Поддаваясь иллюзии

      Наруто настороженно оглядывалась и кляла Саске на чём свет стоит. Он просто взял и кинул её посреди толпы. Точнее, его оттеснили, когда Наруто засмотрелась на безделушки в одной из бесчисленных торговых палаток, но это уже были условности. Если бы Саске захотел, он бы её нашёл. Впрочем, ровно то же самое можно было сказать и о ней, но гоняться за Учихой было ниже её достоинства, так что это также опускалось как малозначительный факт. В общем, Наруто была на взводе.       Её и без того пугала вся эта шумная суета. Впервые она выбралась на торжество в день памяти героев. Всю жизнь она предпочитала оставаться в это время дома. В детстве — потому, что никто здесь не был бы ей рад. Её мнили олицетворением Кьюби — дуростью стало бы заявиться на праздник в честь погибших в день его нападения. Позже — в силу привычки. Чем старше она становилась, чем больше делала как шиноби Конохи, тем лучше люди понимали, что она всего лишь джинчуурики и нападение не было её деянием. Фактически все это признали, но Наруто по инерции испытывала вину за все те смерти. А затем ей стало известно, кем были её родители, и едва возникшее робкое желание побывать на самом значительном ежегодном событии в деревне обратилось полным отрицанием этого праздника. Как можно было беспечно веселиться в день смерти самых близких людей на свете? Тогда она впервые искренне порадовалась тому, что никогда не отмечала свой день рождения: десятое октября всегда лично для неё являлось тёмной датой, и теперь тому имелась причина куда более веская, чем её детские обиды на весь мир.       Однако в этом году обыденно отсидеться дома ей не позволили. Сегодня собирались поощрить героев Четвёртой Мировой, и дать народу почтить его героев. Наруто искренне пыталась любыми правдами и неправдами выбить себе миссию на это время, но её бесхитростный план раскусили с поразительной стремительностью и не позволили воплотить его в жизнь.       Наруто резко обернулась в состоянии пограничном между паникой и яростью: кто-то не просто задел её, а целенаправленно полапал. Естественно, понять, кто же это был, она не смогла. Внутри всё зябко сжалось от мерзкого чувства проклятущей беззащитности. Это в сражении она ощущала себя на вершине мира, словно ей действительно всё было нипочём. На поле боя ей становилось безразлично, против скольких сражаться. Там всё оставалось ясным и чётким: кто друг, кто враг и кто какие преследовал цели.       Какаши-сенсей с наставнической любовью звал её непредсказуемой, но многие предпочитали использовать в её отношении более говорящее «безбашенная». Наруто не обижалась: не будь это правдой, она бы не совершила свой главный боевой подвиг, который и принёс ей народную любовь. Её тогда по случайности распределили в разведотряд с «Восьмыми» и ребятами из Суны, а не к прорывникам на линию фронта. Они обнаружили три вражеских роты, шедших к стратегической точке. Разведчики отправились докладывать о надвигавшихся проблемах в штаб, а Наруто нарушила протокол, вернулась и в одиночку задержала наступление. Действительно, поступок суицидника. Но ведь вышло и помогло. Разве что родная команда потом с неделю изводила её поучительными лекциями о том, что такое инстинкт самосохранения и как им, таким необходимым, пользоваться. А Наруто молча терпела это издевательство, боясь признаться при Сакуре-чан в том, что львиная доля успеха в этом мероприятии была проспонсирована её техникой гарема…       От вида нескольких сотен врагов адреналин пенил ей кровь и решимость поднималась волной цунами, подхлёстываемая азартом. А те же несколько сотен человек в мирной обстановке ввергали её в опасливый ступор. Множество людей с непонятными намерениями, без общих целей и без четкого разделения на «своих» и «чужих». В такой ситуации нельзя было жахнуть по недругу штормовым порывом ветра или зарядить ему Расенганом под ребра. Даже банально дать кулаком в глаз, если человек — не шиноби, она не имела права: гражданские являлись тем слоем населения, которое шиноби были обязаны защищать и причинение им вреда чуть ли не автоматом подводило под трибунал. А там на разбирательстве ещё попробуй докажи, что удар наносился в целях самообороны: что же это за шиноби такой, которому от простого смертного защищаться надо?       