Чертополох с мёдом

       За окном моросило. Сначала по стеклу редко постукивало, мало-помалу шум дождя начал заглушать транслирующий телевизор, ветер кидал ветки деревьев по вечерней темноте. Суббота выдалась спокойной, мысль от осознания завтрашнего выходного дня приятно грела душу. Можно было разобраться с домашними делами, выгулять Щена нормально, а не впопыхах на пятнадцать минут поторчать во дворе, одновременно разбираясь с начальством по телефону об учебном плане. Можно было наконец отдохнуть и забыть о суматошных буднях.        Маяковский лежал на диване, загруженный ноутбуком и проверкой отчётов по практике от старшекурсников. Обычно он старался не таскать технику в постель: место для отдыха не следует путать с рабочим. Однако сидеть уже не было сил, поясница жалобно ныла после трудового дня. Студенты, как ни странно, не спешили огорчать: работы выполнены хорошо, оформление по образцу, должников в трёх группах не набралось совсем. В ожидании проверки оставалось пять отчётов, а на часах ещё не было десяти, что определённо было плюсом.        Серёжка не мешал. Пришёл он после шестой пары тоже вымотанным, клюнул в губы и ушёл на кухню.       — Евгенич совсем озверел, у него женщина есть?       — Разведён вроде.       — Оно и видно – совсем дикий. Нормально ведь жили, а сейчас мозги делает.       — Интересно, какие заключения вы про меня делаете?       — Про тебя? — улыбнулся хитро, — а что про тебя? У тебя вроде я есть.        Маяковский сам не понял: хорошо это или плохо. Хорошо, наверное, что теперь срываться на учениках не хотелось, да и зачем? Теперь одного студента хватает, можно из него жилы тянуть.        Щен радостно завилял хвостом, придя после прогулки. Отчитывается, что новый друг хозяина полностью ему подходит и исполняет все его прихоти. Улёгся ненадолго: из кухни потянуло тёплым паром от варки мяса, и пёс заскрёб лапами уже где-то в коридоре, через секунду принявшись дробить хвостом о пол.        Есенин включал старый магнитофон каждый раз, когда готовил. Он достался Володе после прежних хозяев-пенсионеров. Советский «Маяк-202» не спешил уходить в небытие. Также пожилая пара не стала забирать ковры, висящие на стенах, и старенькую мебель. В целом, квартира Маяковскому нравилась: маленькая и уютная, квартплата небольшая. Ковры снимать было некогда, хоть пыли в них накопилось на три пары валенок.        Через час по квартире тянул запах чего-то вкусного. Серёжка тихо включил телевизор и лёг рядом.        — Ужин через пятнадцать минут, заканчивай свои бумажки.        Щен тоже приковылял (конечно, сам захотел к Володе, а не из-за того, что его никто кормить не собирался). Маяк глянул на пса. Вот так и теряют друзей, совсем от него отбился.        Есенин сначала проверял соцсети, затем отбросил телефон под подушку. По телевизору шёл развлекательный фильм, что-то про секретные службы, Маяк не вникал, но парню вроде нравилось. Через пять минут кучерявая голова уже лежала у Володи на предплечье и разглядывала открытый вордовский документ.        — Хорошо, что я сдал твой зачёт. Второй раз я уже не выживу.        — Второй раз я тебя слушать тоже не стану. Чему только в школе учили?        — У нас было черчение! Я не виноват, что ты.. такой сложный.        — Память у тебя сложная, пастушонок.        Общими усилиями Есенин закрыл свой зачёт – с потом и кровью, так скажем. Серёжа не глупый, нет. Он в меру просвещенный, любознательный и хорошо разбирается в технике, а также в стихах, как бы ни было больно Маяку признавать. Но его предмет был для парня сложен. Наверное, потому, что знания упирались в теорию, а не опыт. Школьный курс математики очень важен в начертательной геометрии.        