Чертополох с мёдом

***

       — Долго ты ещё собираешься тут сидеть? — мужской голос прогудел поверх музыки, и Серёжа вздрогнул, потянув наушники вниз.        — Немного, нужно ещё практику доделать, — ладное лицо отразило милую, но измученную улыбку. Что б её, эту сессию! Маяк со студенчества крепко ненавидел этот процесс, даже когда ощутил вкус юношеских страданий, проставил кучу двоек и обрёк на пересдачу десятки учеников, остался ярым противником.        Чёрт бы побрал это дистанционное обучение! Раньше было плохо, а сейчас ещё хуже. Теперь не приходилось видеть запуганные лица студентов, но до чего же надоели письма на почте и в социальных сетях! Сотни безграмотных, бессовестных учеников, пытающихся провести преподавателя новомодными программами замены печатного текста рукописным. Даже отработки хотелось закрыть элементарным «ну пожалуйста, Владимир Владимирович», только бы не слушать трясущихся парней и девчонок по видеосвязи!        Да ведь ещё у всех дела! Видите ли, Владимир Владимирович должен ждать всех и каждого, входить в положение и прощать. У кого интернет плохой, у кого дела, у кого ребёнок – у Маяковского, может, тоже дела и ребёнок?! Но хочется ведь помочь, дать второй шанс – ну расскажи на четвёрку, вытяни пару слов и прощай. А ведомости? А надоедливые девчонки-старосты? А «может, договоримся?» – это совсем ни в какие ворота!        Есенин тоже замотался: вторую неделю закрывал долги, сдавал зачёты и задания. Маяковский мельком глядел в его разработки, отмечал недочёты, помощь предлагать не хотел – всё равно пацан откажется. Фронт работ был более чем обширным, насколько одурели его коллеги! Однако учёба учёбой, а отдых должен быть по расписанию.        — Пять минут на всё про всё, а дальше вини только себя..        Серёжка громко угукнул и снова уткнулся в монитор.        Маяковский проснулся от раскатистого грома и скрежета веток. Тень дерева на стене натянуто затряслась, после чего комнату осветило вспышкой. Две жестяные банки энергетика, гонимые лопастями вентилятора, дрожали, как китайские ветряные колокольчики. Яркий свет от ноутбука неприятно съязвил в глазах. «1:18» – отлично.        Перехватив пацана под коленками и руками, Маяк переложил его на кровать.        — Блин, Володь! Я не закончил, там совсем немного, мне завтра сдать нужно! — мужчина промолчал, сохранил документ и выключил ноутбук. Утро вечера мудренее, всё завтра.. — Твою мать! Владимир Владимирович, ещё совсем рано! — пацан стушевался, крепко ударил ладонью по плечу, зашевелился в огромной футболке.        — От этого мучения ума не прибавится. Раньше учить нужно было – нечего мне тут глаза и спину ломать в два часа ночи! — отрезал мужчина и лёг рядом.        — За свой предмет ты с меня десять шкур снимал! Мозги чистил днём и ночью, а то я не помню! Все вы такие! Сами забыли, как сессию сдавали? Не сомневаюсь, что ботинки преподавателям хлеще нас целовали! А в итоге стали такими же бессердечными...        Данный трёп Маяковский игнорировал. Может, ещё извиниться перед ним нужно? Все так учились, и Вы так будете. Не поваляешь - не поешь, а в нашем случае не пострадаешь - не поумнеешь. Откровенных маразматиков мужчина тоже ненавидел, прислушивался к Есенину и в меру своих сил делал замечания коллегам. Но если студент весь год не учил, а только этикетки в алкогольном отделе читал, то тут ничего не попишешь, сколько за день до зачёта за конспектами не сиди.        — Ты сейчас договоришься, Есенин. Ещё одно слово!.. — за сим последовала схватка взглядов. Серёжка бешено посмотрел на него, блеснул в полутьме красными щеками (ещё бы, столько за монитором просидеть!) и скептически дёрнул бровью – вот паршивец! — Куда собрался?        — Покурить выйду, — буркнул парень, сжимая в руке пачку rothmans.        — Спи давай, никаких балконов и покурить!        