Чертополох с мёдом

      Обычно Серёжа заявляется поздно ночью – с цветами.       Стоило открыть входную дверь, как в гостиную пахнуло тёплым, душистым ароматом земляники. Россыпь бутылочно-зелёных стеблей заканчивалась ветвистым корнем, с которого осыпались земляные комки. За капельками жёлтых соцветий и редких розовых ягод можно разглядеть того самого Серёжку, причудливого и вспыльчивого паренька с подрумяненными алкоголем щёками и травой в светлых кудрях.       Серёжка этот мелкий, но цепкий. Задорно улыбаясь, он прыгает перед Володиным лицом – то ли от разницы в росте, то ли от радости собственного визита – и виснет на шее. Мужчина получает несколько маленьких поцелуев, прежде чем на губах расцветает кисло-сладкий вкус бормотухи. Наступая на чужие ноги, Серёжа тянет в квартиру и подталкивает к банкетке, норовя запрыгнуть на колени. От молочной кожи тянет весенним вечером и собственным мёдом. Веселье чмокает напоследок в угол челюсти и, когда с его волос сыпется скрипучая пыль, треплет головой, как пастуший пёс.       С наступлением двадцатого числа каждого месяца, Есенина редко можно встретить у Маяковского – хотя бы трезвым. Он пропадал с учёбы и разгульно тратил стипендию в клубе, у друзей или на улице. Володя особо не волновался: что же ему за пацаном бегать, как малолетней девчонке? Удаётся отдохнуть не меньше недели, а после помятый, спутанный и нередко с разбитым лицом Есенин неминуемо появляется на пороге, целует, обнимает и много-много поёт.       — Ох, тёмные ночи! Ох, карие очи! Мама, сына не ругай!        Маяк, честно, сам не знает, откуда этот пацан вылез. Как-то само получилось. Забрался внутрь голосом звонким, глазами чистыми, но вместе с тем нечитаемыми, тайну хранящими. Неподатливый, чуткий, пылкий — ему подходящий. Парень, сидящий на бёдрах, смотрится столько искусительно, сколько и непокорно, подобие Диониса, Ярилы – смышлённый мальчишка с запахом кислого винограда и цветущей весны.        Сухой воздух нагревается под руками, а колючая земляника жжёт шею. Володя тянет с крепких плеч белую ветровку, в последний раз целует розовые губы и подталкивает парня в ванную. Уж очень Маяк чистоту любит, а дурной Есенин где только не пропадает. Спустя не так много времени обнажённое любимое тело утягивает мужчину за собой под тёплую воду. И весело хмельному Серёжке: смеётся всё, хрюкает, руками цепкими по телу Володиному шарит.        – Так зачем же, зачем, в эту лунную ночью позволяла себя целовать? – голос громкий, звучный; каждый раз концерт, хоть места покупай. Вот только до утра эти пляски... Что с таким делать? Выгнать? Плавали, знаем – выть начнёт и опять романтика на весь подъезд. А Маяка потом бабки ругают, что мальчика на улице ночью оставил. Да какой он мальчик?! Черти в глазах!       Светлые кудри путаются под крепкими пальцами, несмотря на гладкую пенную шапку, неправильная форма локона несильно пружинит и блестит в пузырях. Сергей млеет: прикрытые веки, бормочущие губы, расслабленные плечи. К мытью головы Маяк всегда подходил с особым интересом. Мылил немного, разминал кожу медленно, мягко, пока пена скользит вниз по юношескому телу. Перебирать волосы в руках особенно приятно.        Кудри Серёжины хоть на вид и соломенные, но в руках всегда тают – не то, что у Маяка. Володя уже что только ни делал, даже как-то Лиля пыталась их бесцветной хной «задобрить», да они всё равно крепкой щёткой топорщатся. В конце концов, нервы заканчивались, и Маяковский доставал машинку. Есенину такие серьёзные дела он доверить не мог – только лохмы свои состричь может; приходилось самому приспосабливаться, подстраиваясь под низко висящие зеркала.        Щен, как ни странно, воду тоже любит. Прибегает в ванную, кладёт умную морду на бортик и языком флаконы с шампунем облизывает. Да и банные дни он обожает – с азартом в воду прыгает да назло шерстью трясёт, обливая каплями хозяина, что, безусловно, заслуга есениновского баловства – скоро эта наглая собачья морда Маяка за авторитета считать перестанет и сложит лапки перед этим деревенским дураком.        Как правило, ночью успокоить Есенина невозможно. В парне открывается второе дыхание, на котором он принимается и за готовку, и за песни, и за признания в любви. Выкручивал колёсико на колонках, врубал что-нибудь бабское, что обычно в сёлах женщины поют, и начинал горло рвать.        