Маяковский хорошо помнит тот вечер, когда согласился подтянуть Есенина в предмете, тогда эта белобрысая голова оказалась в его квартире впервые.        В тот вечер Есенин с одногруппниками сидел в кабаке. Сергей без гроша в кармане пришёл туда с Савкой. Стащил с соседних столиков пару-тройку рюмок, скинулся мелочью на закуску и удобно устроился у окна в кругу шумной компании. Деньги закончились ещё в понедельник – итог прошлых шумных выходных. С шабашками на неделе невезло, и, перезанимав у соседей по этажу, Серёжка завязал все свои «хочу» в узелок, перебиваясь сигаретами и бич-пакетами.        Хотелось ровно ничего. Странная потребность в спокойствии, доныне чуждая буйному характеру парня, стучала по черепной коробке. Есенина не покидало чувство, что случилось нечто важное, но тут же стёрлось из памяти, оставив в душе уродливое переживание, определение и объяснение которому он не мог подобрать.        Напился тогда Сергей до чертей, до собачьего хрипа. Повода особо не было, просто захотелось. И примерно тогда они с Маяком и пересеклись.        Перед глазами плыло, как на карусели. Пьяное тело горело, пришлось стянуть шарф и распахнуть зимнее пальто. В кроссовках отчётливо хлюпало холодной водой. Куда вели ноги, Есенин не знал, но, поскользнувшись на ледяной корке тротуара, вылетел под проезжающую машину. Чёртов гололёд!        Выскочивший из иномарки преподаватель по начертательной геометрии ругал Серёжку долго, звонко и с матерком. Маяковский кричал что-то о его «дурной голове», а парень согласно кивал. Взаимная неприязнь цвела ещё с начала учебного года.        Ох, и рад тогда был Есенин, что под машину-то попал! Пусть кается чёрт, пусть кается.        — Драсти, — пьяная улыбка скользнула по лицу.        Маяк устало выдохнул, посчитав пацана полным дураком.        Определённо, сегодня следовало остаться в общаге. За Есениным заведомо никто не желал приглядывать: у каждого была пара, с ней парни и разошлись. У Сергея девушка тоже имелась, да только эта дура Лариса сбежала с каким-то футболистом. Крыса она, Лариса эта.        А теперь вот – Маяковский. Большой и страшный, с тёмными глазами преподаватель по начертательной геометрии, который отказывался брать у парня зачёт, терпеливо заматывал слетевший шарф на его шею. Ноги хлюпали, между пальцев была вода, щиколотки заледенели вместе с некогда сыреющим там снегом. Эх, мама сейчас наругала бы. Есенин коротко посмотрел на преподавателя – да его и тут неплохо ругают.        — Потерялся? Давно здесь бродишь?        Сергей попробовал слово на вкус, перевернул его ещё раз в памяти, пытаясь понять, что значит эта группа букв. Потерялся он, как же! Скажи ему, попробуй — затащит в машину, а там поминай, как звали Серёжу Есенина. И смотрит так ещё, глазами своими тёмными, дьявольскими.        — А вы чего не спите так поздно? Завтра сил не будет, чтобы бедных студентов мучить, — парень дёрнул головой, прогоняя чужие пальцы со своего лица. Картина опять сделала кульбит, мимо проезжающий грузовик свистнул где-то в среднем ухе и забился в черепной коробке.        «Да чтоб я ещё раз так напился!» – с болезненным выдохом Есенин уткнулся лбом в грудь преподавателя.        Последним, что увидел Серёжа, был смазанный вид фонарей. Его вывернуло в ноги, сдавив спазмом грудную клетку. За последние сутки парень почти не ел. Такая уж она студенческая жизнь: на алкоголь денег хватало, а на нормальную еду и копейки жалко. Выворачивало знатно и бодро, резкий запах спирта и кислой слизи ударил по рецепторам, заставляя желудок с хлюпающим звуком повторно сократиться.        По-хозяйски Маяк одной рукой придержал кудри пацана, а второй перехватил тонкое тело, едва ли не падающее в собственную блевотину. Когда позывы прекратились, усадил на капот и обтёр руки снегом.        — Есенин, у тебя, оказывается, не только на мой предмет мозгов не хватает. Закусывать не пробовал? — мужчина протянул парню открытую бутылку воды.        — Финансов нет, Владим Владимыч. После того, как вы у меня зачёт не примете, и стипендии не будет.        — Кто ж тебе, бестолочь, учиться мешает? — усмехнулся Маяк, скрестив руки на груди.        — Сами вы... Я разве не учусь?! Я Вам два проекта принёс, кабинет отмыл, а Вы что?! Там пропусков-то хуй да маленько! А Вам закрыть впадлу!        Честно, Сергей уж думал, что сейчас получит. Стыдно не было, драк Есенин никогда не боялся, смерти – немного. Ткнул бутылку в руки владельца, неуклюже спрыгнул с холодного капота и, поскользнувшись о ледяной асфальт, грохнулся в ноги.        Сверху забасил смех – как же, смешно ему! Терпение на Маяковского медленно кончалось, и от обиды парень замолчал, пытаясь угомонить пьяную злость.        Теплые руки сначала огладили спину, потом заправили кудри за уши.        — Вот ещё! Я вам собачонка что ли! — сверху опять раздался смех. Есенин подскочил на ноги, — До свидания.        — Ну и куда ты? Садись в машину.        «А вот и сяду! Да я там умру в твоей машине!» — парень крутанулся на пятках и через секунду сел на переднее сидение.        До квартиры Маяковского они добирались молча. В подъезде, вызволенная из пальто пачка сигарет, была отнята мужчиной, а сам Есенин небрежно впихнут внутрь.        Это был первый раз, когда бестолковая кучерявая фигура появилась в доме Маяковского. Появилась и крепко вросла в интерьер, как самая лучшая его часть. В квартире, на удивление Сергея, было чисто и уютно, что странно для одинокого мужчины. Владимир протолкнул его в ванную, осмотрел кровавые ладони. Видимо, распорол о лёд – странно, даже не заметил. Мужчина мастерски очистил раны, уверенно всё обработал и быстро перемотал чистым бинтом. Делал он это также молча, а Есенин побаивался что-то говорить. Алкоголь не отпускал, думалось слабо. Парень плюхнулся на кухонный диванчик, принявшись взвешивать дальнейшие действия.        Свет бил в глаза. Пришлось включить лампу вытяжки. Маяковский, игнорируя гостя, принялся что-то выводить на кухонном столе. Вырисовывать плакат стало проблемнее, но гуашь под кистью ложилась ровно и не пыталась испортить работу. Чего только не сделаешь ради студентов, заявившихся подшофе к своему преподавателю ночью!..        Есенин вообще сидел тихо, только монотонно покачивался взад-вперёд, по-детски дув губы. Иногда юношеское лицо менялось, и парень давил блаженную лыбу, видимо, попрекая свои дурные спутанные мысли. Тёплый свет от вытяжки приятно укладывался в мальчишеских вихрах, лаская ржаной оттенок волос блеском. Опьянение не сходило; пару раз Серёжка спрашивал про свои сигареты – то ли под хмелем забывал о запрете, то ли надеялся на милость преподавателя, – но, вперившись в красноречивый взгляд Владимира Владимировича, вновь пьяно улыбался и тоскливо поглядывал в окно.        Стихия набиралась сил. Ветер угрожающе выл и стонал, заглушая звуки города, а ветви близрастущего клёна пугающе скреблись о стекло. Картину дополняли холодные фонари, устрашающе заглядывающие в квартиры, к вечеру «потеплевшие» искусственным светом в люстрах и ночниках. К слову, Серёжа тоже иногда включал ночник или оставлял в соседней комнате лампу включенной. Невольно в памяти вспомнился дедушкин дом и пружинистая кровать, которая обнимала своей глубиной, стоило только прилечь на мягкую перину. Вспомнился заговорчески свистящий голос бабушки, которым она в полудрёме рассказывала внуку деревенские истории и сказки про зверей.        