Чертополох с мёдом

       Смотался пастушонок от Володи быстро – всё хохотал и издевался, что больше не приедет. За окном начали звенеть первые капли настоящих весенних дождей, а почки деревьев всё чаще лопались на мокро-чёрных ветвях. Зелёным цветом закапало во дворах и парках – приближался май. Пятый месяц распускался цветком надежды в душе: оставалось сделать последние рывки и дозволялось вдохнуть полной грудью. Май – месяц перемен и тороватой молодости.        — Найду себе девку дома! У нашей Тани такие груди были, а у тебя таких нет! Хорошая она, всегда меня приветила, да и стихами она не обзывалась.. По-соседски дружили в детстве, а она потом повзрослела и начала нос воротить: с малышнёй, видишь ли, не водится! Тьфу!.. Напишу ей сегодня, пусть тоже в село едет!        Володя юмора не понимал. Будто он не знает, что Есенин откровенно над ним посмеивается. Маяковский поначалу глядел большими глазами, ушам своим не верил, что наглость пацана дойдёт до такой степени. Неужели наигрался? Но стоило огоньку озорства блеснуть в синих глазах, а змеиной хитрости осенить серёжино лицо, Маяк сдал назад и стих, устроившись в первых рядах зрительского зала.        Серёжа, как молнией заряженный, носился по квартире. Все вещи Есенина громоздились стопкой у Володи, парень принёс в спортивной сумке из общежития лишь пару футболок. Ещё одна хитрая задачка.. Каждую неделю Сергей «забывал» свои вещички у него, а потом лепетал, как удобно, когда всё под рукой. Так и набралась добротная полка есениновских одежд в шкафу.        Майские праздники обещали быть долгими и интересными. В володиных планах было съездить с друзьями на дачу и привести в порядок мысли. Серёжка же собирался на две недели домой. Он заказал билет ещё в начале апреля. По родине парень скучал сильно. Есенин, захлёбываясь, рассказывал про сельский быт, а короткие упоминания территориальной периферии слушал во все глаза. Под конец апреля Есенин громко вздыхал от нетерпения сесть на поезд и уехать.        Сам Володя дома не был очень давно (последний раз ещё во студенчестве), изредка вспоминались нищета и несытное детство, и мысль о далёкой поездке на Кавказ откладывалась всё дальше и дальше – разговоров с домашними по телефону вполне хватало.        — Какое счастье! Я наконец-то отдохну от этого трёпа и нелепых стишков, — мужчина лежал на кровати, лениво кидая Щену резиновую игрушку. Даже любимчику-псу не хотелось поддерживать серёжин энтузиазм. Он продолжал носиться по комнате и вообще глядел на двух своих людей с видом «а кто со мной будет играть? опять хозяйскими макаронами питаться?». Словом, владельцы квартиры делали вид крайней занятости.        — Что ты сказал? Да.. в твоих.. щепках даже рифмы нет! — кинув зарядку от телефона в рюкзак, парень вскочил ногами на постель и принялся декламировать, — «в сердце будто заноза ввинчена! Я одряб, раскис, разомлел… выражаясь прозаично — у меня продрались все носки!», фу!        Щен ободряюще тявкнул (поддакиваешь этому дуралею, предатель?), а Есенин сиял. Спустился с кровати, откланялся почтенно и взъерошил кудри, которые под вечерним светом из окна залились золотым блеском. Маяк в который раз подивился, как наружная красота глубоко влияет на человека: парень был отчасти горделив собой. Серёжа любит чваниться своими талантами, вкусом, жизнью. Мысль собственной важности, как считал Володя, закладывалась в детстве, как одна из основополагающих.        — «Черемуха душистая с весною расцвела, и ветки золотистые, что кудри, завила..» — это ещё что за детский сад, мы на утреннике? — Есенин хмыкнул, глянул с обидой и пнул Маяка куда-то в голень.        — Да иди ты!.. Всяко лучше твоих дров! Чем же черемуха хуже носков? — мужчина смотрел на него с усмешкой, а тот добавил, — тебя, верно, мучает зависть, Володь.        