Готовка у Сергея, к слову, была отменная. Щен, который обычно носился по спальне или гостиной, как звонкий есениновский голос в прихожей слышит, тут же в кухню бежит, скрипя когтями по старому дереву. Да Володя и сам счастлив нормальной пищей питаться, а не китайскими бич-пакетами давиться. Так и жили день ото дня: усядутся Володя с Щеном на диванчик да всё из-за плеча поглядывают, запахом и то сыты.        Да и борщи у него особенные были. Володя как от родительского дома уехал, так и забыл про такие блюда. По студенчеству с соседом перебивались сухомяткой. А как продукты кончались, так тыкали бычками в хлеб и, закрыв глаза, жевали. На вкус ничем от яичницы не отличалось, если пепел с губ сплёвывать вовремя. Маяк, говоря честно, и рецепты-то не знает, у него только плов хорошо получается.        Лиля готовила по настроению, вкусно, но без энтузиазма. В разгрузочные дни вообще не готовила, даже отдельно для Володи. А мужчине-то оно всегда кушать хочется. Маяк молчал: не может он этой женщине против сказать, а Щен смотрел с обидой, отворачивался с мордой «Слабак ты, хозяин». Псу ведь тоже домашняя пища больше по душе.        С первого дня на его кухне Серёжа сразу обозначил, что планы у него серьёзные.        – Владим Владимыч, у вас масло закончилось, – лепетал Есенин у плиты, поливая остатками из бутылки поджаренное мясо. Да кроме тебя, паршивец наглый, это масло уже месяц никто не трогал, стояло себе и пылилось, наблюдало из шкафа, как хозяин сушками и чаем перебивается.        – В общаге мало чего приготовишь, там пол-этажа на низком старте за твоей кастрюлей стоит. Помню, отвернулся, а плита пустая – и котлеты свистнули, и сковороду. А сковорода хорошая была, мамина чугунная, так и не вернули, скоты. Поэтому я только у вас питаюсь нормально, а там макаронами перебиваюсь.        А Маяку тогда не до этого было: заказов к марту пришло много и рабочая сила на кухне никак не мешала. Наверное, тогда и промахнулся. Нужно было сразу отвадить его домой приходить, а Володя глаза закрывал и душевно благодарил за супы и борщи. Да и Щен помалкивал, Есенину ноги облизывал – нахал. У собак же нюх – чего сразу не сказал, что спекулянт Есенин тот ещё, зацелует и усядется на шею.        Однако загорелось что-то. С гонором этим странным, с историями его о сельской ребятне, с душой лёгкой, своенравной было что-то близкое, необходимое Маяку.        На выходные после гулянок Есенин оставался у Володи. Пить ему тут запрещалось, надолго выходить тоже (мало ли кого опять встретит). Но этот проныра все равно умудрялся найти бутылку. Выбегал в магазин за томатной пастой, а Володя потом с окна слушает, как тот что-то школьникам на детской площадке про трактора рассказывает и жестянкой с пивом пшикает. Без цветов, правда, не возвращается – припрётся с китайской розой, весь нос в пыльце перемажет и опять целовать лезет.        – А я люблю глаза твои! Такой совсем молоденький, зовут его Володенькой. Люблю его, девчоночки мои, эх!        И на коленки усаживается, ноги греет после уличной прохлады. Терпения у Есенина много. В особые дни может просидеть так с часа три, уткнётся в шею и начнёт спрашивать всё-всё: про работу, про студентов, про семью.        – Писал что-нибудь на этой неделе? Прочтешь мне? – прозвучит с надеждой.        Есенин слушал всё.        Ещё в сентябре куратор прознала, что Сергей занимается стихосложением (наверняка, сосед Петька доложил), и время от времени просила Есенина публиковаться в студенческую газету. Парням нравилось, немногочисленный состав девушек смотрел влюблёнными глазами и вешался на шею. Стихи для Сергея особой тягостью не были, всё как-то само выходило, из души рвалось про берёзы да реки, про жизнь на селе хорошую.        Тогда и зародилась ненависть. Маяковский надменно высмеял его строки на занятии. Есенин, непривыкший сдавать назад, вскочил со своего места и подошёл вплотную к мужчине.        — Глыба бесчувственная, – высказался парень, вздёрнув головой выше, так как вряд ли доставал Маяку до плеча.        — Пастушонок, — тема ярких сельских красок, в которой писал стихи Есенин, преподавателем была явно не любима.        В сёлах Маяк бывал нечасто. В последний раз ещё ребёнком гостил у родственницы по материной линии. Единственное воспоминание - огромное дутое гусиными перьями одеяло, которым тётка Лиза накрывала маленького Володьку после обтираний снегом и парилки.        