Есенин взбешенно взглянул на него, вырвал руку из володиной ладони и резким движением сунул сигарету между губ. В темноте сверкнули искры красной пластмассовой зажигалки. Дело вредности и принципа. Он эту работу весь день делал, девятнадцать часов спину ломал, а тут какой-то Маяковский курить запрещает! Не разрешаешь вставать? Получай пепел на постели.        Маяковский не любит две вещи: грязь и бессмысленное упрямство Есенина.        — Либо сейчас же её тушишь, либо будешь курить все.        Есенин усмехнулся, припоминая, что в пачке осталось всего три сигареты. Четыре за раз он ещё осилит. Такими фокусами Сергей ещё в селе в средней школе занимался – ничего сложного. Пустой желудок согласно булькнул энергетиком. Есенины от своих слов не отказываются. Взялся – закончу.        Маяковский тоже усмехнулся и занял выжидательную позицию, закинув руки за голову. Дьявол. Тёмные глаза издевательски прожигали дыру, в такие моменты Серёже слабо представлялись мысли мужчины.        — Не дури, может, спать ляжешь? — вопрос скорее для проформы, кому, как не Володе, знать о есениновской упёртости.        Сережа был настроен серьёзно. От этого не зависят его оценки, репутация среди друзей или преподавателей – это был только Маяковский. Всего лишь! И Есенин в курсе, до чего приятно у него выигрывать.        — Заканчивай цирк и пойдём на кухню, — кинул Маяковский, пропадая в кишке коридора.        В каком смысле? Он не будет смотреть, не будет насмехаться? Он ведь это специально начал! Есенин подскочил с кровати и вылетел за мужчиной, в затуманенном рассудке сбив плечом стену. Щен радостно забил хвостом: сейчас со мной будут играть! Пёс подхватил любимую игрушку и загромыхал вдогонку, задорно тявкая.        — Значит постельный режим уже не работает, Владимир Ильич? — Серёжка усмехнулся, с вызовом оглядывая своего мужчину.        Маяковский промолчал, только по-доброму улыбнулся и продолжил накрывать на стол. Он выудил из холодильника овощи, поставил казан с пловом греться и принялся нарезать хлеб. На полке томился десерт: нежный лимонный манник, который Марина занесла вчера поздней ночью. Желудок радостно забулькал – молчи, не поддавайся!        А Есенин стоял на своём, настырно докуривая пачку. Он даже форточку специально не стал открывать, чтобы позлить. Плохо стало уже на второй: сердце сбилось с ритма, а в глотке уверенно встало ощущение тошноты. Взгляд сцапал образ ухмыляющегося Маяковского.        — Покурил? — мужчина закинул пачку (а с ней и оставшиеся две сигареты) на шкафы. Хорошо ему, шпале двухметровой! Руку протянул и готово. Есенин брякнул стулом и полез шарить по верхним полкам. Отступать некуда – позади гордость! Перехватил его Маяковский там же. Просто взял за бока и посадил на кухонной столик, руками преграждая пути отступления. — Тебе семь лет что ли, скажи честно?        — Сам такой! Не указывай мне, что делать!        — Ну-ну, ещё язык покажи, — хохотал Маяковский, — дядя не даёт курить! Чудо ты, Сергей Есенин.        Короткие насмешливые поцелуи в губы переходят в смелые касания. А большего, оказывается, и не нужно – только его руки на талии. Как там говорят про пирамиды египетские? Лезвия между плитами не просунуть? А здесь крепче. Схватил, прижал, и уже не вырваться. Серёжино дело малое: успевать за плечи широкие цепляться, пока володины пальцы кудри тянут. Да чёрт с этими сигаретами! Поесть и в постель. С этим дистанционным обучением Есенин и забыл, когда в последний раз с Володей наедине был.        Целоваться с Маяком парню нравилось очень. Нравится, как он ласково очерчивает пальцами скулы, будто тщательно оставляя мазки кистью, и как непременно скользнёт пятернёй в кудри. Оттянет голову назад, закрутит прядь на палец и снова оттянет, взъерошит и коротко ухмыльнётся. Нравится, как с каждым движением, земля хлипко шатается под ногами, заставляя поддаться ближе. Володя широко улыбается, когда ловит с губ первый стон.        