Будет ли Маяк скучать по нему? Вопрос неприятно фонировал в голове. Точно деревянная свистулька, тревога порождала в душе странный интерес. Если чувства проявятся, будет ли в этом что-то скверное и непристойное (не перед обществом – перед ним самим)? Сочтёт ли тоскливый трепет и душевную слабину паскудными? Иметь сердце и не уметь его использовать, худшее, что могло представиться Володе в данный момент.        Когда-то он сильно тосковал по Лиле... И это не её вина, хоть истрепала она знатно володино сердце. Он сам прибился к ней сироткой, сам ластился под руки и ложился под высокие каблуки. Есенин не держал его на обещаниях и готов был упорхнуть в один момент – этим они похожи с Брик. Но с парнем было заметно проще, хоть по-прежнему слышался треск тетивы.        Казалось, не было в нем чего-то особенного.. Обычный деревенский пацан с говорливым языком, вечной любознательностью и хаяньем городских жителей. Но обладал он такой особенной чувствительностью к миру и природной красотой, что заставлял Володю замирать и восторженно наблюдать (пожалуйста, не говорите Есенину). Так гармонично собрал Серёжа качества малой Родины, любовь к которой не спешил разменивать на бутылки и плотские утехи.        Маяковский долго думал, что за материя прибила его к парню. Были ли это интересная внешность или особенность характера?..        Поймав на себе заинтересованный взгляд, парень снова запел про планы на ближайшую поездку домой. В рассказах постепенно прорисовывалась рыбалка, самогон и баня с той же Танькой.        — Есть у нас такое место хорошее, я его за косогором нашёл прошлым летом. За полями, вглубь посевного поля, там недалеко такая вода чистая! Рыба хорошая, непугливая. Вот туда Таньку и потащу!..        Трезвонил Серёжка в красках, с множественными междометиями трубил на небольшую публику. Дождавшись, когда словесник подойдёт ближе и за собственными россказнями потеряет бдительность, Володя сгрёб парня за пояс и повалил на себя. Он держал его, как строптивого кота, тот даже принялся царапаться, но продолжал смеяться и плести чепуху.        — Не криви улыбку, руки теребя, –        Я люблю другую, только не тебя.        Маяк сильнее сжал его в руках, сдавив ногами ноги, а Есенин захохотал ещё громче.        — Ещё чего скажешь?        — Уеду к Таньке и не вернусь! — и рожи корчит, даже не вырывается – сильнее дугой в смехе гнётся и на грудь припадает. Чёрт с этой Танькой! Маяк уже начал питать к ней ненависть. Мужчина глянул на Серёжку сверху вниз и, заметив обнажённую белую кожу ключиц, несильно обхватил пальцами мальчишечью шею. Для Маяковского любовь – это всё. Любишь? Люби полностью. Без возврата, без изъянов и оговорок, без исключений.        — Эх, Есенин! Не нахальничай.        В синих глазах поднялась ещё одна волна озорства, Есенин затих, хитро улыбаясь, и снова зашевелился. Он извернулся в сильных руках, поворачиваясь к мужчине лицом и усаживаясь ему на бёдра.        — Кто ещё из нас дуралей?.. Как легко тебя вывести из себя, — Серёжа не стал целовать губы, потеревшись о шею. — Одно слово о какой-то девчонке, и уже земля уходит из-под ног? Я же пастушонок, только и всего. Нельзя так, Владимир Владимирович, что стало с вашей гордостью? Ещё немного, и Вы непременно упадёте в моих глазах.        Подложив руки под голову, Маяковский с интересом наблюдал за парнем. Тот набрался энтузиазма и с резвой живостью стянул с него рубашку, следуя губами ниже по груди. А разве мог Серёжа без него? Парень ведь не глупый – свой царь в голове. И, как бы не казалось по дурному виду, им тоже двигали сильные сердечные чувства.        Главенство Есенину нравилось, во всём он стремился выделиться, запомниться. Иной раз Маяку чудилось, что он в театре, и его ролью был вечно облимоненный серёжкин ухажёр. Возможно, Володя и правда в последнее время хромал на обе ноги, но есениновское баловство казалось крайне занятным.        