Бренды Ван Ибо или "гэ, смотри"

      Цацки Ван Ибо любил. А крутые цацки ещё больше. Когда-то это были массивные цепи и браслеты — самое то для образа сурового рэпера. Вот только суровый рэпер никак не получался — зефирное прошлое упорно проглядывало и лезло изо всех щелей. Ван Ибо строил из себя ледяного принца и утверждал, что не может в милашество, но равных в эгъё ему не было и не могло быть. Ван Ибо отлично играл в хладнокровие, но рядом с некоторыми людьми, а если точнее, то рядом с одним определённым человеком, ему отшибало всё хладнокровие и пришибало жарокровие, срывало внутреннюю цензуру и плевалось на цензуру внешнюю. Ван Ибо говорил, что он уже перерос юношеский максимализм и больше никакой синьки в волосах и никаких гвоздей в ушах, но мысли о некоторых экспериментах заставляли себя думать. Очень много думать. А ещё просились поделиться с гэгэ и подружиться с его мыслями. Но подходящей возможности не представлялось. Пока вдруг не случилась эта фотосессия.       Бренд, чьи замшелые кофты для хороших бабушек и приличных тётушек Ван Ибо лёгким движением руки превращал в крутые, хоть и странные наряды для крутых и не менее странных парней, решил вдруг удариться в ту самую синьку в волосах, фигурально выражаясь. Ван Ибо мог и совсем не фигурально, но репутацию понимающей и не капризной модели следовало поддерживать. Тем более что гвозди в ушах фантомно заныли и запросились обратно — уж кого-кого, а себя Ван Ибо обманывать не собирался, к экспериментам он всегда неровно дышал, а тут такие интересные кадры могли получиться. И реакция гэ очень интересна. Ух, как интересна. Ван Ибо аж сглотнул от предвкушения и вытер украдкой ту слюну, которую сглотнуть не успел. Эх, сейчас бы другого чего сглотнуть. Он потёр кончик носа костяшкой согнутого пальца, усмехнулся и скользнул по губам, представив на миг. Кожа на губах мягкая, нежная, но не такая как там, как у гэ там, вот вообще ни разу. И сейчас бы дать волю рукам, но реквизит, фотографы, сессия.       Так вот, бренд, с которым он работал, решил показать, что ювелирка-то его подходит не только для хороших богатых тётенек, но и для плохих богатых девочек. Ну и мальчиков тоже. Куда ж без мальчиков-то в таком деле, особенно с такой базой фанбоев как у Ван Ибо? А тот хмыкнул согласно, покивал стилистам, прислушиваясь, позволил нацепить на себя всё, что надо было нацепить, приоткрыл всё, что надо было приоткрыть, а потом встал вот так, и эдак, а ещё вот так, извернулся, изогнулся, запрокинул голову, выставил кадык, взглядом стрельнул, и фотограф, уж на что профессионал, но и тот восторгами едва не захлебнулся, на хрип сорвался и щёлкал-щёлкал, просил ещё вот так показаться и вот так полу рубашки откинуть, чтобы блеснуло то самое — и не явно, а вот так, чтобы фанаты потом с лупой разглядывали, и, разглядев, бежали заказывать именно такое, как на картинке, и кто-нибудь непременно ещё бы и на пирсинг решился и на новую линию ювелирки к нему.       А когда всё закончилось, и нужно было ждать релиза, Ван Ибо начал думать в одном определённом направлении. То есть он и раньше нет-нет, да подумывал об этом, но то времени не было, то… нет, время всё же было основной причиной. Ну потому что одно дело уши проколоть, а другое дело… не уши, да. На тренировках, опять же, хз как с этим управляться, или ему вообще пришлось бы выпасть из тренировок. В общем, когда он только попробовал заикнуться о таком, то менеджер ему так и сказал: «Цацки цацками, образ плохого парня образом, а времени у нас на это нет. И вообще, лет тебе ещё мало, давай потом». Но потом тоже как-то не до того было, а уж когда во время танцевального номера серьга зацепилась за нашивки на костюме, и мочку ожгло болью, он сначала испугался, а чуть погодя порадовался — хорошо, что ухо.       