А затем Маяковский обычно останавливается и с удовольствием смотрит на то, что натворил. На глупое мальчишеское лицо, едва осоловелый взгляд и соломенное гнездо на голове, на истерзанные губы и красный румянец, на слетевшую с плеч футболку.        — Не могу так больше сидеть, — вышло виновато. Есенин грузится ещё с минуту, а Володя откровенно посмеивается, обнимает за шею и крепко прижимает к себе.        — Вот деревня!        — У меня такое впервые, — честно сознаётся куда-то в район груди.        — Дурак ты, Есенин!        Берёт лицо в руки и чмокает в губы. Всё так просто.. И Есенин понял: что-то не так. Странные мысли толпились в голове, да и тело реагировало по-другому. До такого интрижки с девчонками ещё не доходили.. Ни разу Серёжка не чувствовал себя настолько слабым, готовым залезть в петлю, скажи Маяк хоть слово о бутафории их отношений. Даже в зеркало не хотел смотреть: глаза светились сумасшедшим блеском, как у больного кота. Бред какой-то, девчонка он что ли?! Сколько раз говорил себе быть избирательным, столько раз забивал на все рядом с ним. Не углядел: таял, терялся, искал преданность в тёмных глазах напротив.        Маяк потешался. Смотрел холодно, безэмоционально, как смотрел на всех студентов. Есенин чувствовал себя частью толпы, в которую его вмешивал этот высокий, самоуверенный мужчина; Маяковский мастерски скрывал свои чувства. И он контролировал всё! Наверное, для Володи это такая же интрижка, как для Серёжи романы с одногруппницами – ничего серьёзного. Напридумывал себе, привык...        И Серёжа просто сбросил, отошёл, оценил издалека. Он ведь самостоятельный человек. Вчера с пацанами до последней крови дрались, а сегодня ему какой-то мужик ума вставляет! Это и называется обязательствами? Ну нет, к такому Сергей Есенин не готов и готов не будет!        И тут, как говорится, от малой искры да большой пожар. Как сдал последний экзамен, так и пропал у друзей. До квартиры Маяковского и носа не казал. На сообщения отвечал вяло, звонки через раз сбрасывал. Вот ещё! Это как в детстве с разбитыми коленями – опыт.        — Козёл он, Галь, — объяснялся Сергей с подругой, стоя на балконе. За дверью гудели музыка и небольшая компания одногруппников. Лаймовый запах кнопки приелся, за вечер благополучно ушла вся пачка – расточительство копеечной стипендии.        Галина была единственной из друзей, кто находился в курсе Серёжиных отношений с Маяковским. Они сидели на последней парте, листали ленту новостей, когда на дисплее всплыло уведомление с сообщением от Володи. Сейчас то «ничего серьёзного» звучит насмешкой. Галя поняла сразу же – женская чуткость к мелочам, – сказала, что с таким человеком, как Маяковский, это не пройдёт.        — Что ты ему сказал?        — Ничего. А я должен? Он мною манипулирует! Сказал «сиди дома», и я сижу. Сказал «брось бутылку», и я бросаю. Тъфу! Завёл себе ещё одну собачку!... Не хочу! — последняя глубокая тяжка и бычок втоптан в пепельницу. Дрожащие руки зашарили по подоконнику в поисках жестяной баночки с пивом.        — Серёж, это забота. Он взрослый человек и знает, что такое личные границы. Если бы хотел, запер тебя за тремя замками.        — Это иллюзия выбора, Галя! Ты ведь знаешь Маяка! Глаза эти его проклятущие.. закрываю веки, и только их и вижу, — Есенин шумно выдохнул и упёрся лбом об оконную раму. Тёплые руки ласково огладили кудри. — Внутри всё бурлит, когда о нём думаю, это нормально? Будто кровь в животе вскипает, руки холодные... Как первоклассник! Да у меня ноги трясёт, будто на мотоцикле сотку выжал!        — Влюбился, Есенин? — спросила Галина, а парню о таком и думать горько. Обычно произнесённые вслух тяжёлые мысли приносят облегчение, но сейчас только зря сердце тревожат. От спиртного лениво шатало, в голову приходили смелые идеи: переболит и заживёт. Не так уж и страшно. Подумаешь, влюбился – ничего серьёзного!        