Перехватив мальчишеское тело, Маяк подмял Сергея под себя. Тихо ойкнув, Есенин неуклюже поднялся на локтях. Мягкая кожа губ немного влажная – быть может, от постоянной болтовни. Коротко прикоснувшись поцелуем, Володя перехватил нижнюю губу зубами, и старая ранка налилась кровью. Мужчина редко закрывал глаза, предпочитал наблюдать за слабостями Есенина. Лицо его, всегда белое, фарфоровое, украсилось слабым румянцем. Белесые волоски выделялись от слегка загоревшей кожи – весеннее солнце палило уже неделю, – и Маяковский, не сдержавшись, потянул за кудри. Сергей судорожно выдохнул и повалился за рукой. Бегло осмотрев пацана, мужчина отметил мелкую дрожь.        — Ну и чем там твоя Таня хороша?        — Твою мать, Володя! Ну не сейчас же! — промычал Есенин, откидываясь на подушки.        Хриплый смех язвительно оттолкнулся от стен комнаты. Хоть где-то поймал его! Перехватив ладонью под челюстью, Маяковский отклонил голову и нежно поцеловал в треугольник под ухом. Бледная кожа трогательно толкалась пульсом под губами. Серёжка болезненно втянул воздух и закинул кисти на плечи. Теплые руки нежили талию, мышцы набивались ватой в истоме..        Щен громко заскулил и побрёл на кухню. Видеть ему не хотелось, что там делают его люди. Всё псу понималось: и почему сейчас хозяин от своего друга не отходил, и почему совсем скоро он заскучает.

***

       Есенин звонил ему каждый вечер, трещал про чистый воздух, раннюю посевную и родительский огород. Поначалу Володя и в ус не дул: ну уехал и чёрт с ним – меньше трёпа! В первых числах мая Маяк и сам отдыхал за городом с друзьями.        Студенческие приятели отличались большим количеством талантов: кто-то занимался деревом, кто-то театром и оперой, – но так или иначе находились близко к творчеству. С самого начала застолья низенький коттедж зарычал голосами немногочисленной компании.        Маяковский читал всю ночь. Друзья неугомонно требовали больше, а Володе вспоминалась скандальная юность. Тогда мужчина любил покричать за справедливость на площади. Собирались с друзьями, накидывали стихов, лозунгов, готовили плакаты и шли, как раньше путиловцы, за бравое дело. Чёрт знает, сколько часов отсидел Володя в каталажке, только теперь его каждый капитан на лицо помнит: Маяковский орал пропаганду не только у здания правительства, но и в камере.        Не хватало Володе того трепетного ощущения справедливости, когда всё тело дрожало и пребывало в таком сладком волнении.. Сейчас было не до революционных мыслей: работа, заботы, нынешняя политическая обстановка. Маяковский глядел на молодежь и понимал, что она крайне ленива. Полный набор всех свобод и благ вырастил младшее поколение малодушным и беспристрастным. С такими «героями» Маяковский в бой не пойдёт!.. Он действовал, скажем грубо, подпольно и просветительки: писал стихи, публиковался в интернете, получал бурную реакцию сторонников решительных перемен в стране.        Отдых проходил культурно. На краю мощеной дорожки дымился длинный мангал, а от бани тянулся древесный запах. Пришлось расталкивать старую девятку друга, застрявшую в мешанине от дождя. Заляпался Маяк по пояс.. Парни расчищали сад от погибших яблонь и съехавшей за зиму каменной изгороди. Закончили они с делами под вечер. Компанией посидели в низкой парилке и сбегали до озера. Вода, конечно, ещё жутко холодная..        Маяковский как раз курил у мангала и следил за мясом, когда телефон зыкнул уведомлением. Серёжка прислал фото из своего Константиново. В сообщениях Есенин написал: «Помогаю Тане с детьми». На снимке парень лежал на зелёной густой травке, тут и там виднелись белые, жёлтые и розовые пятна – дикая редиска, гусиный лук и другие мелкие цветочки. На щуплом животе парня сидел мальчишка, а Сергей, по своему обычаю, дурачился. На самом краю снимка виднелись маленькие размытые ножки, видимо, ещё один подопечный нашел занятие интереснее, чем придурковатый мамин друг.        «Они такие неугомонные!.. Сегодня весь день прятался от близняшек, так что рыбалка отменяется! Вместе с Таней расчистили задний двор. Наконец, договорился с дедом поехать на поле! Слово дал, что на следующей неделе возьмёт!..»        