Проспект

«По ночам деревья спрашивают друг друга: как они живут без корней?» Метод, 2015

В зале было темно. Тихий шелест человеческих ртов не заглушал мерного сердцебиения в висках. Тяжёлые бархатные портьеры по бокам бордовыми гусеницами обрамляли углы помещения, напоминая губы гигантского человека. Под чьим-то локтем визгливо скрипнул подлокотник кресла. Из глубины зала, сзади, послышался сдавленный кашель. Наконец – шаги. Твёрдые, уверенные и слегка поспешные: он знал, что задержался дольше положенного. Белый луч прожектора выхватил рельеф костюма, державшего в руках бумаги и широко улыбавшегося. За костюмом проглядывал и сам Костя. Он широко улыбнулся под гром аплодисментов, разведя на мгновение руки в стороны. Паулина знала: напитывается энергией, идущей от зала. Эта секунда – чуть ли не самая важная в жизни любого артиста; шагаешь на сцену аки в пропасть, с широко открытыми глазами и бешено молотящим сердцем. Адреналин бьет в кровь, растекаясь мурашками от затылка до кончиков пальцев. От этого испытываешь какое-то нечеловеческое, скорее животное возбуждение – и идешь работать до конца, последние капли из себя выжимая ради голодного и благодарного зрителя. Есть в этом что-то дикое, греховно-профессиональное, но невыразимо прекрасное. Это был один из вечеров Цыпкина. Хабенский зачитывал длинный рассказ про эмигранта и его запутанную жизненную неурядицу. Костюм был ему очень к лицу, особенно учитывая облагороженный трудами визажистов и стилистов вид этой самой морды лица. Паулина не слушала про эмигранта. Ее взгляд остановился на тяжелой залакированной прическе какой-то толстошеей дамы через ряд справа. Взгляд отсутствующий, пустой, черный. Поблескивающие в темноте тугие завитушки волос почему-то напомнили ей о Феде, с которым они не виделись уже неделю. И Федя сам в этом виноват, потому что в край оборзел и едва не захлебнулся собственной блевотиной в пьяно-наркотическом угаре. Между прочим, на ее любимом диване. Паулина скрипнула зубами и перевела пустой взгляд на обласканный софитом черный костюм. Теперь она видела закатанные по локоть мятые рукава чужой рубашки, за которые цепко хваталась пальцами. Они были мокрыми – как и вся рубашка, как и вся Паулина, ведь они сидели под холодным душем вдвоем, и единственна разница между ними в тот момент была лишь в смене ролей. Она не помнит, что накричала и навыла в загорелую ключицу в полубредовом, истерическом состоянии. Помнит только тяжесть руки на затылке, мерно поглаживающей стриженные короткие волосы. Костя тогда слушал молча, потому что знал все слишком давно и хорошо. Его борода, еще не предательски сбритая, иногда щекотала ей лоб. Вибрация телефона на коленке сбила эпизод перед глазами. Денежный перевод от: Муж. Сопровождаемое сообщение: "Не бузи. Это новое платье или сумочка в долларовом эквиваленте. Ужинаем завтра в 9, буду извиняться". Паулина привычно сглотнула ощущение легкой тошноты и выключила телефон. Прикрыла глаза. Кажется, на мгновение она почувствовала себя готовой влезть в шкуру эмигранта, чтобы вот так просто разменять жизнь на жизнь. Голова загудела. Спустя еще пару секунд зал снова загрохотал аплодисментами и выкриками, наполняющими каждый кубический сантиметр зала кипучей энергией. Костя медленно, с достоинством поклонился. Паулина бросила быстрый взгляд на наручные часы – половина десятого, у нее есть маленький шанс претендовать на его аудиенцию перед отъездом. Ночью он улетал в Нью-Йорк продолжать выступления; надо было быстро покидать вещи в гостинице в чемодан, сходить в душ, отправить сообщение старшему сыну. Паулина, в общем-то, не имела права отрывать его от столь важных дел. Но ей это было просто до смерти необходимо. Потому что не было больше ни в этом городе, ни в этой стране человека, который бы только своим присутствием в комнате мог хоть на какое-то время создать иллюзию той жизни, ради которой охота дышать, смеяться и строить планы и карьеру. По выражению самого Кости, ее нехило так "ленинградило" время от времени, особенно когда Федя чудил. А чудил он все чаще и чаще. – Ты же не поедешь со мной, – Хабенский смотрел на нее открыто, сквозь зеркало в гримерке, на миг оторвавшись от стирания ватным диском слоя сценического грима. Это был не вопрос, а констатация факта, очевидного всем в этой комнате – то есть, им обоим. Паулина криво улыбнулась. Костя легко пожал плечами и снова углубился в процесс. – Я все равно предлагаю тебе. Можешь не отвечать, просто знай, что я в любой момент могу взять второй билет на соседнее сиденье. Даже за минуту до вылета. – Знаю. Она сидела на столе и задумчиво перебирала ногами в воздухе, глядя в пол. С Костей дышалось свободнее, даже голова гудеть перестала. Чудеса. Хотя к такому она уже привыкла. – Я понимаю, что ты воспринимаешь это как дружескую вежливость, – Хабенский вытянул губы трубочкой, подняв подбородок: вычищать остатки грима из-под щетины было трудоемко, – Но если серьезно, почему нет? Смотаться на выходные в Америку, проветриться, погулять перед работой. – Я не могу. – Да можешь, конечно. Что тебя держит? Театр? Ты не занята в ближайшие несколько дней. В крайнем случае, пропустишь одну репетицию, тебе уже можно раз в год себе позволять. Федя? Да он только рад будет, что в тебе проснулся дух авантюризма, как в старые-добрые. Паулина закатила глаза и откинулась спиной на гладкую поверхность стола. Потолок состоял из квадратных серых плит, скучных и серых, рождающих между ребер дурноту от своей общей тоскливости. Паулина зажмурилась как-то совсем по-детски, для верности прикрыв глаза тыльными сторонами ладоней. – Кость, я... – Ладно, – он вскинул руки, прерывая их обоих, а затем точным броском отправляя грязную вату в мусорку. – Прости, ты права. Но попробовать стоило. Возможно, только такая поездка тебе бы и помогла. Паулина молчала. Он всегда будет прав, правее всех остальных вместе взятых. От усталости и горечи во рту и глазах защипало, и она сделала над собой неимоверное усилие, прежде чем убрала руки от лица и вновь встретилась с потолком. Теперь он казался просто мутным. – Я устала, – хрипло закончила она не договоренное и буквально кожей почувствовала, как Хабенский развернулся. Теперь уже ему нечего было ответить. Когда она вновь приняла вертикальное положение, он уже сидел рядом, на столе, зеркально смотря себе под ноги, слегка покачивающиеся на весу. Паулина аккуратно положила голову ему на плечо и растворилась в знакомом запахе, стойко ассоциирующимся с защитой и теплом. Второй такой ассоциацией был отец, оставшийся где-то в далеком и холодном Ленинграде.