Ad infinitum

Жертва здесь — жизни лишь мера, И себя на алтарь принесу, Пусть смешна нелепая вера, Проклинаю, и так же — люблю. Все вокруг наполнялось духотой и невыносимой жаждой. Беспощадные лучи солнца покрывали раскаленный песок, словно тысячи острых кинжалов пронзали его, растекаясь огнем. Бел стоял, пытаясь перевести дыхание, и смотрел, как на выжженный солнцем песок падают капли алой крови. Он не раз видел смерть, но все равно не мог привыкнуть к ней, — и каждый раз предательские воспоминания о матери наполняли невыносимой горечью, от которой он не знал, куда ему спрятаться. Как будто сейчас он вспоминал бледное лицо, руки, бьющиеся в агонии, и расширенные от ужаса глаза… И кто из них сегодня протянет руку этой страшной и слепой тени, кого из них она унесет в свое царство? — Скуало… Бел не мог разобраться в своих чувствах, — он любил его, но не безумие ли заставило его так привязаться к нему? Быть может, он и не любит его, и не любил его совсем, — а это всего лишь страшная боль и эти режущие муки — отголоски яда, — безумия, которое с ним жило с рождения. И именно эта лихорадочная любовь его бросала как по ветру, он сам не понимал подчас, что ему делать, как справляться, полностью охваченный этой мукой… И если он убьет его, исчезнут ли его мучения? «Любовь хуже войны, Бел. Она ставит самых сильных на колени и отравляет», — вспомнил слова Луссурии король. Нужно ставить точку, нужно вставать и двигаться вперед. Он забудет его, он вырвет его из своей души, как присохший сорняк и с презрением отшвырнет прочь, и вместо любви прохрипит: «ненавижу». А встреча, вспыхнувшее чувство, сжигающее адом, — это всего лишь рецидив… Тупая боль тотчас охватила грудь при этих мыслях, и ненавистные, прожигающие слезы обожгли кожу. Бел сжал до крови губы, впиваясь руками в рукоять меча и твердыми шагами пошел на место дуэли, — прочь, прочь от площади казни, где страшными тенями позади маячили тела повешенных людей… Еще миг назад они говорили, они были живыми, и теперь их жизнь и тепло украдены палачом, и почему в судьбе этой жизни он избран палачом Скуало… Или же палачом собственной разрушенной и отравленной души. Бельфегор невольно вспомнил, как мечник вел себя перед уходом на дуэль, на рассвете. Он проснулся раньше обычного, был раздражен, мрачен и страшно хмур. — Скуало… Ты уходишь? — приподнявшись, сонно спросил Бел. — Отвали, — грубо отозвался тот, скривившись в грустной ухмылке. Бельфегор вздрогнул. Он знал, что так будет, знал, что с первыми проклятыми лучами солнца, все растворится будто никогда не было, как растворяются тени на закате… Но все равно это горькая правда обжигала, как он мог позволить этому отравляющему чувству властвовать над собой? — Скуало, — он повернулся с безумным взглядом на мечника, сухими руками схватил его ладонь: — Я же люблю тебя… — казалось, что если он не произнесет этих слов, они сожрут его своим отчаянием. Признание зависло в воздухе, вздрогнув на минуту в повисшей тишине. — Убирайся, — сухо и недовольно отозвался Скуало, требовательно скидывая его со своей руки. — Убирайся. Там, снаружи — ждут не любовников… там ждут — врагов. Бел отвернулся, чтобы мечник не увидел его лица, по которому пробежала тень, а в его ледяных и безумных глазах будто заблестели слезы. Как бы он не старался изображать равнодушие и силу, внутри кипела та же преданность, та же безумная любовь, высасывающая здравый смысл. Ему казалось, что если он уйдет — мир навсегда перестанет быть интересным… Он ушел. И сейчас Бел, застынув, ждал его к назначенному времени дуэли. Вокруг собрались жадные до жестокости зрители, с нетерпением выжидая Скуало Отступника. — Где ваш противник? — спросил секундант, глядя на короля. — Он придет. Время неумолимо шло. Толпа все сильнее и сильнее разъярялась, а Скуало так и не появлялся. Бел сходил с ума от духоты, от волнения, и от сковавшего его дурного предчувствия. — Что вы с ним сделали? Это ваша вина?! — закричал он народу, задыхаясь и поворачиваясь к вздрогнувшей толпе. — Где Скуало?! — Почему же вы считаете, что это мы убили его? Быть может, это вы упрятали своего соратника, король… Кровавый? — эти слова, брошенные в лицо Белу толпой, словно полоснули по лицу, он передернулся, слишком поздно осознавая план Скуало… Он сбежал. Просто сбежал… да как же он мог так поступить? Гнев, перемешанный с горечью, охватил короля, — он доверился ему и снова получил очередной удар, — Скуало не приручишь, он будет всегда поступать так, как хочет он. Но неужели, покидая его, он не задумался ни о том, каково ему будет, ни о том, что сделает народ? Решив, что Бел в заговоре с мечником, они накинулись на короля с воплями о том, что он — теперь будет казнен ими, раз он лжец и предатель. Ни имея сил сопротивляться и едва переживая очередное предательство, Бел без сил упал назад… Он не король. Он ощущает страх за громкое звание своего титула, он, как и сам титул — не признает его, а лишь придавливает своим тяжелым весом к земле, заставляя извиваться. Он не король, он — лишь раб своих чувств, проклятый раб… Бельфегор закричал, захлебываясь ненавистью к самому себе, исполненный ужасного отчаяния, отчаяния на той