В тебя можно влюбиться?

Плита под ладонью гладкая и горячая от припекающего с неба, такого яркого солнца. Приторно пахнут [воняют] охапки еще не увядших цветов. Забивают ноздри сладостью, от которой так тошно. Гиацинты, хризантемы и лилии. Лилий так много. Он не думал, что это может быть до такой степени больно. Он не думал, что будет чувствовать что-то, хотя столько раз представлял, как своими руками отправит его к праотцам. Нет, неправильно. В адскую бездну. Туда, где котлы над кострами кипят, и черти радостно скачут вокруг, толкая грешников вилами в бурлящую жижу. Он не думал, что боль будет не меньше, чем от смерти Марины. Сестренки, которую Поло забрал. А после ушел за ней следом. — Я не думал... — Андер вздыхает, рукой касаясь руки. Воздуха не хватает или сил, чтоб закончить. Но Гузману не надо слышать, чтоб знать. В конце концов, они вместе с самого детства. Все трое. Гузман руку его ищет вслепую и сжимает холодные пальцы. Не в силах оторваться от ровных строчек перед глазами. Леопольдо Бенавент Виллада. И годы жизни. Те, что прошли. И больше уже никогда не вернутся. И он не вернется к ним никогда. — Знаю. Я тоже. Не думал. Как всем им было страшно безумно, когда Андер рассказал про острый лейкоз, когда первая химиотерапия не принесла результатов, когда он смирился и приготовился умереть. Когда Гузман сбивал руки о стену, а после на пол сползал, глуша крик своим кулаком. Не в силах смириться. "Андер, я не могу потерять и тебя. Не тебя". Он возвращался в комнату со спокойным, бесстрастным лицом и ложился рядом с ним на кровать. Обнимал со спины, легко целуя между лопаток или пальцами гладя макушку. Просто прижимал к себе ближе без каких-то там слов. Кричал ежесекундно безмолвно: "Я не позволю. Не ты. Ты не оставишь меня". И Поло, явившийся сразу после сообщения в школе. Они сидели прямо так, на траве, и пили текилу из горлышка, передавая друг другу бутылку. Говорили обо всем и ни о чем. Не о Марине и ее смерти, которой Гузман ему не простил. Не простил. И ни один ни разу ни на миг не подумал, что это может коснуться кого-то еще. И настичь, как лавина в горах настигает. Неотвратимо и безнадежно. Без какой-то надежды на жизнь. — Я сказал ему, что прощаю. Успел... — горячие капли падают на их сцепленные руки, и Андер трогает переплетенные пальцы губами. Соль проникает в крошечные трещинки. Щиплет. — Ты знаешь, как сильно он сожалел. Он никогда не хотел, чтобы все случилось именно так. Это нельзя ничем оправдать, только он... Он отдал бы все, чтобы отмотать случившееся назад и исправить. Гузман кулаки сжимает и дышит. Дышит сквозь сжатые зубы. Всхлип раздирает горло и изнутри, словно крючьями, рвет. Это невыносимо. Это больно. И Марина, и Поло. Нелепость и, может быть, сука-судьба. — Знаю. Разве мог бы не знать? Он и сейчас чувствует запах крови лучшего друга, что высыхает у него на руках и стягивает кожу твердой коричневой коркой. Он видит, как жизнь оставляет глаза, что все еще глядят на него с сожалением. И молят. "Когда-нибудь ты сможешь простить?" "Ни-ког-да!" Сейчас они здесь. Лишь вдвоем. Плечом к плечу у могилы их Поло. Лежащего под слоем земли и твердой плитой. — Мне его не хватает. — Мне тоже. И оба знают, что теперь так будет всегда. Что это чувство потери никогда никуда не пройдет, не исчезнет, не развеется однажды поутру, как дым. Просто останется с ними. Как, говорят, продолжает болеть отрезанный палец. Рука и ступня. Месяцы. Годы. Десятилетия. Кажется, это называется "фантомная боль"? — Он любил тебя, — говорит ему Гузман. Опускает голову на плечо. Дышит в шею. Он не спрашивает, конечно, он знает. И разве Андер — тот, кто мог бы ему возразить? — Он любил нас двоих. — Как и ты. — Как и я. "Любил его всю свою жизнь. Вот только тебя, наверное, все же чуточку больше". Скоро солнце склонится к закату, и вечер откуда-то с востока ветром принесет с собою прохладу. Тени от двух фигур станут тоньше и в три раза длинней. Изогнутся. Солнце рухнет за горизонт, погружая все в полумрак. Оставляя двоим только горечь и горе. Пустоту, которую не заполнить ничем. Пока что — никак. "Все будет хорошо". "Ты уверен?" "Не знаю. Потому что еще не привык без него. Потому что еще совсем не умею".