Ad infinitum

Кровавый рассвет расчертил небеса, все окутала холодная дымка зари. Не отдохнувшие и не выспавшиеся, Луссурия и Бел молча собирались в путь, не переговариваясь. Сказанное вчера еще отдавало громкими ударами молота в голове, боль еще душила грудь, а то, что они обнажили друг перед другом свои истинные души, заставляло сейчас стыдливо прятать лица, искать скинутые маски и снова притворяться, чтобы больше не испытывать боли. Открывшись друг другу, они словно еще ощущали привкус и жар поцелуев на своих губах, и если ночью это было пропитано опьяняющим жаром, то сейчас оно причиняло только страдание, оставив шрамы на коже. Занзас встретил их холодно. Но этот холод обрадовал и подарил надежду Бельфегору, который опасался, что главарь сразу же вышлет их или же захватит в плен. Вопреки таким мрачным ожиданиям, он выслушал их. Его армия почти захватила город, но Рассиэлю — королю с приближенными удалось скрыться. — Почему ты хочешь перейти на мою сторону, Бел? Ты же был всегда за Скуало, — проговорил он, когда они остались наедине в одной из просторных комнат захваченного Занзасом поместья. Занзас расселся за длинным столом посреди гостиной, который был уставлен различной едой. Он налил в кубок вино и протянул Каваллини, но тот отрицательно помотал головой и сел напротив, в вальяжной позе, наделано выражая всем своим видом абсолютную невозмутимость и ложное спокойствие, хотя внутри сердце громко стучало от терзающих душу сомнений. — У вас со Скуало случился конфликт, я знаю, поскольку выступал свидетелем… Но, Занзас, я думаю ты поймешь меня, — Бельфегор улыбнулся, глядя в глаза главаря. — Он меня предал. Занзас ухмыльнулся и посмотрел в сторону, словно вспомнив что-то. По его лицу пробежала дрожь то ли внезапной печали, то ли тоски. Однако он быстро переменился и взглянул снова на Бела прежним твердым взглядом: — Как это на него похоже. Теперь ты хочешь отомстить ему? — Да. Я — хороший воин, и я пришел сюда с Луссурией. А хорошие воины же тебе нужны сейчас. К тому же, я, так же как и ты, хочу захватить этот город, наши цели одинаковы. Меня предал родной брат, и я жажду мести, жажду пронзить его сердце и вырвать, жажду отомстить Скуало, превратившему мою жизнь в позор, — Бел пододвинул к себе кубок и отхлебнул вина, закидывая ногу на ногу. На последних словах его голос едва заметно дрогнул. — Ты рассуждаешь как пират, — Занзас усмехнулся. — Скуало говорил мне, что кровь у тебя совсем не голубая, а такая же приторно горькая и соленая, как у нас. Что, как и мы, ты жаждешь убийств и мести с самого детства. До меня также доходили слухи, что ты безумен, — Занзас внимательно взглянул на Бела, который тотчас отвел взгляд, передернувшись. Главарь встал и подошел ближе к юноше, схватил его пальцами за подбородок, заглядывая в его ледяные глаза своими глазами, в которых, казалось, тонула ядовитая, острая, больная ярость. По телу Бельфегора пробежала дрожь, пальцы потянулись к кинжалу, но Занзас так же резко отпустил его. — Означает ли это, что ты безумен и в сражении? Я хочу проверить тебя, — Занзас прошелся по комнате. — Мы захватили в плен одного из главных рыцарей короля, они были приближены еще и к Мартино… Ты сразишься с ним сегодня, и если ты его победишь на моих глазах, я оставлю тебя в нашей армии. — Договорились, — отозвался Бел. — Я готов доказать тебе хоть сейчас свою готовность. — Ладно, — Занзас вернулся обратно в кресло, подливая себе вина, и махнул рукой. — Иди, я передам приказ своим людям. Бельфегор вышел от главаря со странными чувствами, голова неприятно кружилась, а сердце терзало дурное предчувствие. Сможет ли он сразиться с рыцарем Мартино? Навыки Бельфегора были недостаточны хорошо развиты, а потерпеть поражение ему сейчас стоило жизни, если он будет сражаться так же хорошо как Скуало, то смертельных ранений не избежать. Но он встал на этот путь, он выбрал эту дорогу, и пусть его и захлестывала ненависть к себе, ненависть к мечнику, он все равно не осознавал полностью и до конца своего выбора… Мстить Скуало, сражаться против него? Он сожжет полностью все мосты позади себя, и они будут гореть и полыхать, причиняя боль, выдыхая на спину своим отвратительным, удушающим жаром. — Что сказал Занзас? — Луссурия с волнением взглянул на бледное лицо Бела. — Насколько я верно понял, он принимает тебя обратно. Меня же сегодня собирается проверить. Я должен буду сразиться с рыцарем короля… — Ты готов к этому? — Лусс взволнованно приблизился к юноше, но тот скривился, обреченно отталкивая его: — Не