Ad infinitum

Страшная усталость окутывала сознание Бельфегора, он едва ли мог подняться на ноги, когда воины Рассиэля вытолкнули его наружу на яркий и слепящий свет. Все вокруг, в прозрачной и утренней дымке, казалось, окутывало болью и мешало дышать, давя тяжестью на грудь, и мир, поблекший перед глазами мир, снова причинял страдания. Бел чувствовал страшную дурноту, от которой все вокруг расплывалось тяжелыми, красными пятнами, казалось, вот-вот, и он упадет на массивные каменные плиты перед собой. — Дайте мне попрощаться с Луссурией, он сделал мне много добра, — слабо и хрипло проговорил он, останавливаясь на подкашивающихся ногах. Во рту стоял отвратительный вкус горечи, а сам Бел устало прислонился к накаленным от солнечных лучей стенам. Словно в бреду, словно во сне — он все еще видел его… Словно призраком он поднимался в изможденном и усталом мозгу, а воображение дарило обжигающую иллюзию, призрака — прошлого. Он бы повторил всю боль своих безумных и жгучих поцелуев… Чтобы властные, сильные руки мечника обхватили за пояс, а его чертовы губы впились и клеймили поцелуем; чтобы, как прежде, в далеком детстве, он мог заверить его, что кошмар окончился, что это был всего лишь сон. Безумие воспоминаний, безумие страха и горькой муки заставляло дрожать, оно, казалось, срывало с него кожу, обнажая и выкидывая оголенным чувствам навстречу, ради насмешки… Он тонул, он терял голову. Но, встретив сейчас Скуало, он крикнул бы ему, что ненавидит, что мечтает вырвать ему из груди сердце, а после снова сдался бы в этой болезненной и бессмысленной битве… — Ты обманул меня, Луссурия, — устало прошептал Бел, упав головой на плечо Одноглазого. — Ты обманул меня… Но я так счастлив умереть и забыть эту ужасную боль, — слезы против воли покатились из глаз опального короля, когда Луссурия крепко прижал к себе юношу. — Не бойся, Бельфегор, ты славный воин. И ты совсем не безумец… — Луссурия взглянул в глаза Бела. — Ты уникален… И в любви, и в ненависти. — Ошибаешься… — горько проговорил тот, передергиваясь. Каждое слово давалось ему с отвращением. — Я болен. И, может, я и не любил Скуало никогда, а он был лишь моим недугом, распявшим в конце концов… Распинающим и по сей день… Луссурия хрипло засмеялся сквозь слезы, катившиеся из его одного глаза. — Он любил тебя… Эти слова окончательно пригвоздили Бела, словно пронзив его стальными копьями. Он согнулся пополам в горьком рыдании, мысленно вопя о ненависти к человеку, который превратил его в жизнь отчаянные скитания, плюнул в лицо своей любовью, привязав, а потом, просто — покинул. — И все же пора… — воины оттащили упавшего без сил Бела от плачущего Луссурии, разорвав их объятия. Рассиэль, наблюдавший за этой сценой, помрачнел и подошел ближе к месту казни под счастливые вопли собравшейся вокруг толпы. Он явно метался внутри себя, и это отражалось на его негодующем лице, — словно он не знал, как ему поступить, что ему делать. Бельфегор всегда для него был загадкой, он не мог понять своего собственного брата, который так резко переменился после смерти матери, и, несмотря на то, что в детстве они постоянно играли вместе, какая-то тонкая нить ненависти закрадывалась в их отношения еще тогда. Когда же, после одного из приступов Бела, Скуало и отец вызвали ему врача, и тот определил, что младший брат душевно болен, картинка в голове Рассиэля сложилась. Все странности, которые он замечал за ним, просто объяснились безумием, а теперь — это отвратное и губительное влечение к предателю, к пирату представлялись ему всего лишь симптомом его болезни, которую необходимо было излечить или же — искоренить. — Хочу в последний момент обратиться к тебе, брат. Для чего ты предал нас? — голос Сиэля прозвучал глухо и нерешительно. Он поправился, расправив плечи. — Отвечай. — Едва ли интересно отвечать человеку, который скоро погибнет. Но все же… я не предавал вас, — Бел передернулся от прямого и острого взгляда старшего брата. — Ты связал свою жизнь со Скуало Отступником, — с яростью возразил Рассиэль, резко приближаясь. — Если ты покаешься в этом, я отпущу тебя и только лишу титула. В народе послышалось возмущенно, но, Сиэль, вскинув руку, заставил всех замолчать. Бел засмеялся. — Есть ли смысл в покаянии и