Погодка в Константиново частенько была ветреной, чего нельзя было сказать о месте учёбы – высокоплечий город не давал ветру и разогнаться в своём лабиринте, безжалостно пожирая не только людей, но и стихию. Сегодня циклон решил подыграть тоскливой серёжиной ностальгии.        — Владимир Владимирович, а у вас мечта есть? — пролился слегка хриплый юношеский голос. Маяковский оторвался от ватмана и изучающе взглянул на парня. Бурные хмельные эмоции растерялись, теперь только по-птичьему склонённая голова.        Слова так и крутились на языке. Хотелось сказать, что в его возрасте уже пропадают всякие смелые желания. Не хочется чего-то конкретного, только одно всеобъемлющее – счастье. Загадываешь это многогранное слово и надеешься, что хоть где-то Фортуна благоволит.        Наседает всё. Начиная от матери и непокорной Лили, заканчивая милой девушкой из окошечка в МФЦ, требующей предоставить ещё справочек и документов, и завотделением, скидывающего на него последние лекции. Да-а, тут везде неблагодарные лица и лестные фразы.        — Есть, конечно, Серёж. Хочу, чтобы ты, Есенин, мне зачёт закрыл и мы уже распрощались.        — Вот и я тоже, — болезненно выдохнул студент, обнимая локти и печально разглядывая плакат.        — Давайте я Вам приготовлю чего? Или, может, приберусь? Денег совсем нет, стипендия ещё не пришла. Но я Вам всё сделаю! Закройте мне только этот зачёт!        — Спокойно, Есенин, ещё весь семестр впереди – поучишь и сам всё сдашь. А если нет, то летом я здесь буду.        – Да не могу я летом, Владимир Владимирович! Домой хочу. А если хвосты на лето оставлю, то точно не уеду!        — Ну-у, об этом раньше нужно было думать, когда ночами с друзьями кутил. Друзей-то отчислят, не бойся; а тебе вот подтянуться нужно. Сколько бы мы не спорили с тобой, Сергей, но парень ты сообразительный.        — Ну вот и поставьте вы мне, ну! За сообразительность, за старания там.. Ну пожалуйста! — парнишка принялся распинаться и оседать на пол, хватаясь за руки преподавателя. Вот тебе и живопись! Вот тебе и страдания!        — Успокойся, Есенин! — громкий голос заставил мальчишку сжаться и прибрать руки к коленям. — Тебе унижаться нравится?! Ещё чего предложишь?! И так уже все грани переходишь! Уже и пьяным ко мне домой заявился! А дальше что? В постель прыгнешь?        Синие глаза с прищуром и огоньком озорства мелькнули из-под растрепавшейся шевелюры. Нет, алкоголь из этого маленького происшествия всё ещё не выветрился. Получив новую порцию порицания и ругательств, парень театрально обиделся. Скривил ладные черты лица и отвернулся от мужчины. Во дела-а!        — Знаете, Владимир Владимирович, а я ведь очень домой хочу. За эти полгода всего пару раз, в сентябре и четвёртого ноября, там был. Понимаю, что Вам плевать, только я вот всё равно не сдам – ни сегодня, ни завтра, ни летом. Не могу я из себя Ваш предмет вытянуть.        Маяк тогда постелил ему на диване, нехорошо было выгонять ночью на улицу даже пьяных студентов, к тому же и погода разыгралась. Лежанок бывшие хозяева тоже имели много: два кресла, в спальне кровать и в зале диван, – и забирать они их также не спешили. Володя не мог уснуть долго, всё думал, как лучше поступить с Есениным. Вроде и парень не плохой, но то ли безответный, то ли ждал подачек судьбы. Внеурочной деятельности у мужчины хватало, да и времени мало, чтобы кого-то из толпы выделять. Только проснувшись на утро от запаха еды и шуршания на кухне, Маяковский задумался, что парень очень настырный. Решено было перенести «занятия» на квартиру. Есенин парень честный, языком трепать не будет, ведь ему это, в конце концов, нужно. А там, может, сам сдастся!        