Наруто банально не могла расслабиться и чувствовать себя спокойно, когда вокруг много народа. И Саске, чтоб ему пусто было, отлично об этом знал. И всё равно ушёл. Наруто была готова поспорить, что он к Сакуре-чан упорхнул на крыльях своей учишьей любви. Зато если так, то друзья скоро должны были её найти. Сакура знала о страхе Наруто перед бесконтрольной толпой якобы мирных граждан не хуже Саске и ни за что бы её не бросила.       Она вообще в отличие от Учихи всегда держала Наруто за несмышлёного ребёнка. В генинские годы это неимоверно бесило — она всё пыталась доказать Сакуре, что достаточна хороша для того, чтобы стать её настоящей подругой, а не выполнять роль глуповатой младшей сестры. Теперь переболела: стала понимать, что это просто такая, свойственная Сакуре, забота о близких. Она даже Саске временами на место ставила. Не прямо, конечно, но в порыве злости она как бы невзначай сносила одним ударом близстоящее дерево и выкрикивала что-то такое среднее между предупреждением и тонким намёком после своего фирменного «шаннаро».       Наруто снова повертела головой в поисках какого-нибудь более-менее тихого закутка, чтобы людей вокруг осталось поменьше. Пресловутое награждение начиналось только минут через сорок, а то и больше, зато после него она наконец могла скрыться дома. Её взгляд наткнулся на примелькавшуюся, искусственную аллейку. Интересно, сколько же бюджетных денег угрохали на организацию праздника?.. Наруто отмахнулась от бесполезных мыслей и на уровне чутья махнула рукой назад, чем отпугнула очередного поддатого камикадзе. Сегодня, до тех пор пока она не окажется на крыше резиденции Хокаге, она была не героиней деревни, а обычной девушкой, которая испытывала все те же неудобства, что и все прочие.       Наруто помянула Ино недобрым словом и безуспешно одернула края вроде как модного кимоно, в которое та её с боем запаковала. И пусть под этой нелепицей находились шорты, которые надёжно скрывали всё необходимое, со стороны-то смотрелось, словно она действительно стыд потеряла: краешек рыжей ткани едва достигал середины бедра. Хорошо, получилось отстоять право надеть высокие сапоги, которые прятали всё, что не прикрывало чёртово кимоно. Только вот сидели они настолько плотно, что ничего толком и не скрывали. В тот момент Наруто бы всё отдала, лишь бы влезть в свой любимый безразмерный пацанячий спортивный костюм. Она яростно сдула с глаз некогда красиво уложенную челку и агрессивно направилась в сторону аллеи.       Там она неожиданно для себя обнаружила тех, к кому могла примкнуть и держаться рядом до начала церемонии. Тревожное напряжение сдало позиции от наплыва облегчённой радости.       — Итачи-сенсей! — выкрикнула она, привлекая к себе внимание, и едва ли не бегом направилась к знакомым. — Шисуи-сан! — Наруто боялась, что они уйдут, не заметив её: в тот момент её мозг отказывался понимать, что тут же найти их труда не составит.       На неё обернулась вся компания. Жена Шисуи-сана приветливо улыбнулась. Его дочка покрепче вцепилась в Итачи-сенсея, будто увидев в Наруто конкурентку за его внимание. Сам Шисуи-сан забавно выпучил глаза, будто ему стало ни с того ни сего плохо, и перепугано посмотрел на Итачи-сенсея. Наруто только подскочила — сразу щедро похлопала Шисуи-сана по спине, надеясь помочь, но он лишь выпучил глаза ещё больше и закашлялся. Тогда она решила его не трогать, чтобы, не дай Ками, не сделать ещё хуже. А Итачи-сенсей, как всегда, остался преисполнен непоколебимого спокойствия. Но Наруто по его потеплевшему взгляду поняла, что он был рад её видеть. Ей даже померещилось на пару мгновений, будто только её он и ждал. Смущающее чувство и неловкое, но очень приятное.       — Вечерочек! — она отвела два пальца ото лба и широко улыбнулась, не скрывая радости от внезапной встречи.       Компания нестройно также пожелала ей доброго вечера. Только Итачи-сенсей ничего не сказал — лишь улыбнулся едва заметно, почти призрачно.       — А ты одна? Или ты пришла с кем-то? — вдруг спросил Шисуи-сан.       — Не, не одна. Я — с Саске, — махнула она рукой, а потом насупилась: — Но он меня кинул.       — А тебе принципиально именно его общество? — Итачи-сенсей склонил голову вбок, отчего чёлка упала ему на глаза.       — Да к биджуу его. Вы если не против, я лучше — с вами, — её губы снова растянулись в улыбке. — И ты должен мне тренировку, ‘ттебайо! — резко вспомнив давешний разговор, выкрикнула Наруто и ткнула Итачи-сенсея пальцем в грудь.       — Прямо сейчас хочешь отзаниматься? — он приподнял брови.       Она в ответ лишь неловко рассмеялась и, забывшись, по привычке яростно взлохматила волосы на затылке, из-за чего утренние старания Ино осыпались шпильками наземь. Эта нелепость окончательно разрядила обстановку, и засмеялись уже все — даже Итачи-сенсей издал тихий смешок. Потом Маса-сан привела бедствие на голове Наруто в порядок. Завязался диалог. Аима-чан недовольно зыркала на соперницу первые минут десять, а потом пробивное обаяние Узумаки Наруто проняло и малолетнюю ревнивицу.       Когда подошло время, они подтянулись к резиденции. Аима-чан с Масой-сан остались на площади, а Наруто в компании Учиха направилась на площадку на крыше. Там уже собралось полторы сотни человек народу, и все должны были сегодня получить свои награды и дозу народных любви и благодарности. Наруто тихо принялась стенать, что не выдержит несколько часов пафосных речей и церемониальностей, и Шисуи-сан, разделявший её чувства, присоединился к ней. В итоге незаметно для себя, она так и не примкнула к «Седьмым», оставшись с Итачи-сенсеем и Шисуи-саном.       Действо началось — настала пора блюсти тишину, и потому разговор продолжился шёпотом. Когда Цунаде ба-чан завершила патетичную речь, отхлопали аплодисменты и отревели зрители, объявили минуту молчания. Буквально через десять секунд гробовой тишины Наруто пробрала дрожь. Здесь, на крыше резиденции, были слышны даже порывы ветра на скале Хокаге. Коноху затопил шелест тревожимых листьев: казалось, ветер специально взвился в окрестных лесах. Наруто резко вспомнила, почему десятое октября — тёмная дата, и глаза запекло от горечи и стыда. Эта тишина наваливалась на плечи и грозилась продавить своей тяжестью бетонное покрытие крыши резиденции в самую землю.       Она невольно сделала шаг назад, глубже в шеренгу, в инстинктивном порыве спрятаться от этих жутких ощущений и уткнулась затылком в чей-то подбородок. Чей-то… она ведь точно знала, что за спиной стоял Итачи-сенсей. Её все ещё пробирало едва заметной дрожью от мрачной торжественной атмосферы, окутавшей уже не только Коноху, но и всё на километры вокруг. Когда тёплые, загрубевшие ладони легли ей на плечи, Наруто дёрнулась от напряжения, но тут же успокоилась. Итачи-сенсей каким-то неведомым образом через это прикосновение передавал ей своё размеренное спокойствие. К концу бесконечной минуты она снова смогла дышать полной грудью.       Затем, словно по мановению гендзюцу, всё вновь ожило. Наруто даже не поняла, как и в какой момент. Просто снова поднялся гомон, мрачность растворилась во вновь засиявших праздничных огнях и музыке, торжественность испарилась в наплыве суеты, вызванной людским копошением. Дань мертвым была отдана — снова настало время живых.       