В тебя можно влюбиться?

Когда официант, обманом пробравшийся на их благотворительный бал, пытается улизнуть в разгар вечеринки, Гузман не думает даже секунды. Что бы тот ни задумал: потискать Марину, украсть что-то, разрисовать непристойностями винодельню маркизы... нет, Гузман ему не позволит. В подвалах прохладно и сухо, здесь остро пахнет пряностями и вином, и каждый шаг эхом прокатывается по коридору, возвращаясь обратно, троекратно отражаясь от стен. Пацан идет осторожно и тихо. Пацан как будто крадется. Внезапно – низкий, сладострастный стон, от которого вдруг кипятком плеснут от загривка и ниже, от которого вдруг поджимаются пальцы, который кажется... чем-то смутно знакомым. Где-то там, возле бочек с вином. Возможно, официант и Марина? Но вот же он, всего лишь чуть впереди. Замер, как чертов столб соляной, не шелохнется. – Что ты вообще делаешь здесь? – ни звука в ответ, лишь безотрывно смотрит вперед. Туда, где Андер... святые угодники, Андер... вжимает в стену того... брата Нади... Гулкий стон удовольствия... Гузман опустит ресницы. Он слышит влажный звук, с которым встречаются губы, он будто чувствует торопливые, жадные пальцы, что рвут пуговицы и застежки на брюках. Этот едва слышный лязг, когда чужие зубы прихватят колечко на ухе. Андер... выдох протяжный... сиплое: "да-а-а-а" и "еще-е-е-е-е". Андер? Но как же... – Не могу в это поверить, – нет, это не Гузман, это кто-то другой. Это не его внутри рвет когтями, это не его галстук-бабочка душит так, что губы синеют. – Во что ты не можешь поверить? В то, что твой друг-атлет гей? Или в то, что он с мусульманином с окраины? – Он должен был мне сказать... я его лучший друг... Ведь все это время я думал, что... Господи, Андер... – Я тоже думаю об этом, но сейчас давай их лучше оставим. Давай просто уйдем... Шаги в подземельях звучат очень громко. Шаги по ушам бьют набатом, отдаются в затылке и почему-то в груди. Шаги прочь оттуда, где кто-то чужой опускается перед е г о Андером на колени, где Андер хочет еще, где Андер, кажется, без ума, Андер просто... влюблен. – Слушай, это... позволь ему объяснить, почему хранил эту тайну. Боялся, наверное, что не поймешь, отвернешься, а вы ведь друзья. И ты для него много значишь... Эх, пацан, ты такой пиздецки наивный... – Я сам разберусь! А ты, официантик, в это не лезь. – И не думал, – уходит прочь, чуть дернув плечом. Уходит, оставляя один на один с тишиной, что звенит, завывает в голове, в его мыслях. Думаешь, в этом дело? Думаешь, дело в том, что я гомофоб? Блять, это было бы даже смешно, если б сейчас так не хотелось сломать себе руку о стену. Раздробить в пыль костяшки и не чувствовать то, что тупо ноет, растекаясь по ребрам и глубже. "Я хочу видеть тебя. Хочу быть с тобой, целовать тебя. Я хочу закончить то, что мы начали. Хочу любить тебя, и чтобы ты мне позволял... Такой... ты такой..." Звенит в голове. Все слова, которые Андер говорит не ему. Звенит в голове.