сожалении? Это — ничтожно. Дважды в одну реку не зайти, а время не повернуть вспять. Что было, то было. Я не жалею об этом! Давай, убей меня уже, как договорились! — он сорвался на крик, задыхаясь на последних слова, и вскинул руки в разные стороны, сгибаясь в насмешливом полупоклоне. Глаза Рассиэля вспыхнули гневом под длинной челкой. Он подбежал к брату, схватив за волосы, и нагнулся к нему ближе: — Я пытаюсь спасти твою жалкую жизнь. Отвечай, что каешься! Твоему Скуало все равно наплевать будет на твои слова. Глупец… хоть раз послушайся меня. Скажи, скажи, что жалеешь, — он выпалил в лицо Бельфегору, обессилено лежащему перед ним. Бел вскинул глаза на Сиэля, перевел взгляд на замершую в ожидании толпу и… На Луссурию. Одноглазый медленно кивнул ему. — Я… — Бельфегор начал было говорить и осекся. Совершенно внезапно откуда-то вырвался рой стрел, прямо из-за городской стены, и воины только и успели, что прикрыться щитами и помочь уклониться от удара новому королю. — Занзас! Занзас вернулся с огромной армией! — закричал один из приближенных. — Бегите! Прячьтесь! Защищайте короля! Люди из толп в суматохе кинулись вразнобой спасать свои жизни, а Луссурия, схватив на руки изможденного Бела, ловкой рукой отобрал коня у одного из воинов и понесся галопом прочь, оставляя позади крики и смятение. — Для чего Занзас мог вернуться? — спросил Бел, когда они спешились в лесу, на городской окраине, по пути к морю. Уже начало вечереть, и закат полыхал алыми красками огня, который, взвинчиваясь столбами, разрисовывал облака. Город снова был подожжен, снова горел. Все деревья вокруг были окутаны этим едким и горьком запахом дыма. — Отвоевать город, видимо, — Луссурия пожал плечами. — Что планируешь делать ты? Ты не можешь здесь оставаться. — Я хочу идти завтра в город и объединиться с армией Занзаса… Луссурия удивленно вскинул брови, услышав такой ответ. — Ты перейдешь на его сторону? Но, Бел… Каваллини кинул острый взгляд на Лусса, перебивая его и не давая закончить: — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Но Скуало предал меня первым, если ты помнишь… Объединившись с Занзасом, я смогу отвоевать город и стать одним из его людей. Ты вернешь себе свое звание. Будем грабить таких, как мой брат. А я буду не Кровавым королем, а Белом Безумным, корсаром. Разве этого нет в моей судьбе? Луссурия молча откинулся назад, разлегшись на влажном мху, и устремил взгляд в далекое небо, исчерченное звездами, словно огненными змеями. Такое далекое и ледяное, оно в который раз с равнодушием смотрело, не давая никаких ответов на бесконечно задаваемые вопросы, лишь прекрасные и дальние созвездия наливались своей янтарной кровью, переплетаясь друг с другом… — Почему ты молчишь? — Бел напряженно посмотрел на Лусса. Тени от костра отбрасывали причудливые узоры на их бледные лица, граф приподнялся на локте. — Скуало никогда на самом деле не относился ко мне на равных. Будь это так, он бы не кинул меня, разве не так? — Бел… Скуало всегда преследовал и преследует только свои цели. Он никогда не может быть ни с кем не до конца, вот почему на нем висит клеймо Отступника. Он всегда уходит, ищет свою выгоду. Я удивлен, что он так долго был с тобой. — Ты сказал… — голос Бела дрогнул. — Что он любил меня. Это правда? Луссурия вздохнул, поворачиваясь к Каваллини лицом, и задумчиво устремил на него свой взгляд: — У всех своя любовь, у всех своя правда. Он вряд ли осознавал, что Рассиэль вернется, что ты будешь в такой опасности. Он хотел оставить тебя на троне, а самому отправиться на зов моря. Скуало давно перестал жить чувствами, еще когда потерял своего близкого друга, свою семью… Но к тебе у него было особое отношение, или ты сам не заметил этого? Бельфегор молча перевернулся на бок, не отвечая. В дрожи прыгающих языков костра перед ним, он как будто бы снова возвращался памятью в тот день, когда его любимая мать была убита, а Скуало стал его рыцарем, его защитником, его… Учителем. В голове юноши едва укладывалось, что теперь они оба идут разными путями, как будто от души оторвали огромный кусок, выжгли его, и теперь там ныла внутри пустота. — Почему ты думаешь, что Занзас примет тебя? — перевел тему Луссурия, заметив печаль, появившуюся снова на лице