Не успел Володя ответить, как Есенин отправил ещё одно фото с короткой надписью «не скучай, Владимир Владимирович». Сочные краски снимка залили уже почерневший вечер. Довольное лицо широко улыбалось, глубокие складки расчесали пухлые щёки. А глаза, яркие и чистые, как колодезная вода на солнце, смотрели со всё той же юношеской живостью. В золотых кудрях венком путались жёлтые одуванчики, напоминающие пчелиные соты. Маяковский улыбнулся. Вот он – его пастушонок! В красках, в крестьянском микроклимате, совсем открытый, щедрый на пустой трёп и доброту.        — Кому улыбаешься? — голос Бориса затерялся в вечере насмешкой, упрекая звонкое кваканье лягушек в ближайшем пруду. Маяк игнорировал, мужчина и так знал ответ на свой вопрос. Пастернак встал рядом и закурил, помедлив, глянул в володин телефон. Как непривычно иметь в окружении людей, не уступающих тебе в росте. — Как мило, он уехал? Наконец, оторвал занозу? Или ты не уследил? Эх, Маяковский.. и ведь тянет тебя на таких людей.        Пастернак знал Серёжу лично. Совсем недавно Есенин позвонил Маяковскому среди ночи: «приезжай, Володь, у меня пальчики обкатали». Напился, подрался в баре. Маяк собирался долго: всё думал Серёжку там оставить. А что? Володя, может, устал? Да и к тому же, разбудил парень его в выходной день, в четыре утра! Да и что с Есениным случится? Ну посидит до рассвета, хмель пройдёт, оклемается хоть.        Парень – на щеке широкая царапина, нижняя губа разбита – встретил его беспристрастно, сухо кивнул на приветствие. Вот так и приезжай за ним!        – С кем подрался хоть?        Есенин мотнул головой на мужчину, сидевшего в глубине камеры. Человек, поначалу показавшийся Маяку знакомым, болезненно глянул на него. Под глазом мужчины наливался синяк, длинная фигура неуклюже расположилась на низкой скамье.        — «Сижу за решёткой в темнице сырой!..» – Борис хмыкнул в ответ, стирая кровь с подбородка, – выходи давай, орёл.        Позже выяснилось, что подрались они где-то за баром. Пастернак читал в узком кругу свои стихи, когда Сергей нагло встрял и затолкал его к выходу. Маяковский знал Бориса давно: мужчина он неплохой, расчётливый и мягкий. Сейчас понимал, что строки друга были симфизом его собственных строк и есениновских. Что могло не понравиться парню?        — Не хочу я с ним в одной машине!.. — на выходе Сергей взбрыкнул, потянул Володю за рукав и дерзко предъявил. Маяковский хотел пообщаться с Борисом, твёрдо решив осесть на своей квартире. Какого чёрта парень здесь выступает?        — Тебя в общагу завести? Не наглей, Есенин, — пацан злобно глянул, прыгнул на заднее сидение и отвернулся к окну.        — А чего не поделили-то? У вас ведь стихи одинаковые, — Маяковский откровенно издевался. Разные они были, хоть и прикрытые частыми картинами природы в стихах Пастернака. В своё время Борис брал у него советы, высказывал своё восхищение деятельностью Владимира. Есенин делал по-своему, запрещал Маяковскому даже рот раскрыть, когда рифма сбивалась. Гордость и самолюбие, не более.        — Что ты сказал? — прошипел Серёжка, — Да где я, а где этот!.. Ты слышал его вообще? Лучше и не слушай, а то уши завянут!        — Пристал ко мне в баре. Мелкий, но цепкий – оторвать не мог. Ученик твой?        Маяковский усмехнулся. Уже в квартире они разобрались. Есенин сначала ходил со злобным видом, на кухню нос не показывал. Володя даже улыбнулся показному (а может, истинному) раздражению, с которым Сергей хлопнул дверью в ванную.        Ругались они долго, Есенин всё никак не унимался, а Борис мастерски отбивал все обиняки. Володя, как бы хорошо ни знал парня, всё равно не понимал, чем разозлил его Пастернак. Единственный приходивший на ум ответ – уязвленный писательский эгоизм – перекрывался отсутствием у Сергея способности ставить себя на одну ординату с другими. Но стоило Маяковскому отойти на пять минут по звонку от матери, эти двое на кухне прониклись такой душевной близостью друг к друг, что по-приятельски обменялись рюмками.        