Людей начали вызывать одного за другим для награждения. Всех их Наруто знала лично: со всеми доводилось проходить сквозь мелкие стычки и тяжёлые битвы. Дабы подчеркнуть то, что этот день отныне являлся праздничным не только в Конохе, но и во всём мире, присутствовали послы других стран. Со всеми ними Наруто также была знакома и тоже сражалась с ними по одну сторону баррикад. Пробуждение Широ Зетсу полноправно считалось великой трагедией, потому что это привело к тысячам смертей, и пострадало в первую очередь мирное население. Тем не менее, именно эта общая угроза вынудила страны вступить в альянс. Наруто было стыдно за свои чувства, но в глубине души она радовалась тому, что всё обернулось именно так.       Церемония подходила к концу, а Наруто так не произнесла ни слова после минуты молчания. То, что изначально казалось ей невыносимо скучным нагромождением официальных условностей, явило собой ярчайшую картину того, за что они все сражались. Наруто смотрела на церемонию широко раскрытыми глазами, ловила каждое сказанное слово и понимала, что вот он — тот мир, за который они боролись. И лишь, когда стало очевидно, что вот-вот будут названы имена её боевых товарищей и неё самой, она зашевелилась. Только тогда до неё дошло, что практически всю церемонию она простояла, прилипнув спиной к Итачи-сенсею, а тот не сказал ни слова в упрёк.       Времени заливаться краской и помирать от стыда ей не дали: Цунаде ба-чан назвала имена членов команды «Семь» и под крики толпы на площади объявила их новыми Саннинами Конохи. У Наруто в голове помутилось от наплыва эмоций и душащей атмосферы ликования. Она, уже награжденная, вместе с Саске и Сакурой-чан шла обратно в строй, когда назвали имена Итачи-сенсея и Шисуи-сана. Но вопреки закономерному развитию событий, Итачи-сенсей направился не к Цунаде ба-чан, а перехватил Наруто на полпути и увлёк за собой обратно к краю крыши. Теперь их видели все.       Он её поцеловал. Первой её реакцией оказалось оттолкнуть. Руки резко легли на его плечи, но потом из них будто выкачали волю. Они обмякли и заползли ему на шею. Сам Итачи-сенсей одной рукой деликатно касался её спины, а второй запутался в её волосах, большим пальцем мягко оглаживая то висок, то ухо. Муть в голове усилилась, а эмоции захлестнули с новой силой. Было приятно… Пара мгновений практически полной тишины в толпе взорвалась новым потоком радостных воплей.       Итачи-сенсей на мгновение отстранился, а Наруто уставилась на него замыленным взглядом и со стыдом поймала себя на мысли о том, что хотела ещё. Во второй раз он приблизился тягуче медленно, будто давая ей возможность отстраниться, но она увязла в этом безумии ещё с началом первого поцелуя. В этот раз первой вперёд подалась она.       Народ внизу гудел и свистел, а Наруто на периферии сознания думала о том, что это всё скатилось в какое-то шоу, где главным героем был Учиха Итачи. Это его решительному поступку звучали крики одобрения. Это он «завоевал» первую невесту на деревне. И где-то за повергшими здравомыслие чувствами феерии и удовольствия закопошилось мерзкое ощущение неприятия подобного фарса. Но мысли из беспорядочных и роящихся быстро обратились невесомыми и пустыми. Не хотелось ничего анализировать, пытаться понять или добиваться какой-то правды — Наруто отдалась моменту, который стремительно из одной минуты поцелуя разросся в целый вечер.       Её будто подхватило течением, а она и не сопротивлялась. После награждения Цунаде ба-чан наигранно отчитывала их за срыв церемонии, а Итачи в тон ей извинялся. Просто Итачи — уже не Итачи-сенсей. Наруто все время чувствовала тепло его руки на своей. Не хотелось отстраняться, было страшно отпустить. Будто его рука стала единственным ориентиром в бурном потоке, в который её утянуло. Наруто даже и не вспоминала весь вечер, наполненный словами одобрения и поздравлениями, что этим течением её унесло именно по воле Итачи. Она словно оказалась во власти гендзюцу: всё вокруг было наигранно ярким, громким, картинным, а она каким-то чудом оказалась в самом центре событий. Но если это и являлось иллюзией, то у Наруто впервые не нашлось воли к сопротивлению.       