Скоро Серёжу знали в доме все. Володин подъезд отличался советскими пережитками: старенькая, но ухоженная хрущёвка с любознательными соседями. Здесь и во всем дворе жили люди в возрасте, всегда здоровающиеся друг с другом и оставляющие ключи под ковриком. Такая общность Маяку не то чтобы мешала, хоть и отдавала советской коммунальной атмосферой, иногда это было даже полезно: соседи относились друг к другу, как к друзьям, и всегда помогали.        Володю, в основном, выручала его соседка по лестничной площадке тётя Вера. Хорошенькая, кругленькая женщина, она всегда выглядит ухоженно и красиво. Есенин частенько забегал к ней, да и она иногда спрашивала у Володи про пацана. Что там они обсуждали, мужчина не знал, хоть и подозревал, что разговоры были бабские, точь-в-точь как у маминых подружек. Иногда в Серёже это просыпалось: излишняя народность и сельские замашки.        Парень приходил раз в два дня, старался, но получалось слабо.        — Честное слово, Есенин, если ты скажешь ещё слово, я умру от абсурда. Вникай, пастушонок! Это не просто рисунок, это чертёж! По твоим чертежам вырежут детали, построят машину, на которой я потом собью тебя, ведь ты не видишь середину плоскости.        — Сбивайте, была не была! Почему нельзя проще?        — Бестолочь, — выдохнет Маяковский и уйдет в другую комнату. Пусть разбирается сам, пока не крикнет радостное «я понял!» через стенку.        Иногда Есенин старался, иногда приходил без сил, кивал и молча глядел живыми глазами. Продолжал готовить перекусы и ужин, как-то между делом следил за порядком в квартире.        Всё вышло быстро и как-то само собой. Особых объяснений жизнь Володе не дала. Он чувствовал в парне что-то своё, что-то цепляющее. И Володя претензии к жизни не имел: так и должно быть. Так и должно быть, что спустя два месяца Есенин приходил к нему, как к себе домой. Что готовил домашнюю еду и гулял с собакой, что лежал сейчас на его руке, ничуть не обижаясь на резкость Маяка.        Володя отставил ноутбук на диван и потянул парня на себя, тот, не мешкая, сначала сел ему на колени, а потом прилёг на грудную клетку, устроив руки под головой.        — Сегодня со мной? — Серёжа непонимающе уставился, — суббота ведь, никуда не торопишься?        — Ты меня прогоняешь? Я тебе больше не нужен? — спрашивает со всё тем же хитрым выражением лица совершенно спокойно. Володя лишь улыбается и мотает головой. Как метко молодое поколение замечает к себе хорошее отношение, сразу садится на шею и начинает вить верёвки.        Есенин смотрел телевизор, изредка посмеиваясь над репликами героев. От долгой работы за техникой и продолжительного чтения мелкого текста с экрана глаза жутко зудели, и Володя сомкнул веки. Кудри под пальцами толкались и закручивались, как металлическая стружка.        Думалось о том, как они сошлись. Была ли это элементарная есениновская попытка подмазаться или чувства были взаимны? Маяковский понимал, что это его человек. Встреча не произошла как что-то особенное, но чувство обоснованности и точности легло фундаментом. Торопиться не хотелось: мысль, что времени для развития отношений много, была не только у Володи, но и Сергей так думал. Как ни странно, парень вёл себя ответственно и серьёзно, был не таким, каким его обычно подмечал в коридоре техникума Маяковский – легкомысленным, шумным и глупым.        Есенин поднялся на локтях и клюнул в уголок губ, затем в щёку и снова вернулся к губам. Странно у него получалось всегда дурные мысли ловить.        — Значит, мне уйти? — Маяк открыл глаза, голос у Серёжи был серьёзный, но задорный блеск в глазах выдавал его полностью. Перехватив руками за талию, мужчина сильнее прижал тело к себе. Пусть попробует!        Название главы: Порнофильмы – Нас догонит любовь