Но вот теперь он сидел в номере у Ху Бина, бро по съёмкам «Легенды о Фей», просматривал присланные на почту снимки, был в шаге от того, чтобы не начать фапать на самого себя и думал, снова думал. Потом психанул и решил: а чего это он один мучается? Пусть гэ тоже пострадает и подумает, да. Взял и отправил самые удачные, на его взгляд, снимки гэ, а потом выдал Ху Бину свою самую непосредственную улыбку и предложил собрать наконец лего.       Сяо Чжань как раз закончил записывать свой кулинарный влог для одного конкретного зрителя, переоделся, вымыл руки, устало вытер их, когда телефон пиликнул входящим. Сяо Чжань напрягся. Сообщение могло быть как от менеджера с последними новостями о затухающей истерии, так от мамы, спрашивающей, как там Орешенька, или же от приятеля по канувшей уже в прошлое дизайн-студии («А вдруг ты передумал?»), но Сяо Чжань чувствовал, что нет, не от них — от него.       А там «гэ, смотри». И снова смерть смертельная. Даже не открыв, Сяо Чжань знал это наверняка. Ну потому что ничего другого ждать не приходилось. Плавали, знаем. И набрать бы сейчас этому чудовищу: «Ты убить меня хочешь?», но для этого сначала открыть надо вичат, где на него как вывалится всё, и Сяо Чжань не то что слова во фразы не соберёт, но и себя не скоро вспомнит. Не открыть тоже нельзя — хочется так, что уже совсем не можется, взмок аж весь, хотя вот только недавно душ принимал, и не жарко вроде, совсем не жарко снаружи, а внутри самое пекло. Но, может, зря это он себе напридумывал? Может, там ничего такого, просто шлем, ещё один шлем в коллекцию к другим тридцати шлемам, и шлемы эти не на полках, как им положено, куда их этот гремлин обычно любовно выставляет, а на кровати, и сам гремлин в окружении шлемов лежит, раскинувшись весь, согнув одну ногу, возложив крупную ладонь на шлем, лежит непременно в шортах и какой-нибудь светлой футболке, задравшейся на животе — до родинки, которую Сяо Чжань столько целовал, но поцеловал бы ещё и ещё, а потом бы поцеловал ту, которая на внутренней поверхности бедра, на этой светлой гладкой коже, и…       Сяо Чжань отвесил себе лёгкую оплеуху, вернулся в себя и тяжко вздохнул. Видеозвонки с диди были, но проблему не решали, а от нехватки физического контакта, кожа к коже, дыхание к дыханию, он уже на стену лез. Фантазии, одна мокрее другой, сводили с ума. Он и забыл, когда столько фантазировал всякого разного — разве что на съёмках «Неукротимого», когда ещё нет, но уже очень даже да, когда разговоров и намёков выше крыши, затрещин и поколачиваний тоже, а того самого ещё нет, потому что о том самом говорить пока страшно — чтобы не спугнуть, а вдруг нет, вдруг это ему только хочется, вдруг это вообще всё кажется, вызвано летним зноем и текстом первоисточника сценария? И какое облегчение наступило потом, когда да, по всем фронтам да. Но как же плохо теперь, когда диди в сотнях километров, и не коснуться, не прижаться, не ощутить.       Он вздохнул снова и решительно снял блокировку с экрана. Нырнул в вичат, загрузил снимки, подышал в потолок, посмотрел. Приблизил, растянул, увеличил. Подышал в потолок снова. Пожалел, что бросил курить. Сейчас бы вот не помешало, прям хорошо бы пошло. Может, всё же?.. Нет, отпустит, точно отпустит. Надо только перетерпеть. Или вздрочнуть. Точно. Зачем терпеть, если можно так вот просто?       