Бренды Ван Ибо или "гэ, смотри"

      Ван Ибо позирует в розовом оверсайзе как будто с чужого плеча. Таком нежном, таком мягком, что аж зубы вяжет от этой патоки. И шорты ещё эти. Нет, в самих шортах ничего плохого нет, если бы не прикид в целом. Он злится от прилипшего образа Тянь-Тянь, но вежлив с персоналом, вежлив со всеми. Едва слышно, под нос матерится, поправляя сползающие рукава, хочет подтянуть носки, но ему говорят: «Ибо, так не надо. Нужно показать, понимаешь? Покажи, ведь ты умеешь».       О да, Ибо умеет. И ещё как. Он ухмыляется, мысленно желая пройти им всем в пизду. Откидывает голову и делает томный взгляд, обкладывая всех хуями. Расставляет ноги, лишённые-сука-волос-ноги, и привычно закусывает губу, смазанную розовым блеском. Он знает, как выглядит. И понимает для чего это — для того, чтобы выгоднее продать этот образ. Образ, благодаря которому и деньги, и слава, и контракты, и возможность заниматься любимым делом. Ещё немного побыть Тянь-Тянь и можно будет стать почти собой — показать всем острые зубы и когти, показать внутреннего гремлина, который и так иногда прорывается и готов откусить руку по локоть.       И ржать, наблюдая, как искажаются лица от шока, как взрываются жопы и горят они же. О, ради этого можно и прикинуться Тянь-Тянь.       — Отлично, Ибо. Молодец. Можешь рукав ещё ниже оттянуть? Да, хорошо.       «Оттяну и натяну. Всех вас», — думает Ибо и кусает себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы не смеяться (смех у него тоже не вписывается в образ, ни разу). И он почти справляется. Почти. Если не считать тяжёлого, совсем не «сладкого и нежного» взгляда, выдающего с головой. Но и это можно спрятать — прикрыть ресницами.       — Ибо, изобрази томность. Ну же, давай. Самая сладкая конфета, слаще первой любви, — подначивает фотограф.       «Заебали», — старательно думает Ибо, приоткрывает рот, но сдерживается, не выпускает то, что притаилось на кончике острого языка. Он смотрит в объектив, и фотограф восторженно цокает, камера не менее восторженно щёлкает.       А потом, когда фото будут показаны, и все UNIQ будут ржать, скрывая за этим смущение, и Сонджу будет смеяться больше остальных, то и дело, как бы невзначай хлопая Ибо по спине, да так и оставляя руку там же, Ибо будет ржать со всеми — точно так же скрывая смущение. Но при взгляде на уж слишком смущённого Сонджу и на уж слишком развеселившегося Сынёна испытает странное удовлетворение — как уже было не раз, когда вот так же, когда замечал, какой эффект производят его эгъё и прочие милашества на людей.       И ладно бы только на фанатов, но ведь и на тех, кто жил с ним под одной крышей. И это странно. Это приятно — дразнить и наблюдать, заставлять краснеть щеками, теряться голосом и рассудком, быть едва способным выдать возмущённое: «Ван Ибооо, возьми ответственность».       Вот ещё. Ван Ибо будет только смеяться и продолжать совмещать невинное и порочное. Будет делать так, не осознавая, как глубоко это проросло в нём самом, как стало частью его. А потом встретит Сяо Чжаня. И будет действовать по отработанной схеме — смущать, дразнить и сходить с ума от с трудом подавляемых восторгов, когда в ответ будут прилетать не только возмущения, полузадушенные едва сдерживаемым возбуждением, но и подначки и провокации.       «Достойный противник», — облизнётся довольно Ибо, зажмурится и только что не замурчит, когда Сяо Чжань подкрадётся и скажет:       — Эй, Лао Ван!       — Чжань-гэ, — ответит низко Ибо. Сяо Чжань замрёт вспугнутой птицей, а Ибо ухмыльнётся, разматывая длинный рукав ханьфу и мысленно заорёт от радости, когда Сяо Чжань потянется к своему ханьфу. Вот это дело.