Закрытие сессии отмечалось на квартире у Жени шумно и весело. Ассортимент алкоголя резко выделялся, от ароматизированного бутылочного пива до сорокаградусной сивухи, на балконе лежал блок Parliament`а, девчонки сообразили закуску и горячее. Азартное нутро хозяина квартиры привело к игре в карты. Сергей даже забыл, о чём волновался, смешал вино с самогоном и отдыхал на диване. В зачётке стояли хорошие оценки, обошлось без троек, практика сдана на отлично.        В Константиново отзвонился ещё вечером. Бабушка зазывала домой, а Есенин и не против, хоть сейчас уехал бы. Ещё неделю назад он уговаривал Маяковского поехать с ним, а теперь даже вещи не хотелось забирать, хай лежат.. Как мог Серёжа отгонял дурные мысли о тёмных глазах, только от каждого воспоминания за грудиной сильнее стенало.        Тяжело принять, что на лице возникает глупая девчачья улыбка, как только взгляд сцапает в толпе студенческих пустых головёшек тяжёлый взгляд и крепкие плечи. Есенин видел красивые руки художника, которые так ловко перекручивали карандаш между пальцев, слышал уверенный голос, от которого немели ноги и бухало сердце, чувствовал тонкий запах пены для бритья, домашней еды и его любимого пса, и нутро выворачивало. Есенин приходил к нему на пары и остывал. Чувствовал, как перестают браниться мысли – здесь и сейчас происходило нечто важное, что успокаивало и держало в узде. Он приходил к нему домой и был нем, как дядька Матвей из соседней деревни, который и на курей-то жестами «кричал». Постоянная жажда доказать что-то отступала; Серёжа сидел с невероятно тупым выражением лица и смотрел на Маяка. Отчего-то он не прогонял, разрешал трогать (заваривать сотню раз за вечер) чайник и готовить на свой вкус. Есенин чувствовал себя комфортно, как в тёплой скрипучей кровати, когда с утра сладостно тянет бабушкиной молочной кашей. Полюбил Серёжа Володю как село родное, как кашу молочную, да сам себя оттого боялся.

***

       Галина, студентка с параллельного потока Сергея, щебетала в динамике нервно и слёзно, просила разобраться со спятившим другом. Тот, будучи в хорошем подпитии, забрался в реку. Первые полчаса Маяковский игнорировал: пусть сам справляется. Какая только муха его укусила! Верно Маяк думал: как учебный год закончился, так Есенина и след простыл.        Говорил Борис, что «с собакой лучше». Только вот Есенин ничем не хуже пса, особенно, если налакается до хрипа: может и на полу повыть, и ноги погреть, и о мебель поскрестись. Сначала незначительные скандалы (ну, ругань, пара синяков на лицах), затем сухие обвинения по пустякам, цели такого поведения Владимир не понимал, придерживаясь принципа «переполненной лодки» – нечего расплёскивать злость по пустякам. Затем пацан совсем пропал, общаться не хотел, игнорировал. А Маяковский уже на этих качелях бывал – такого натерпелся с Лилей!        Он подобрал Есенина у «Помидорихи», вблизи к сельской развилке. Серёжка стоял вдрызг пьяный у обочины и что-то усердно доказывал кучкующимся бездомным про свою стипендию, МРОТ и курс валют. Маяк вообще-то вмешиваться не хотел, курил в сторонке, а этот шальной в драку влез. Отбивался пьяный Серёжка резво, схлопотал пару раз по почкам, порвал рукав ветровки и захромал к непродолжительной лесополосе.        — А я верила все и, как роза, цвела, потому что любила его!.. — горланил Есенин, оседая у берёзы. С волос посыпались мусор и жухлые листья, на лице помрачнела кровяная ссадина.        — Поднимайся!        — Чу-у, Володя! Мне и здесь хорошо. Тебе Галя нажаловалась? Я ей всю душу выклад.. лажы.. выклаживаю, а она!...        — Почему на звонки не отвечаешь?        — А нужно? Я ведь для тебя никто, и ты для меня тоже. А отчитываться перед Вами я не должен, Владимир Владимирович. Нашли себе мальчика..        — Ну чего ты мелешь?! — ох и лексикон у Маяковского! Что только деревенщины с интеллигентами не делают.        Владимир подхватил парня под руки, попытался поставить на землю. Тот накренился, крепко вцепился в шею руками и загорланил что-то «про белые розы».        — Жёлтые тюльпаны! Сибирские морозы, танцы странные!... — нос защипало от запаха спиртного. – Любишь меня? Говори честно, а то драться буду! Меня никто не любит, — провыл Есенин ему на ухо, продолжая неуклюже цепляться за плечи.        Вырубило парня сразу же. Заснул всё у той же берёзы. Володя взял в руки серёжино лицо, прихлопнул – ничего. Напился. Пришлось тащить на руках. Запихнул Серёжку в машину на задние сидения, от греха подальше, не любит он такой пьяни есениновской. И отчего это всё? Маяковский хоть и с бойким умом, но такого ещё не видел. Да чтобы Лиля его так мотала спьяну – ни в одной из триллионов жизней!        В мыслях мелькали только общественные движения, куда Серёже запрещено было вступать – ну какие ему митинги? Не хватало ещё, чтобы отчислили из-за этого. Пусть пишет себе на коленке, не во вред себе. Время сейчас неспокойное, да и семью тревожить не нужно.        Тётя Люда поохала на пьяного парня в руках Володи и заспешила открыть дверь подъезда. Есенин-балагур успел нажаловаться и отвесить соседке пару комплиментов, а сам ногами еле перебирает. Уже в квартире заторопился вырваться, крикнул что-то похожее на «злодей!» и удалился в ванную.        За окном загремел дождь. Кухню освещало яркими вспышками света. Уличная духота сменилась разряженным привкусом умеренной подслащенной влаги. Владимир с облегчением сел на стул: хоть эта бестолочь под боком, а не мокнет незнамо где. Выяснять отношения сейчас предстояло делом бессмысленным, хоть и сильно хотелось вытрясти объяснения.        Щен поскрёбся в прихожей, обнюхал входную дверь и прибежал к хозяину. Подстроившись под руку, радостно тявкнул: учуял знакомых. Квартира этажом выше трещала обрывками телепередачи, а звуков из ванной по-прежнему не было. Есенин сидел у унитаза и, казалось, думал о великом, хмурясь и бубня под нос.        — Тошнит? — нянькой Маяковский ещё не был. Парень согласно мотнул головой. Хоть искусал он Володе пальцы, но полоскало Серёжку знатно. Быстрый холодный душ лишь отдалённо привёл в чувства.        — Володь? Я сейчас умру-у! — стенал пацан из глубины кровати. Видно, тошнило его как следует.        — Я тебе, блять, умру! Умрет он..        Маяковский проверил карманы брюк, выложил телефон и ключи на видное место, принёс бутылку с водой и чмокнул пса в мокрый нос. Из вороха подушек и одеяла блестели два больших кошачьих глаза. Владимир лёг рядом, уставился в потолок, шумно выдохнув. Не хотелось думать, что со всем этим делать. Был ли вообще смысл опять помогать Есенину? Обвёл вокруг пальца..        — Извини, — раздалось тихое нечто, такого Маяковский уж точно ещё не слышал от пацана! — Галка тебе всё рассказала, наверное..        Мужчина непонимающе глянул в синие глаза. Есенин зажмурился, скомкав руками подушку под головой, зарылся в тёплую постель – похмелье приходило вместе с ознобом и лёгким потряхиванием.        — Какая-то хрень происходит. Я на тебя даже смотреть не могу – внутри кровь бурлит, как прокисшее молоко. В голове такие мысли... Я не думал, что так получится, правда. Прости, что так себя веду. Такое чувство, что ты мне больше, чем нравишься..        Маяковский погладил Сергея по голове. Вот оно значит как.. Действительно, «впервые такое». От чувств не спрячешься: сгрызут и оставят с голым сердцем, уж Маяк знает. Нужно было давно обсудить их отношения, а не ходить вокруг да около. Да и Володя не краше: напридумывал, зарылся в сомнениях, а пацан себя извёл. Маяковский давно уже понял, что серьёзно настроен, что рад видеть рядом ершистого мальчишку, рад даже терпеть его кутёж и помогать блевать. Боялся только, что Серёжа его к чёрту пошлёт, если прямым текстом сказать, насколько стал дорог за эти полгода.        — Люблю я Вас, Владимир Владимирович, — зарылся Есенин ещё крепче, а улыбка сама на лице прорезалась.        — Я тебя тоже, пастушок. Название главы: Скриптонит – это любовь ___________ p.s: я скучаю по тебе, солнце.