Отложил телефон. Сбегал в душ. Управился по-быстрому. Всхлипнул в конце жалобно, рыкнул зло — на себя, на чудовище это, на ситуацию в целом. Сполоснулся, пригладил волосы, улыбнулся себе, подмигнул. Растёр по лицу накапавшую с волос воду. Вытер руки и вернулся на кухню к покинутому телефону.       Так. Вот теперь можно спокойнее. Наверное. Это он погорячился. Определённо погорячился. Какое «спокойно», когда с экрана на него смотрит такой Ван Ибо? И на ухе, на хряще у него блестят две серёжки. Но там проколов нет точно, уж Сяо Чжань знал. Любой фанат знал, а Сяо Чжань по праву считал себя самым большим фанатом Ван Ибо. Особенным фанатом, который знал столько, сколько никто и никогда не узнает.       Увеличил снимок. Подумал. Погладил себя промеж ног. Снова подумал. Каффы. Да. Скорее всего, так оно и есть. Так хорошо смотрятся, органично. А шея, какая шея. И кадык. Сяо Чжань погладил себя, не думая. Опустил взгляд ниже и сжал пах. Так, а это что такое? Это что? Это почему? Рубашка чуть распахнута, а там в тени от ткани виднеется что-то, блестит на уровне соска, на соске блестит — вот так вроде обман зрения, а вроде и не обман. Тоже кафф? Или как? Или всё же проколол и ему не сказал, сюрприз решил сделать? О, Ван Ибо бы смог, в этом Сяо Чжань вообще не сомневался. Вопрос лишь в том, пошёл бы он дальше?       Сяо Чжань судорожно сглотнул и тихонько простонал, проскулил почти. Крутой парень Ван Ибо. Крутой всегда и во всём. Обожающий экстремальные виды спорта, экстремальное всё вообще, бросающий вызов всем и, прежде всего, себе. Неизменный победитель и нагибатор всего и вся, подрыватель слабых сердечек и крепких устоев с этим своим типичным взглядом и типичной ухмылкой «Ну что, выкусили?».       Ван Ибо бы смог. Точно смог. А что, если он уже да, и так готовит почву? Выспрашивает как бы, интересуется, не против ли Сяо Чжань. А Сяо Чжань что? Да! Что Сяо Чжань?       Он задумался. Облизнулся. Во рту стало очень мокро. И не во рту тоже, а ведь совсем недавно, как же так? Стиснул зубы, подышал в потолок. Вспомнил о заныканной пачке сигарет за посудным шкафчиком. Отбросил эту слабую мысль. Он сильный, он справится. Подумал снова. Прихватив телефон, пошёл к компьютеру, забил в поиск. Покраснел, побледнел и опять покраснел. Посмотрел на снимки. На монитор. Попробовал представить. Представлялось очень хорошо. Сказал «ха!» победно, вспомнив размеры своего диди. Всем размерам размеры. И врут всё, что у китайцев маленькие. Диди бы им всем показал, если бы Сяо Чжань позволил, но Сяо Чжань не позволил бы — это всё его и только его, а остальные пусть гифками и снимками довольствуются, высматривают сквозь слои одежды, строят предположения и истекают слюной, хрен им всем.       Снова подышал в потолок, потрогал себя, поёрзал на стуле. Задумался, какой бы именно выбрал его Ван Ибо? Вот такой, с заклёпками по всей длине что-то слишком радикально. Смотрится, конечно, интересно, но насколько функционально? А Принц Альберт… название-то какое… Сяо Чжань хихикнул, Орешек покосилась на него, дёрнула хвостом и утопала в другую комнату. Сяо Чжань хихикнул громче. Поинтересовался в интернете, какое отношение какой-то принц Альберт имеет к этому самому. Присвистнул. Узнал много нового. Решил не заморачиваться на левых монархов и узнать кое-что более важное. Узнал. Вспотел. Пошёл пятнами и за сигаретами. Вернулся, прочитал опять.       «При анальном сексе Принц Альберт, обратный Принц Альберт и ападравья стимулируют простату. Вообще всё очень сильно зависит от углов, наклонов и расположения партнёров, так что здесь простор для проб и экспериментов!»       