Долго сидели за разговорами. Всё обсуждали жизнь и политику. Есенин внимательно слушал и кидал громкие и решительные фразы. Каким бы дураком Серёжа не казался, свои трудности он осознавал и не перекидывал на других. Сельский выходец вряд ли в состоянии жить в крупном городе на широкую ногу.        — Неправильно это, не-пра-виль-но! Я же не преступник, а все будто против настроены! Даже в вуз не поступил!        Маяковский был согласен, несправедливости в наше время хватает. Пастернак успокаивал как мог: подлил ещё и потрепал по плечу. Сюсюкались они всю ночь, вместе ходили на балкон подымить, вместе пили, сидели в обнимку и обсуждали рассветы и каменные плиты. Друг понял про их тесные отношения сам, прямого негатива не высказал, хоть и поморщился, когда Есенин, сцепив руки на шее, звучно чмокнул Володю в щёку и потом прилёг на грудь.        Маяковский убрал телефон в карман и прикурил ещё одну. Даже через душный сигаретный дым, весенний воздух поражал своей чистотой. Удивительное время, спасительное.. Большие кусты вишни и сливы цвели крупными белыми цветами, сверкая в вечерней темноте, как комочки муки. Из трубы низкой бани выходил пышный дым, и Володя встрепенулся, проникся малой долей сельской жизни. Возможно, Есенин прав.. есть в этом что-то.. цепляющее.        — Я слышал, как-то ты говорил, что больше в сердце нет места для Лили. У вас с мальчишкой, что же, все серьёзно?        — Ты слышал, ты свидетель. Забылись чувства, больше ею я не болен.        — А как же страхи? На тебя это совсем не похоже.. В омут с головой? — Володя знал, о чём он. Маяк и сам удивлялся своей нынешней влюбленности, иногда пугался необдуманности отношений с Есениным.        — Знаешь, лодка может перевернуться и в сточной канаве.        Борис усмехнулся, как-то неуклюже навалился на одну ногу и замолчал. Он не был против Есенина, в конце концов, и сам попал под его чары. Это не просто мальчишка – хитрый полубог Олимпа, с золотым венцом из листьев и цветов. Даже речь у него была необычной, всё слышался рязанский быстрый говор, в предложениях скользили вдохновлённость и амбиции.        Маяковский не скучал и по приезде домой. Наконец, разобрал квартиру: на уборку ушло два дня. Щен так радостно носился в мыльной пене, что разбил горшок с диффенбахией. Маяк его даже не ругал, тот сам в углу притих и глаз не поднял. Вот и воспитательный процесс! Ночью прилёг рядом, лапу на живот бросил и с видом «хозяин, это что же, я снова могу с тобой спать?» по-птичьи наклонил голову. Маяковский прыснул. Да тут не Щен от него отбился, а наоборот!        На второй неделе сережиного отсутствия, в среду, Володе взгрустнулось впервые. Вздор, не умер он же, в конце концов! Приедет и опять спасу не будет!        Не хватало по вечерам, когда город накрывало тёмной шалью. Даже курить стал больше, что, скорее, от скуки. Дел заметно поубавилось, вот от безделья Маяковский и сидел на балконе, дымил. Щен тоже выходил, вскарабкивался на спинку кресла и наблюдал за огнями города. Воздух заметно посвежел, из палисадника тянуло запахом сирени. Курилось хорошо, думалось тоже.        Странное тупое чувство ныло где-то под ложечкой. Ощущение лишения не покидало голову. Глупо и чудно, насколько Маяковский держал себя в руках – он ведь мужчина! – и насколько эмоции отказывались подчиняться воле человека.        Со связью в Константиново было хорошо, однако созвониться по видео было проблемой. Серёжка носился в делах: сестрёнки, хозяйство, хвосты по учёбе, да ещё с дедом на поле ездил по утрам. Единственный раз, когда удалось «увидеться», случался почти перед самым приездом. Есенин валялся на кровати и всё так же хитро улыбался в камеру: «соскучился, да?». И не обидишься ведь! Видишь его – и радостно. Даже если язвит и нахальничает.