грани, откуда возврата, казалось, уже не было. — Постойте, постойте, — раздался властный голос над толпой. — Почему же такое должны решать люди? Я — бывший граф Рассиэль Каваллини, несправедливо изгнанный из города. Но я вернулся и готов отомстить своему брату и уберечь народ… Люди захлопали, увидев и раньше обожаемого ими Сиэля, который всегда враждовал против мечника. — Ну, здравствуй, брат, — махнул он рукой на замершего от изумления Бела. Он приблизился к брату, схватил его за волосы и дернул назад, заставляя его выгнуться. Тот дрожал, его разум помутнел, а все в глазах снова расплывалось, Бельфегор отчетливо ощутил жажду и обострение прежде мучивших его болезней… Агония безумия, распятая мучениями, схватила ледяной хваткой за горло, — он подчинился, из последних сил глядя на старшего брата. — Что, не ждал увидеть меня? — Рассиэль усмехнулся. Бел упал на площадь, кашляя. Он проиграл. Скуало бросил его, самые жуткие кошмары сбивались. В этих жутких, жгущих кожу лучах он снова оставлял его на произвол судьбы, с самого начала он придумал этот план, чтобы сбежать, чтобы они помогли разбить им войска Занзаса… А он сам — не нужен ему. Бельфегор не имел сил даже злиться. Он просто продолжал лежать. — За твое предательство народа, за Скуало Отступника, за мое изгнание вопреки правилам я приговорю тебя к суровому наказанию, — проговорил Сиэль под громкое одобрение народа. Бел хрипло и безумно рассмеялся. — Убей меня… — Убить тебя? — Рассиэль громко расхохотался. — Это было бы слишком просто, брат. Вот видишь, не всем суждено быть королями, кто-то должен оставаться на своем месте и не дергаться, иначе… — он со злостью резко опустил приподнявшегося Бела, и тот, упав, почувствовал, как по лицу потекла алая кровь. — Ты лишил меня всего. И я тебя лишу всего. — Ты не знаешь, что для меня, — все, — прохрипел Бел, сплевывая кровь под ноги Сиэлю. — Насколько я знаю, твой Скуало кинул тебя. Но моя стража найдет его… — Ты не найдешь его, сухопутная крыса. Он давно уже там, где ни один из вас не найдет его, — Бельфегор презрительно скривился, рассмеявшись. — Очень жаль, — со спокойной яростью ответил тот. — Это наказание за измену вы понесете не вдвоем, а ты один ответишь за всего грехи. — Больная сволочь, лучше бы я тебя сожрал в чреве нашей матери, — Бел приподнялся на локтях, с невыразимой злостью уставившись на брата. Рассиэля передернуло от гнева, он со всей силы пнул его под дых, заставив скорчиться. Бел упал перед собственным братом, понимая, что это — проигрыш, абсолютный проигрыш в этой войне. Скуало кинул его, он просто ушел, а Рассиэль лишь растоптал беспомощного и брошенного, ныне — опального короля. Но у него и сил не было даже на слезы, которые лишь жгучим комом забились в груди, он протянул руку к брату и едва слышно проговорил: — Пожалуйста, убей меня. Избавь меня от позора. Я твой брат… Я прошу тебя. Рассиэль лишь усмехнулся. — А ты ли избавил меня от него? Ладно, — он взглянул с сожалением на лежащего в его ногах брата. — Я убью тебя. Тебе и правда незачем жить. Слова, так легко сказанные Сиэлем, были хуже хлесткой пощечины, Бел дернулся, словно в конвульсиях и вымученно упал назад. Ему… И правда… Незачем — жить, он больше здесь никому не нужен. Бельфегор вспомнил, как Скуало признался ему прошлой ночью в любви, и сердце от боли защемила адская тьма той ночи, впутавшая его в свою пелену, в свою паутину лжи. Он поверил и доверился, как маленький ребенок. Горячие слезы вырвались с громким воплем из груди и упали на раскаленный песок. — Тогда казнь устроим завтра, а сейчас уведите его прочь, — Сиэль взмахнул рукой, и Бела потащили в темницу. Но он — узник собственных чувств и чужого обмана, не проронил ни слова, лишь смотрел пустыми глазами вокруг, словно уже отказываясь существовать и не воспринимая реальность. Когда его тащили к заключению под счастливые возгласы толпы, Бел почувствовал сзади чье-то прикосновение. Его нагнал Луссурия, вложил в руку какой-то холодный и круглый предмет, а после скрылся среди толпы. — Оберег, — шепнул он, уходя. — С тобой все будет хорошо, в твоей судьбе нет скорой смерти… Бел лишь хрипло и отчаянно рассмеялся, закидывая голову вверх, чтобы взглянуть на голубое и чистое небо. Возможно, в последний раз. Скупая жалость режет кожу, Проклятье вновь устами жжет, Несу безрадостную ношу, Она меня лишь только ждет. Отступник мой в усталой стае Волков — упорно в лес глядит, Я не кричу уже о рае, Мой путь лишь тернием увит. Под меч, под меч всех неугодных! Безумье казнью мне лишь вновь, И ад из глаз твоих холодных Согреет мне всю в яде кровь. Безумен я в любви и власти, Безумен так же на войне, Безумен и в слепой я страсти, С рожденья ведь оно во мне… И горло жадно мне все сушит, И кровь всю пьет опять до дна, Любовью вновь все душит, душит, И вечностью горит — тоска… И в страхе мрака, под болью игл, Замкнут все двери предо мной, Я яд до дна свой гордо выпил! Крещенный ныне кровью злой… Я не молю пощады, слышишь, Она плевком мне лишь в глаза, Я знаю, боль, меня отыщешь. С тобой сведет меня судьба. И ни колен и ни главу я Склоню печально пред тобой. Плененный злом сего огня... Он увлечет с собой - тебя...