Каваллини. — Потому что я — хороший воин и бывший граф этого города… И это твои слова… А, значит, так оно и есть, — Бел вскинул брови, глядя на Лусса. Луссурия лишь улыбнулся в ответ, и, наклонившись вперед, потрепал Каваллини по голове: — Ты вовсе не безумен. Ты просто глубоко несчастен. Бельфегор криво усмехнулся. — И то, и то — приговор… Судьбы. Не так ли? Пожалуйста, Луссурия, ответь мне, — он схватил Луссурию за руку и притянул к себе, требовательно глядя: — Как умрет Скуало? Я слышал, ты что-то говорил ему об этом. Лусс помрачнел и отодвинулся от Бельфегора, чтобы не смотреть ему в глаза. — Ты не захочешь знать, Бел… Но то, что ты выжил — закономерно по отношению к его смерти… У Бельфегора сперло дыхание, он ощутил, как сердце внутри него громко и быстро заколотилось. — Его убью я? Луссурия промолчал. — Ложись спать, — едва слышно проговорил он. — Завтра нужно встать на заре, пока нас не отыскали, и отправиться к Занзасу. Бельфегор выдохнул и перевернулся на спину, впившись глазами в огромное звездное небо над головой. Как было бы просто вырвать себе сердце, превратить в пепел душу и забыть эти проклятые муки, оставить — в прошлом. Неужели, предсказание Луссурии сбудется, и он убьет его? Бел вздрогнул, просто на минуту представив это в голове — нет, нет, он не сможет занести меча над Скуало… И в то же время страшная ненависть, вместе с любовью, охватывала его все сильнее… Бельфегор закинул голову назад, чувствуя, как снова эта отвратительная бесцветная вода стекает по лицу. Луссурия, услышав его всхлипывание, нагнулся над ним и провел губами по лбу, слизывая языком невольно бегущие по щекам слезы. — Что ты делаешь? — хрипло проговорил Каваллини, переворачиваясь лицом к Одноглазому. Они сильно сблизились, и теперь смотрели друг на друга сквозь полотно сумерек, Бел тяжело дышал. — Мне жаль тебя, — честно ответил Лусс, нависая сверху. Бельфегор скривился, чувствуя невольное возбуждение от действий Луссурии. Он оттолкнул его, с рыданием, вырвавшись из теплых и мягких рук, ощущая отвращение и страшную, режущую боль от каждого прикосновения, словно там, где раньше его трогал Скуало, остались, шрамы, ожоги и причиняли теперь невыносимое страдание. Не было сил ни анализировать странное поведение Луссурии, ни прятаться от его неожиданных ласк. Тоска, страшная тоска высасывала последние силы своим ядом, уже не стыдясь и забыв про присутствие Луссурии, он разрыдался, сгибаясь пополам и падая головой на колени. — Не смей жалеть меня, — выдохнул он со злостью, сквозь слезы. — Не смей… — безумно повторил он, и его плечи вздрагивали в лихорадочном танце. — Мне очень близко то, что ты чувствуешь. Я долгое время был безответно, до иссушения, до изнеможения влюблен в одного из наших воинов, но он называл меня сумасшедшим и прятался, избегал, — Луссурия передернулся, переносясь в свои жгучие и пропитанные болью воспоминания. Он устремил ввысь задумчивый взгляд, а голос зазвучал медленно и тихо, будто он боялся упустить хотя бы частицу своей истории. — Он был очень юным… Совсем как ты сейчас. Сначала я долго молчал о своих чувствах к нему, но потом, во время одной из тренировок, нечаянно признался, будучи совсем сведенным с ума… Он отказал мне, велев больше не приближаться. А однажды, когда я спал… — Лусс опустил голову, вдохнул, будто набираясь сил рассказать это. — Он неожиданно пришел ко мне, сказал, что тоже любит. Я был счастлив, словно оказался на седьмом небе, мы занялись любовью… А наутро, наутро он заявил, что всем расскажет об этом, расскажет, что я его домогался… И мне пришлось лишить его жизни, чтобы меня не изгнали, ведь я был правой рукой главаря. В пылу драки он вырвал мне глаз, но лучше бы вырвал сердце, чтобы я не ощущал эту тупую боль, — Луссурия передернулся, переводя сбившееся от рассказа дыхание. Бел, опустив голову, слушал его, изумляясь тому, какие глубокие и сильные чувства прячет в себе душа убийцы, пирата, и как они могут сильно ранить его… — Поэтому ты говорил, что любовь даже самых сильных ставит на колени и отбирает разум? — тихо спросил он. — Да, Бел. Представь себе, каково было мне занести меч над ним, а потом смотреть, как его кровь струится по моим пальцам. Лучше бы я был совсем слеп, чем видел эти пустые