В тебя можно влюбиться?

— Гузман, пора уходить. Андер вглядывается в пустые улицы за окном, на которых уже очень давно не увидишь ни такси, ни прохожих. Лишь какой-то уставший, заебавшийся ветер носит по грязному пустому асфальту обрывки пожелтевших старых газет, разорванные упаковки да охапки высохших, уже подгнивающих листьев. Ненормально-белый утренний свет, пробиваясь сквозь плотные, затянувшие небо тучи, падает на лицо, превращая его в восковую, мертвую маску. — Если ты думаешь, что происходящее что-то меняет... Знать тебя не хочу. И если один из этих... — он мнется. Все еще не нашел в себе сил как-то называть тех страшных, шаркающих ногами по разбитым дорогам чудовищ. Тех, что прежде были людьми. Кто-то — знакомыми, друзьями, родными. Кого-то они, возможно, любили. Когда еще умели любить. Когда чувства не были неуместной помехой в мире, который так быстро скатился концу. — Я помню, Гузман. Если один из т е х, кто снаружи, однажды вцепится в мою глотку, ты и пальцем о палец не ударишь, чтобы помочь. Будешь просто смотреть, как меня разрывают на части. Я помню все, что я сделал. И что ты меня никогда не простишь. Андер расстроенно трет макушку, состриженную буквально под ноль. Лучше уж такая прическа, чем кудри, что постоянно цепляются за отросшие ветки в уже неухоженных парках, мотки ржавой проволоки поверх никому не нужных заборов. Чем кудри, из которых пришлось бы выгребать проворную живность, то засохшие кусочки чьих-то мозгов. Приятного мало. — Ты мог просто рассказать мне всю правду. Тебе я верил больше, чем кому-то. Больше, чем даже себе. — О чем? Что наш лучший друг отдал мертвецам твою сестру для того, чтобы успеть до тебя добраться с лекарством, пока ты не отдал концы? Что перед ним встал выбор, и он его сделал. Не в пользу Марины. Это рассказать? Для чего? Чтобы ты ненавидел его и грыз себя до конца этой ебаной жизни? Себя, его и всех окружающих заодно?! Что это изменит? Марину уже не вернешь. Как, впрочем, и Поло. И всех остальных. Остались лишь мы. Андер срывается на крик, забывая о необходимости быть тише, не привлекать внимание. Не зазывать к ним стада существ, не знающих ни сна, ни отдыха, и вечно жаждущих плоти. Волне возможно, из людей в городе остались только они. Здесь с каждым днем становится хуже. Магазины, склады давно разграблены мародерами, а витрины разбиты. Центральные улицы и все выезды из Мадрида забиты брошенными раскуроченными авто. Один из красивейших городов Европы все больше напоминает гнилой и крошащийся зуб в зловонной пасти чудовища. Смертельную западню. Тупик в лабиринте. Им давно пора уходить туда, где меньше стекла и бетона и больше пространства. Им надо бежать, пока ловушка не захлопнулась, отрезая пути. Им надо пытаться, а Гузман... никак не может смириться. — А если б на его месте был ты? Он глядит на него тяжело, исподлобья. Он сжал кулаки, как будто точно знает ответ и готовиться кинуться в драку. Андер пожимает плечом. Он устал. Мертвое солнце беззвучно ползет из-за серых, устремленных в небо домов, а снаружи все ближе хрипящие стоны и шарканье десятков ног в стоптанных кроссовках и кедах, туфлях с оторванными подошвами, обломанными каблуками, или вообще босиком. — Гузман, не начинай... — Если бы это был ты, а не Поло? Ответь мне, Андер. — Что ты хочешь услышать? Что я оставил бы тебя умирать и любой ценой спас Марину из безнадежной ловушки? Что я оставил бы тебя одного гореть в лихорадке, когда счет пошел на минуты? Тебя. Мы же вместе были с самого детства, придурок. Голос падает до шепота с всхлипом. И нет, он не замечает воды, что бежит по лицу. Это все не имеет никакого значения. Им все равно не пробиться через те ряды мертвецов, что все быстрее окружают их ненадежное пристанище. И счет опять идет на минуты. Кажется, он даже может услышать, как где-то тикает стрелка... Тик-так. — Хочу услышать, что ты попробовал бы ее не бросать. Или хочу разобраться, почему ты молчал, когда Поло открылся тебе. Он был так хорош? Ведь ты и на день не мог от него оторваться. В его голосе проскальзывают нотки отчаяния, и сердце Андера пропускает удар. Что, если?.. Глупости... какие глупости в голову лезут на руинах этого мира. — Дурак, — он хотел бы кричать, но из горла доносится лишь жалкий сип. Умоляющий. Слабый. — Я хотел хоть как-то тебя уберечь. — Почему? — Потому что всю жизнь любил тебя! Боже. Замолкает, ошарашенный словами, что сорвались с его губ. Веснушки на бледной коже Гузмана становятся ярче. Андер помнит, как Марина их любила считать жарким летом на берегу бассейна в их загородном доме... — Пожалуйста, Гузман, пока дом еще не до конца окружен. Уйдем. Доругаться мы позже успеем. Можешь мне даже морду набить, когда уберемся подальше отсюда. Он шепчет. Отчаяние горло дерет. Ужас стучит в голове, потому что время уже не исходе, и мертвые ломятся снизу в парадную дверь, но если спрыгнуть в сад из окна дальней спальни... Ужас, что Гузман сейчас осознает и отшатнется брезгливо. Гузман молча кивает ему головой и закидывает на плечи рюкзак. Гузман таращится так, будто впервые увидел. Сильно сжимает его пальцы рукой. Можно почувствовать, как под кожей пульс бьется. И это как обещание без слов. Становится чуточку легче.