Честно сказать, Маяк сельскую жизнь не любит и всячески её избегает. Тамошний домострой и брожённые самогоном мозги о собственном мнении разве что по телевизору могли слышать. Не то, чтобы Володя сельских презирает, просто терпил не любит. А именно терпилами их – жителей, отдалённых от здравого смысла и цивилизации, – он и считает. И сколько бы Серёжка про своё Константиново не плёл, сам Маяк там не был, значит и мнение менять он не собирается.        На занятиях по начертательной геометрии Сергей больше не появился, как не появился и «зачёт» в его книжке.        – Рвение похвально. Люблю, когда стараются, – коротко высказался Маяк на папки с чертежами, брошенные Есениным под нос преподавателю в конце семестра. Собирался к нему парень долго, купленный у соседа материал откладывал две недели, в итоге, перекрестившись сотню раз, пришёл в кабинет уже вечером, к закрытию техникума. Но ведь пришёл! А мог и забить, послать эту дисциплину, как и делал раньше.        – Но с вами, Есенин, такого не наблюдаю. Долгов у вас на целый месяц, а пришли только сейчас, что делать будешь? - Маяк явно обозначил, что в этом деле он не помощник и выделять Есенина из толпы таких же прогульщиков, как и он, и записывать в список «Особо важные» он точно не собирался.        – Ну, так я материал принёс. Может, это закроет мне пару-тройку пропусков, — кивнул взглядом в папку.        Маяк от души рассмеялся и обошёл парня:        – Кутите дальше, товарищ Есенин.        Бог знает, сколько яду вылил на преподавателя Серёжа, да только тот всё улыбался нахально и тянул большой рукой золотые вихры. На любую колкость отвечал резко, отчасти обидно. Въехать бы по этой наглой роже! Да только отчислят сразу. А без специальности не то, что в люди не пробиться, домой можно больше не показываться. Дед и мотоцикл заберёт, и удила все выкинет, да и самого Серёжку в соседний колхоз пошлёт.        А дальше все вышло как-то само. Серёжка по-пьяни попал под машину Маяку, потом нагло уселся в салон, а Володя и сам вину почувствовал. Но момент от ненависти в стенах колледжа, до поцелуев под майской сиренью Маяковский явно упустил.        Были и другие моменты. Например, когда Есенин спокойно учился или много думал о чём-то тревожном. Весь пыл его сходил на нет, хоть и неусидчивость по-прежнему заставляла носиться по квартире. Володе тогда особенно хорошо, что он может заниматься работой дома и заканчивать плакаты, не боясь, что кто-то снова устроит концерт и оторвёт его внимание.        В спальне прохладно, весенний резкий ветер изловчился проникать через тонкую щель под подоконником. Соседи наверху ссорились, что было делом частым. Володя их игнорировал, терпения у него много – и на Сергея редко срывался, сколько бы тот ни приставал.        Во время рисовки мысли приходили всякие. Говорил ему Мишка, с собакой лучше – они верные. Не то чтобы Маяк в Серёжке сомневался. Личность он ветреная, всё себе на уме, за девчонками бегать любит, постоянством не обладает. Но к Володе всё равно приходил и приходит, то ли из личной выгоды, то ли и правда от большой любви – чёрт его знает.        Володя глянет искоса со стола на кровать, а Серёжа, завернувшись в пухлое одеяло в обнимку с псом, в ответ смотрит. Тело мягкое, распаренное после двухчасового отмокания в ванной («фигня эти ваши апартаменты, в баню хочу!») обманчиво манило – надурит мальчишка. А в глазах что-то своё: дурные мысли пляшут и любовь плещется. Есенин тоже во многом сомневался. Сначала тянулся за навязчивой мыслью, а потом семенил, обдумывая сделанное с алкоголем. Хорошо было бы научить его думать, чтобы пил меньше.        Указательный палец неуклюже дёрнулся, и волоски кисточки щедро отбросили красные брызги влево, добавляя рисованному на учебный стенд колледжа светофору нечто похожее на кровяной харчок. Только этого не хватало!        – Спать сегодня тоже со своим куском бумаги будешь, – прогудел Есенин, глубже закапываясь от тусклого света в подушки и одеяло. Вот язва!        И всё было по-домашнему, по-семейному, как нередко тянуло Маяка в силу взрослого возраста. Привязался Маяк собачьей верностью к соломенным кудрям и несмолкаемому галдежу, ждал, когда под конец месяца в подъезде загудят песни и пляски, а на кухне поселятся тёплый пар и вкусный запах.        Название главы: Белый День – Серёжа