***

       Серёжка приехал поздно вечером уставший, но довольный. Стоило этой светлой бестолковой голове показаться на перроне, губ тронула тёплая улыбка и в голове поубавилось тревожных мыслей.        Об окружающих Есенин мало когда думал – что там о них скажут, узнают ли в нем студента, а в целующем его высоком мужчине строгого и строптивого преподавателя инженерного колледжа.. Сергей метнулся по платформе, бросив на половине пути сумку, и обнял, вздыбясь на носочки.        — Володька! Приехал всё-таки?!        «С тобой по-другому не получится...» — крутанулось на языке, да сказать боязно. До чего же родное тепло может исходить от человека, и до чего же это трудно признать.        Маяк проскучал три дня, и этого хватило. Оказывается, без вечно мешающего паренька под боком, кричащего и орущего, бывает очень сложно. Только заехав на квартиру, Есенин прилип к мужчине, как банный лист. Обвил шею цепкими пальцами, обхватил всего, сцепившись ногами за спиной – «не пущу» и всё тут. Видно, тоже скучал. Мазнул в полутьме губами сначала по щеке, потом по шее и принялся за губы. Удивительно, как мало́ прикосновение в огромном мире и как велико́ его значение. Простой взмах руки заставляет все внутри перевернуться.        Под ногами настойчиво заскрёбся Щен, избивая хозяина хвостом. Серёжка, услышав задорный лай, зашевелился на руках, спрыгнул и метнулся к псу.        — Мальчик мой! Как я соскучился! — вот тебе и да.. зачем привёз его, чтобы с собакой повидался? Так Маяк и остался стоять в прихожей ошарашенный, а Серёжка носился с собакой по квартире. Чувствую, скоро опять любопытные морды соседей косяк входной двери протрут.        Ещё три дня назад Маяковский сидел на кухне с Борисом и откровенно сетовал на свою влюблённость в бестолкового сельского мальчишку. Была Лиля, серьёзная и красивая женщина, сводившая его с ума, она играла с Маяком, как с куклой, имела необычные вкусы и непростой характер. Он разошёлся с ней ещё в прошлом году и сейчас, честно говоря, всё ещё смотрел на неё преданными глазами подбитого пса. Есенин же многого не требовал, высоких рамок не имел, да и в целом внёс в душную жизнь Маяка что-то новенькое.        Глаза его светились, как вымытые блюдца, да и сам Серёжка блестел весь вечер. Обвив Маяка руками и ногами, парень без умолку чесал о своей деревне.        — Володь, ты знаешь, какой там воздух чистый, Володь?! Я как с баньки вышел, так чуть не упал.. А вода?! Из-под крана пил, Володь! Я уже забыл, что такое без фильтра жить и мочой этой сточной не травиться. Как дома хорошо, Володь... А ты знаешь, как там классно?! Летом точно со мной поедешь, — и ресницами хлопает, смотрит исподлобья, даже не спрашивает, а настаивает.        А Володя мерно слушал, изредка кивал и поддакивал. И всё глупое лицо это рассматривал. Да пусть уже про берёзы свои болтает – главное, что рядом! Что рядом кудри эти, их рукой сейчас сжимаешь, что тело это к тебе жмётся. Ох и соскучился Маяк по этому безобразию!..        Название главы: Гарик Погорелов – Мне тебя так мало