и раскрытые в ужасе зрачки. Если бы я любил его так сильно, любил, как ты Скуало, то согласился бы и жить с позором, быть оклеветанным. Ты бы согласился ради Скуало на это? — Луссурия напряженно посмотрел на Бела, ожидая ответа, словно он был ему очень важен, и разрешил бы эту мрачную муку внутри… Лусс впился руками в холодную и сырую землю, ему было невыносимо тяжело. — Да, — выдохнул Бел, сам ужаснувшись своих слов. — Согласился бы. Но, — он встряхнул головой, — разве это истинная любовь? — пальцы юноши впились в грудь Лусса, подтаскивая его к себе ближе, он тяжело дышал, глядя внимательно на него. — Разве она такой тебе представляется?! Когда ты становишься безликой тенью, следуя по пятам за любимым? Нет, — он выпустил Луссурию с горьким воплем. — Нет! Это не любовь! Любовь — это то, что сделал ты. Это истинная любовь. Луссурия отвернулся, чувствуя, как из его глаза текут слезы. Пальцы задрожали, когда он обхватил рукой прижавшегося к нему сзади юношу. — Ты прав, Бел, ты прав, — прошептал он, прижимая к себе Каваллини. Бела все сильнее и сильнее захлестывало отчаяние, скребущееся внутри, он резко дернул Лусса на себя и, найдя его губы, впился в них кусачим поцелуем. Кровь, перемешиваясь со слезами, закапала на землю, а Луссурия лишь поднялся, скидывая Бельфегора под себя, задирая его черный плащ, пропитанный жаром накаляющейся страсти. Но, также внезапно, опомнившись, он отстранился от тяжело дышащего Каваллини. — Прости, — проговорил он, отодвигаясь от дрожащего от пьянящих его ощущений Бела. Он мутными глазами взглянул на Лусса. — Все в порядке… — ответил Каваллини, пытаясь приподняться и сесть. Словно сумасшествие или бред, — все пролетело мимо вокруг за один миг, и вот они, еще недавно целующиеся в этом тумане, теперь вспоминали это так, как будто все это произошло не секунду назад, а давным-давно, или же этого никогда и не было. Оно промчалось мимо печальным призраком и растворилось в воздухе, как импульс, пробежавший током по всему телу. Некоторое время оба молчали. Луссурия ощущал себя чрезвычайно неловко, он сам для себя совершенно внезапно поддался съедающим его чувствам, которые думал давно похоронил внутри себя, засыпал землей вместе с телом своей первой любви, погибшей от его рук… Но Бельфегор… Этот мальчишка, совсем еще юнец, так напоминал ему его. Особенно сейчас, такой уязвимый, и еще наивный, несмотря на то, сколько он выпил в жизни горя и боли, признающийся ему в своих пламенных чувствах к Скуало. — Почему ты прячешь глаза, Бел? — спросил Луссурия, отодвигая осторожно челку Каваллини. — Эти глаза видели смерть… Моей матери, — Бельфегор взглянул ледяными глазами на Лусса. — И этот день… Будто отпечатался в них… Я не могу показывать их. — Ты сильный, крепкий юноша, Бел… Не позволяй любви одержать победу над тобой… — слабо улыбнулся с грустью Луссурия. Он молча и устало упал рядом во влажную траву, оставаясь лежать в плену звездной и холодной ночи… два воина, раненные в самое сердце — любовью, превратившей их души в невыносимый лед… Их руки переплелись в жесткий замок ледяных пальцев, а губы снова, снова слились в проклятом поцелуе... Наступила уже глубокая полночь, но где-то вдалеке, среди густой листвы деревьев слышалась непрерывная трель раздирающего глотку своей печальной песней, трель — незатихающего соловья. Отложен меч… глубоки раны Одним лишь словом ли лечить? И муки ядовиты, рваны… Мне в жизни этой смерть — взлюбить. Вопьюсь я поцелуем горьким, То боль моя вся излилась, И в душу глазом к тебе зорким… Там кровь мучения лилась. Что звук любви, что звуки истин? Убить ее и — на алтарь, До дна ее хоть яда выпьем, Умрем мы за нее… как встарь. А холод душу вновь пронзает, И с ней он только говорит, Ты слышишь, там заря, светает… А он не встанет, он — лежит… Все привкус яда, вновь сгорает В мучительных объятьях, там, Любовь… Кто благом называет? Распятый ею здесь по снам… «Люблю до хрипа и смятенья, Но с жаром в грудь копье вобью… То ад и рай благословенья, Ведь истинно тебя - люблю»… Рабом безликим мне не стать, Я трезво вновь очищу раны… Тебя в припадке — не лобзать, А муки… ядовиты — рваны…» Безумен, проклят и распят! Но опьянен я даром этим, То мой бесценный жизни клад… Увидеть полночь — на рассвете».