вскрыты, заставляя израненное сердце омеги истекать кровью. — Потом появился ты. Перевернул все с ног на голову, заставил полюбить. А что дальше? Полноценной семьи у нас все равно не будет, — слезы медленно текут прозрачными солёными дорожками, вишневые губы, искусанные в кровь, дрожат. — Я...Я бесполезный, — Хосоку едва получилось это разобрать. — Я не смогу подарить тебе альфу, не смогу подарить омежку, я даже бету не смогу тебе родить! — Тише, Солнце, тише, — альфа прижимает к себе сотрясающееся от рыданий тело и мягко гладит по голове, целуя в макушку. — Все будет хорошо, мы найдём для тебя хороших докторов, ты будешь здоров, я сделаю все для этого, только не плачь. — Ты не бросишь меня? — Юнги поднимает на Чона круглые заплаканные глазки, из которых, не переставая, текут прозрачные, словно хрусталь, капли, и сразу опускает взгляд. — Ты будешь со мной после всего, что я рассказал...? Я ведь такой мерзкий... — Глупый, — беззлобно говорит Хосок, потянувшись к розовым солёным губам. — Я тебя любым буду любить и никогда не брошу, ты меня слышишь? Посмотри на меня. Мин поднимает на альфу глаза и моментально тонет в тёмных, полных ласки и любви омутах, что затягивают в себя, не давая шанса на спасение. А спасаться и не сильно хочется... Хосок подаётся вперёд и оставляет лёгкий поцелуй на родных губах и, не отстраняясь, прямо в самые губы шепчет: — Никуда ты от меня не денешься, даже не мечтай.