Простор для проб и экспериментов. Покатал на языке это сочетание звуков. Вдохнул дым, закашлялся с непривычки. Затушил сигарету. Подышал в потолок. Представил. Сполз по стулу, расстегнул ширинку, огладил себя, сжал крепче, прикрыл глаза и увидел Ван Ибо, обнажённого по пояс: он неторопливо вёл рукой по груди, цеплял указательным пальцем сосок с украшением, тянул вниз молнию на джинсах, уверяющих, что нормально всё, без глютена, снимал бы их медленно, не отрывая взгляда от Сяо Чжаня, облизываясь и ухмыляясь нагло, но при этом так многообещающе и призывно, нежно, горячо, что Сяо Чжань упал бы на колени, подполз к Ван Ибо, помог бы ему стянуть чёртовы джинсы, а Ван Ибо помог бы разоблачиться Сяо Чжаню, а потом бы Сяо Чжань смотрел на тот самый, который глютен фри, любовался серебристым шариком на конце, восхищался смелостью и крутостью своего диди, ласкал пальцами, языком, сходил с ума от ощущения металла во рту, стонал сам и заставлял стонать Ван Ибо, упивался рисунком вен на порозовевшей коже, ловил расплывающимся взглядом его шалый взгляд, проходился по всей длине, целовал невесомо и заглатывал тут же, и Ван Ибо потерял бы терпение, дёрнул бы его вверх, прижал к стене и зацеловал бы всего, закусал и зализал, проскользнул бы пальцами к изнывающему, ждущему, и пальцы уже влажные, маслянистые, и так много, обильно — когда только успел приготовиться? Но думать об этом… зачем думать, как вообще думать, когда пальцы, лучшие в мире пальцы танцуют возле, поглаживают, разглаживают, пробираются и входят, тянут, растягивают, нащупывают и сгибаются, надавливают и поглаживают уже внутри, уже там, где так жарко, где такое пекло, что всё пульсирует и вот-вот взорвётся, и дышит при этом в шею громко, сильно, целует позвонки, зарывается носом в волосы, терзает другой рукой губы, шею, спускается ниже, обхватывает истекающий ствол и входит, наконец входит, задевает серёжкой чувствительные стенки, ощущается иначе, совсем иначе — так же полно, плотно, но острее, сильнее. И думал бы сначала, что страшно будет — а ну как порвёт там что-нибудь, но не страшно, ни разу не страшно, да и как может быть страшно, когда сперва испугаться не успеваешь, потому что не до того, а потом так хорошо, что только стонать, выть, кусать себя в кулак, изворачиваться в надежде поймать губами губы, ловить рваные вдохи и выдохи и скулить-скулить-скулить, вколачиваясь в его сжатую руку, когда он вколачивается в него.       Блинк. Телефон пиликнул очередным входящим. Сяо Чжань очнулся, нашёл в себе силы встать и сходить в ванную, помыл руки, вытер их тщательно и только после этого открыл чат.

«гэ, ты там живой?» «ну как тебе, гэ?» «гэ, я тут думаю…»

Сяо Чжань усмехнулся. Набрал сообщение. Отправил.

«Я тоже думаю, Бо-ди. Думал сейчас. Глютен фри»

      Посмотрел на взмыленного себя в зеркало. Улыбнулся коварно и отправил вдогонку к сообщению свой кулинарный влог, записанный для определённого человека.       Ван Ибо уже почти собрал модель и радостно показывал Ху Бину и съёмочной группе, какой он молодец, когда телефон известил о новом сообщении. Ван Ибо скромно улыбнулся, попросил прощения и отошёл в ванную — зачем-то с прозрачными стенами. Вот что за извращенцы делают такие ванные комнаты? Ван Ибо хмыкнул, вспомнил одну из ночей с Сяо Чжанем примерно в таком же номере. Нормально всё, хорошие умные люди делают такие комнаты, честь и хвала им.       Присел на край ванной. Открыл сообщение, послал воздушный поцелуй, нажал на проигрыш видео и чуть не рухнул. Зажал телефон руками, прижал к себе, оглянулся, сделал звук тише, к минимуму почти свёл и залип на своего гэ, который хозяйничал на родной уже кухне в одном розовом фартуке — том самом фартуке.