трогай меня… Я запутался. Я не знаю на верном ли я пути, — Бел опустил голову, выдыхая и облокачиваясь на холодные мраморные стены коридора. — Ты еще не окреп полностью, ты даже не тренировался много времени, Бел, это безрассудство. Откажись, скажи, что ты переждешь… Бельфегор метнул яростный взгляд на Лусса, резко вскочил и сжал его шею бледными пальцами, безумно рассмеявшись ему в лицо: — Ши-ши-ши… С ума сошел? Это не вопрос, это был приказ. Я справлюсь! Я четвертую этого рыцаря и заставлю ползать в моих ногах. В конце концов, я Бел Безумный, — он выпустил помрачневшего Луссурию из рук, который закашлялся, когда Бел ослабил хватку. — Я потренируюсь с тобой, — хрипло произнес он. — Одним безумством сражение не выиграть… Ровно в полдень Занзас вызвал Бельфегора на сражение. Бел вышел твердой поступью на подобие арены, возле главной площади осаженного города. На шее болтался оберег, подаренный Луссурией, а сам он был облачен в черный плащ, голова была опущена, руки же сжимали, словно с мольбой, рукоять мечта. Луссурия с волнением смотрел на Бельфегора, а его противник, облаченный в доспехи, встал перед ним. С пленниками Занзас обращался плохо, — вся левая часть его лица была залита кровью, но выглядел рыцарь внушительно и уверенно. — Мое имя Массимо, я сын убитого и свергнутого короля Тимотео… - начал он хриплым и злым голосом. - Мартино милостиво позволил мне стать рыцарем при его дворе, но вы убили и его. Пусть я выступаю здесь игрушка, как развлечение, но я порежу тебя на части и отомщу за свою боль. Ты, — Бельфегор Кровавый, будешь убит и задушен моими руками! Смерть все равно ждет каждого из нас, а ты будешь убит сейчас! — зарычал свирепо Массимо и кинулся на Бела, разрезая воздух клинком под довольный вопль пиратов. На минуту перед глазами Бельфегора все помутнело, он даже не успел сориентироваться и едва сумел уклониться в последний момент. Массимо на протяжении многих лет соревновался в силе со Скуало, и кто он, Бел, по сравнению с мечником? Кто он? Сердце защемило, перед глазами все поплыло, — Массимо со всей силы ударил ногой его под дых, Бел зашатался, чувствуя, что сейчас он упадет на песок. Но тотчас же запрокинул голову назад, сглатывая невольно выступившие слезы на глазах, ртом пытаясь поймать воздух… Нет… Не сейчас, он не сдастся! Он выиграет, он силен, и боль внутри него вскипит и обрушится лавиной на Массимо. Словно все страданье вырвалось из Бела, обжигая и прожигая легкие, оно громким воплем вырвалось из исстрадавшейся души, Бел резко развернулся, уклоняясь от удара, и, сделал решительный выпад против Массимо. Занзас, внимательно наблюдающий за ними, одобряюще ухмыльнулся. Удар, выпад, и картинка прошлого перед глазами Бела рушится, разлетаясь на миллионы осколков… Вдребезги. Отдаваясь страшной болью внутри, полосуя шрамом по белой коже… Резкая, острая и страшная боль. Еще удар, захват, и мрак перед глазами сгущается, а зрачки наливаются кровью, он кричит, оглушая самого себя, он вопит во всю глотку, нападая с пробудившимися, рвущимися из него силами. Удар, и брызги алой крови разлетаются перед ним, он тяжело и надсадно дышит, оперившись руками в колени. Внутри боль, оплетающая все это время, словно затихает, а в глазах стоят непрошенные слезы, — они никому не видны. Палящие солнечные лучи обжигают кожу. Удар… Кровь брызгает ему на щеку, а противник хрипит, захлебываясь и тяжело падая на землю. Бел, шатаясь, отступает на два шага назад, смотрит на него, пытаясь отдышаться, а затем… С новой силой, с новой болью рычит и, хрипя, наскакивает на уже поверженного Массимо, вонзая ему меч глубоко в живот и кричит… Его громкий вопль разлетается по округу, а сердце сильно стучит… — Будь ты проклят, — Массимо плюет ему в лицо, а Бел, разъяренный, садится сверху и, занеся, меч, вырывает ему язык. Захрипев, скорчившись и дергаясь, противник затихает, а Каваллини, тяжело и едва дыша, поднимается. Он разгорячен, а слезы против воли стекают по щекам, он устал. Он ободрал себе все руки, но в душе словно зияет странное облегчение, или же пустота… Страшное опустошение. Бельфегор поворачивается к кричащим и с одобрением вопящим пиратам, все перед глазами мутнеет, но он удерживается на ногах и встает, весь залитый чужой и своей кровью. — Теперь ты с нами, Бел Безумный! — Занзас ухмыляется. — Ты показал истинный пыл, истинную злость пирата, — главарь с одобрением посмотрел на пытающегося перевести дух Бельфегора. — Да! — закричали пираты, принимая с радостью Бельфегора Безумного и Луссурию Одноглазого. Бел, усталый, и