В тебя можно влюбиться?

— Я д-думала, что ты любишь меня... Морщится от собственной слабости. Дура. Была уверена каждой клеточкой тела. Что для него — одна лишь она. Во всем этом проклятом, давно продавшемся мире. Его любимая девочка. Его сестра. Его Лу. — Я тоже. Был уверен, что люблю тебя, Лу. Позволил яду проникнуть, впитаться, позволил тебе стать чем-то сильнее меня. Важнее, чем воздух и деньги, чем веселье и клубы. Важнее, чем все, что делает нас с тобою людьми. Важнее совести, Лу. Человечности даже. Ты помнишь, что это такое? Я — нет. Я обо всем из-за тебя забываю. У меня на глазах пелена. Два или три года? Или все наши семнадцать? Мне кажется, я без тебя не дышу. Боги, Лу... я без тебя не умею. — Что изменилось сейчас? Кто для тебя я? Голос ломается, как сухие стебли в твердой ладони. Он ближе и ближе. Меж их губами не наберется и дюйм. Она видит каждую пору на коже. Она опускает ресницы. Скажи... скажи, что я твоя любимая девочка, как и прежде. — Ты — моя сестра. Теперь это все. И сухими губами трогает щеку, стирая соленую капельку влаги. Теперь это все. * Он — дьявол. Лукреция знает точно. Падший ангел, рухнувший в преисподнюю, а после вылезший из темного чрева наружу, чтобы разрушить ее жизнь до конца. — Я думал, что любил тебя, Лу. Но ты... ты лишь сестра для меня. Это все. В его глазах — тонна показного равнодушия. В его глазах, где совсем не осталось души. А, может, ее там не было вовсе. Он стоит перед ней, засунув пальцы за шлевки узких, обтягивающих бедра так пленительно джинсов. Перекатывается с пятки на носок и обратно. Он воняет этой шлюхой Ребеккой, а еще Каэтаной и Поло. Волна тошноты поднимается изнутри, и она делает маленький шаг от него. Осторожно. — Хорошо. Лукреция просто кивает, роняя ладони, потому что... потому что вот он — финал для нее. Последний аккорд. Та самая жирная точка. После того, как отец лишил их наследства и выгнал из дома. Валерио — единственный, кто оставался. Он последним был у нее. "Я люблю тебя", — такие непослушные ноги. "Я люблю тебя", — привкус лимона и крови во рту. "Я люблю тебя", — каблук ломается совершенно некстати. "Сестра. Ты — сестра. Ты — мне сестра. Это все". Он ловит ее, конечно. За миг до позорного падения на пол. До того, как разобьет колени и, быть может, расквасит хорошенький нос, что немедленно превратится в "картошку". — Лукреция. Все хорошо. Разве это — не то, чего ты так долго хотела? Отталкивая меня, выставляя извращенцем и дураком. Хотя первый шаг — его она совершила. И после не было ни единого дня, чтобы не тянулась к нему. Сама себя же лупила по пальцам. Отворачивалась, но возвращалась назад. Из раза в раз, точно танцуя на краю, у обрыва. — Я была не права. Вот и все. Она на самом деле сказала? Кусает губу и до боли жмурит глаза. Сейчас он рассмеется и уйдет к своим девкам. Сейчас... больней во сто крат, чем тогда — за пустым столом перед отцом, изгнавшим их из отчего дома. "И это тоже — твоя... большая вина. Потому что затеял ненужное никому представление, потому что решил наказать. За любовь". Валерио привлекает ее к себе, как сотни раз прежде, опускает ладонь на бедро. Второй путается в тяжелых, аккуратно уложенных прядях. Он так близко. Он дышит. Боже, как хорошо... Лу опускает ресницы. Дрожит, когда ко лбу прижимаются губы. Он шепчет: — Сестренка. Он дрожит вместе с нею, как лист на ветру. — Давай все забудем? — и это она? Ну, да к черту. Если он правда сможет [разрешит] дать им еще один шанс. — Уедем, например, далеко. Или станем кем-то еще. Кем-то, кого мы оба не знаем. Кем-то, кто не будет так противен тебе. Кем-то, кто будет любить тебя искренне, нежно. Кто раскроется и сделает все для тебя. — Не могу [не хочу]. "Не старайся". Он отстраняет ее от себя аккуратно и осторожно. Как хрупкую куклу, что можно неловким движением сломать. Беспомощность с его лица исчезает, ее не было будто. Он снова — язва и балагур. Тот, кто на всех решил наплевать. Кто спит сразу с... а сколько вообще их? Лукреция сбилась со счета. Валерио прячет жгуче-бесстыжий взгляд за черным стеклом. И ухмыляется, гладя бедро под коротенькой юбкой. Напоследок дразня. Пихает руки в карманы, замечая [не]вольную дрожь. Он уходит, насвистывая что-то сквозь зубы. Он уходит. Он ни разу не оглянется назад. Никогда. Совсем никогда?