Вечер закручивался всё больше. Это было больше не бурное течение реки — скорее водоворот, в котором исчезали события, будто в воронке. Люди приходили, уходили, расходились, а потом она обнаружила себя дома у Итачи с ним наедине. Не было страшно, это не казалось неправильным. Наруто и вовсе первая потянулась к нему вместо ответа на предложение проводить её домой. Одно маленькое действие, которое стало переломным. Она снова не сопротивлялась. Позволяла утягивать себя всё дальше и глубже.       Тело горело. Его руки, губы — они будто были везде, но в то же время нигде. Наруто не успевала оглядываться и понимать, что происходит. Тихим шёпотом его слегка охрипшего голоса звучали разрозненные слова, от которых мысли становились ещё более легковесными, а стыдливая краска неумолимо растекалась по шее, щекам и ушам, в которых эти слова раздавались эхом. И даже так Наруто сама живо откликалась, точно также не оставляя Итачи возможности оглянуться. Она не собиралась отдаваться — разве что позволять. Было хорошо. В какой-то момент — отчасти больно. Но Итачи не дал ей сфокусироваться на этой боли и вернуть трезвость восприятия момента: её снова с головой захлестнуло чёртово «хорошо», сопротивляться которому не обнаружилось ни сил, ни желания.       И лишь в конце муть в голове рассеялась. Наруто лежала потная, липкая, прижималась к чужой коже, такой же противной, и боролась с желанием наброситься на Итачи с обвинениями. Будто он действительно использовал на ней гендзюцу. Но это ведь было не так: Курама бы не позволил — первым бы тревогу поднял. А он лишь молчал весь день. Не сказал ни слова. К горлу подступало чувство неприятия всего, что творилось сегодня вечером.       Наруто стояла под душем, бессовестно растрачивая воду, упиралась рукой в плитку, смотрела на слив. Тело сковывала противная слабость, оставшаяся послевкусием от «хорошо», которое вышибло все мысли разом совсем немного раньше. Наруто стояла и думала о том, как это всё неправильно, что надо собрать вещи и уйти, что затягивать было нельзя, что стоило сейчас, как можно быстрее, перед всеми извиниться за это недоразумение… А на деле её будто что-то обязывало остаться. Весь этот вечер Итачи так на неё смотрел… словно годами ждал только этого идеального момента, когда она по необъяснимым причинам не найдёт в себе сил отстраниться, позволит ему и позволит себе.       Он появился у входа в ванную, когда Наруто уже несколько минут механически терла плечо полотенцем. Он подошёл бесшумно, принялся вытирать её волосы. Так привычно и легко. Казалось, всегда было так. Только неуютное чувство активнее заскреблось внутри. Рядом с Итачи было спокойно, уверенно, надёжно… и всё равно некомфортно. Ей захотелось взвыть от этого парадоксального противоречия.       — Ты хочешь уйти? — он спросил тихо и, не дождавшись ответа, добавил ещё тише, отчего его голос прозвучал жалобно: — Останься хотя бы до утра.       Наруто молчала. И так — до тех пор, пока они не покинули ванную.       — Почему, Итачи? — она замерла на пороге спальни.       Он остановился совсем рядом, привалился к косяку и посмотрел ей в лицо.       — Потому что ты первая незамужняя совершеннолетняя девушка, которая этим вечером со мной заговорила.       — Что? — Наруто опешила: возможность такого ответа она даже не предполагала.       — Мы поспорили с Шисуи, что я наконец вступлю в постоянные отношения.       — Только поэтому? — на секунду скребущее ощущение ослабло: Наруто ощутила за собой право решать.       — Тебе бы этого хотелось, да? — он улыбнулся, но выглядеть стал опечаленно — будто читал её мысли.       — Итачи, почему?       — Когда я соглашался, я знал, что это будешь ты, — ещё более неожиданно ответил он.       — Откуда ты мог это знать, ‘ттебайо? Шаринган и такое умеет, что ли?       — Нет… я просто… — Итачи опустил на несколько секунд взгляд в пол и снова посмотрел на неё, только улыбался теперь тепло, но робко, будто и сам не знал, что так умеет. — Наверное, я так этого хотел, что поверил в это.       Он протянул руку, коснулся её ладони, проскользнул вверх по предплечью, затем — на плечо… Наруто хотелось отшатнуться, а она стояла, как загипнотизированная, и ждала. Знала, что будет дальше, понимала, что надо это остановить, а в итоге лишь снова вперёд подалась, когда его дыхание на своих губах почувствовала. И снова позволила моменту одержать власть над собой.       Она сама не могла объяснить, как так вышло. Просто не ушла, осталась снова, и снова, и снова, потом после миссии вернулась и осталась вновь. Итачи не запирал двери, отпускал на словах, а по сути крепко держал её в своих объятиях, и Наруто в них медленно задыхалась. Она не понимала, отчего было более тяжко. От того, что Итачи, давно родной и близкий, продолжал казаться чужим и далёким? Или от того, что всем вокруг представлялась великая любовь между ними, которой Наруто не чувствовала?       Будто в этих отношениях Итачи оставался одиноким. Ей хотелось пробраться в его мысли, понять, о чём он думал точно так же, как он понимал её. Но Итачи — настоящий Итачи — не капитан Анбу, не гений-почти-с-рождения, не будущий глава великого клана, а простой человек — оказался для неё ещё большей загадкой и тайной, чем все те разномастные ярлыки, которыми он был увешан. Этот тихий, спокойный, немного печальный человек, которому для полноценного счастья достаточно было её, Наруто, присутствия рядом, казался ей почти неживым. Так хотелось растрясти его, зажечь, распалить, и чтобы эти яркие эмоции вылились не в очередной поцелуй, от которого потеряет голову она, а в его широкую улыбку, смех в голос, крик, слёзы… Но это было невозможно — невозможно вылепить из человека того, кем он не является.       Итачи любил её. Полюбил намного раньше вечера, перевернувшего её привычный уклад жизни с ног на голову. Эта любовь была тихой, как все его чувства, и беззаветной, каким был он сам. И Наруто медленно выворачивало от понимания того, что она так любить его не может. Она вообще не слышала и не видела прежде, чтобы кто-то кого-то так любил. Сильно. На грани мании.       Итачи утопил бы её в нежности, защищал бы лучше любых барьерных техник, ухаживал бы так, как, по словам Ино, мечтали все девушки… Наруто видела, что он именно так и хотел, но не делал ничего из этого, потому что ей было не нужно. Она была простой, как техника E-ранга: ей бы миссии «крутые» получать почаще, спать до обеда и тренироваться до изнеможения. И Итачи тренировался с нею. Только в эти тренировки её и отпускали все эти душевные метания, и верилось, что всё у них получится.       А потом они возвращались в его дом — всё ещё его, а не общий, — и ей снова становилось невыносимо. От нежности этой бесконечной, которую Итачи в себе давил всеми силами. От взгляда его пристального, который все его тихие чувства громче любых криков выдавал. От его тёплой и открытой, но всё равно робкой улыбки, которая предназначалась только ей и никому другому. И от её собственной неспособности полюбить также в ответ.       Они будто шли по очень тонкой грани, а Итачи надёжно держал её за руки, не давая оступиться, даже когда она пыталась намеренно. Она ждала, что в какой-то момент всё резко изменится, что она начнёт идти так же осторожно, опасаясь упасть, и тогда они уже вместе выйдут на широкую безопасную дорогу. Но время шло, а заветный момент всё не наступал. Из них двоих по-настоящему потерять всё это, как и в самом начале, боялся лишь Итачи.