шатаясь, молча проследовал, разрезая толпу в свою спальню, чтобы отдохнуть и перевести дух. Он был изможден не столько физически, сколько душой, — внутри теперь была пугающая пустота, а сердце все никак не хотело перестать громко и часто биться. Зайдя в комнату, он упал на подушки, закрывая глаза… Ка вживую перед ним еще стояло лицо хрипящего Массимо, а руки еще подрагивали от недавней битвы, — на ладонях лопнуло несколько мозолей. Бельфегор выдохнул, запрокидывая голову назад. Горло резало от надсадных хрипов, а глаза жгло от недавних слез. Вот он и выбрал свой путь, сражаться против Скуало. Сможет ли он потом занести меч над ним? — Бел, у тебя все в порядке? — Лусс вошел в комнату. — Занзас скоро созывает всех вниз для обсуждения дальнейших планов. Бельфегор отвернулся, чувствуя влагу на подушке от невольно скатывающихся снова слез. — Уйди, — зло проговорил он. — Я хочу побыть один, — но Луссурия приблизился к Белу, поставил рядом глиняный кувшин с водой и, намочив в нем ткань, принялся стирать кровь с лица Каваллини. Тот молча перевернулся на спину, не возражая. — Ты поразил Занзаса, — проговорил Лусс. — Он забирает тебя к себе. — Мне плевать… — Бельфегор отвернулся. — Я… — Он сжал грудь рукой. — Я так часто видел смерть, но я не могу привыкнуть к ней… Каждый раз умершие снова тонут в моих глазах, они словно остаются там, отбирают мою душу, — пальцы Бельфегора задрожали. — Я не понимаю, что со мной творится, — хрипло прибавил он. — Ты кричал… Ты кричал, ты вопил от страдания, ты прощался со своей любовью, с самим собой, — Луссурия провел ладонями по челке Бела. — Ты выплескивал свою боль, но она все равно будет мучить тебя. Бельфегор безумно рассмеялся, откидывая голову назад. Неужели, эта проклятая боль больше никогда никуда не денется? — Это так теперь навсегда? — Бел перевел изможденный взгляд на Луссурию. Лусс устало выдохнул. — Да, — он нагнулся над Каваллини. — Но ты силен, ты вынесешь это, Бел. Не позволяй себе жалеть себя, — он провел рукой по щеке Бельфегора, который лишь зажал губу до крови, отворачиваясь к стенам. — Ты — теперь один из нас, ты — пират. — Один из вас? Ты и правда рад вернуться к прошлому? — Бел перехватил руку Луссурии, впиваясь в него вопросительным и жадным взглядом. Луссурия лишь устало усмехнулся. — Пришел я сюда ради Скуало, а остался ради тебя, — только и ответил он. — Ничто больше не даст мне покоя, я буду лишь скитаться в его поисках до тех пор, пока не умру… Или не смогу вернуться к своим учениям, к своим картам. Мы теперь вместе с тобой будем жить с сорванной кожей, разве нет? — Лусс нагнулся к Белу, чтобы коснуться раскрывшихся губ, но Каваллини резко отвернулся, закрываясь. — Не трогай меня только потому, что я напоминаю тебе его… Луссурия снисходительно улыбнулся. — О ком же думал ты вчера, Бел? — Бельфегор отвел глаза в сторону. — Ты ищешь утешения у меня, как и я у тебя… Каваллини устало выдохнул, он поднялся на кровати и, притянув Луссурию к себе, грубо поцеловал, прижимаясь и зажмуривая глаза. Ненависть захлестывала, ненависть сжигала и переполняла… Снова непрошенные слезы скользнули по щеке, а Лусс завалил его под себя, нависая сверху, Бел надсадно и хрипло снова — закричал, выгибаясь от прожигающих ласк, и его вопль разнесся по поместью, царапая и цепляя пустые стены вокруг... — Поздравляю с крещением! — ухмыльнулся Занзас, когда Бельфегор спустился вниз. — Завтра мы отправляемся разыскивать Рассиэля. Наша армия разделится на сухопутную и морскую. И ты, Бел, с Луссурией будешь разыскивать Скуало, ведь мы так и не отомстили ему… Бельфегор скривил губы, отворачиваясь. Ему было невыносимо тошно. — Да, главарь, — только и ответил он, не показывая боли, впившейся в душу острием. — Да, главарь... А боль не яд, — а лишь услада. Пред ночью снова — обнажен, Мое мученье — награда! Тобою сломлен и сражен. До хрипоты пронзает горечь, И кровь струится по щекам, Мне меч оставит прорезь, И сдаст опять — слепым теням… Мой вопль страстный, тяжкий режет Кромсает небо на куски, Сквозь адский этот скрежет, Тебе кричу: «не уходи!»…. Мой крик прорвет пусть душу снова, Не закрывай, прошу, глаза! Любимая моя окова... Взгляни в крови... Ты на меня. Я нелюбим, ты мой, любимый, Я нелюбим перед тобой, И слабым станет воин сильный, Уж с забранной своей душой. Я нелюбим, не ненавидим, И лучше бы среди границ... Тебя бы больше мне не видеть Среди мятежных, юных лиц. Теперь навеки - запятнался, Но не любовью, кровью лишь... Я смерти прежде не боялся, Но вот услышал - злую - тишь.....