я не буду стрелять в тебя по утрам

Это похоже на адский круг. Тяжелая цепь, больно впивающаяся в кожу и сильно натирающая шею. Реки алкоголя, крови и успокоительных, стертые руки от заполнения бесконечных документов, протоколов и направлений. Просторная клетка с шипастыми прутьями: стоило Максиму протянуть ладонь к, казалось бы, найденному выходу, как его снова встречал ещё один укол провала. Больно впиваясь в плоть, сильно толкая назад, снова к тому, с чего он начал. Оставляя с носом. Если бы ему однажды сказали, что Бандитский Петербург, который он смотрел ещё свободным пацаном, разыграется на его глазах, он бы никогда не поверил. Если бы ему сказали, что Владивосток погрязнет в убийствах, разбое и наркотиках, Максим бы плюнул этому человеку в лицо. Но пока об него, смеясь, бандиты вытирают ноги. Он двое суток ночует на работе, поддерживаемый только крепким горьким кофе, который ему таскает Трущёв, потому что у них, опять, полнейшая задница. Потому что из зацепок - полное нихуя, а сверху - ещё один труп. Потому что эта ебанная Кей-Кей ускользает из его рук, как только он настигает её тени. Усмехается, смеётся, глумится, не дает спать и спокойно жить, подставляет голые кости вместо настоящих улик, и Анисимов бросается на каждую как голодный пес. Единственное, о чем думает Максим - это о поимке неуловимой девчонки и об необходимости уехать из родного морского города. Похоронить свою любовь к этим местам вместе с теми, кого он так и не смог спасти. На его плечах - груз из смертей, пока перед глазами - непроглядная темнота. — М-малыш, — хриплый усталый стон в её сладкие влажные губы - его личный спасительный омут после убийственной круговерти на каторжной работе. Карина встречает его в коридоре, одетая лишь в большую безразмерную футболку, с заколотыми резинкой волосами и озорным взглядом, и Максим только тогда понимает, насколько сильно он устал и соскучился. Её маленькая ладонь привычно ложится на его бедро, пальчики проходят по кобуре, надавливая на рукоятку табельного оружия, которое он снимал только у себя дома. Или только рядом с ней. — Я так скучал по тебе, — мажет руками по её запястьям, после притягивая девушку тесно к себе, отчаянно и пламенно отвечая на объятия и поцелуи. Только сильно сминая её губы своими, вжимаясь в её бедра, вдыхая её стоны, Максим мог забыться. И если сначала это был просто расслабляющий, снимающий напряжение секс, то сейчас Анисимов знал точно: он не спит, не ест и не пьет из-за страха о ней. Если с девушкой что-то случится, если эти ублюдки доберутся до неё, то он выйдет с десятого этажа, не раздумывая. Поэтому о девчонке с каре не знает никто. Даже Трущёв. Собирая губами испарину с её лба, опускаясь обнаженной горячей грудью на её, сильно зажмуривая глаза от наслаждения, продолжая, продолжая, продолжая выбивать из неё стоны, крики, грубые слова, позволяя оставлять на своих плечах красные полосы от острых ногтей, он будто выпускал весь груз. На неё, в неё, с ней вместе, хрипя от усталости и любви, от ломоты в мышцах и свинце на веках. Ствол его оружия смотрит в стену, пока Максим прижимает к губам нежные дрожащие пальцы, горячо дыша через открытый рот, не смея оторвать взгляда от пистолета. Вечное напоминание. — Я.. увезу тебя отсюда, как только всё закончится, — тихо. Вместо сна, отдыха, полной отключки. Анисимов ладонь девушки прижимает к небритой щеке, устало и тяжело вздыхая, пока его служебный мобильный не начинает трезвонить премерзкой оглушающей трелью, возвращая его к реальности. — Сука. «Я увезу тебя отсюда, как только всё закончится». Девчонка от глаз серо-голубых не отрывается, как на ладони читая всю томящуюся в них по-детски наивную надежду на осуществление вышеупомянутого плана. Максим, казалось, действительно верил. Вопреки обстоятельствам, собственной беспомощности и следу из трупов, что тянется за ним непрерывно. Максим верил и от этого желудок тугим узлом втягивается в позвоночник, отдаваясь тошнотворным привкусом горечи на корне языка. От невозможности рассмеяться прямо в лицо. Вывалить всю правду, отрезать как на духу, чтобы наблюдать за изменениями на лице мужчины, когда всё осознание уляжется в его мыслях и перевернёт весь грёбаный мир. Потому что жизнь не сказка, а он не в стране чудес. Не бывает счастливого финала там, где все уже по уши погрязли в крови. Но она прикусывает щеку, болезненным уколом отрезвляя сознание. Улыбается ангельски, тёплым шоколадом запутывая в своих сетях сильнее. Пальцами поглаживает небритую щеку, словно верит вместе с ним. И когда звонит телефон. И когда мужчина подрывается с кровати, вновь погружаясь разумом в реальность. Потому что Карина такая: добрая, светлая, островок спокойствия среди сумасшедшей разрухи морского, а может уже и болотного царства. Карина прощает поздние приходы домой, забытые даты праздников, цветы раз в никогда и полнейшее отсутствие интереса во время рассказов о прошедшем дне. Карина словно пелена нормальности и спокойствия, без которой, она знает, комиссар давно бы съехал с катушек. Кристина поначалу её ненавидела всей душой и маску надевала с трудом сдерживая рвотные позывы. И никакая игра того не стоила, но и бросить её уже было невозможно. В конце концов, у каждого героя есть несколько жизней, разве не так? Была Алиса из реального мира и Алиса из Зазеркалья. Заурядная, ничем непримечательная серая мышка и девчонка, раскрашивающая цветы красками и падающая в ямы из-за беготни за животным. Комиссар Анисимов был её личным Белым Кроликом. — Снова? Ладонь ложится на оголённую напряжённую спину, плавным успокаивающим движением скользя вверх-вниз. Кошелева тычется носом ему в лопатку, оставляя едва уловимое касание чуть шершавых, покусанных им же, губ. — Новое убийство? — искреннее удивление с ноткой беспокойства. Достойно Оскара. Тим Гринберг, если ей не изменяет память. Кажется, один из одноклассников полицейского. Кристина ненавидела изучать жертву и недолго держала информацию о них в памяти. Приводить в действие смертный приговор было куда более увлекательно. Разорванная грудина и вырванное четырёхкамерное. Разрезанные уголки рта почти до самых скул, имитирующие широкую нечеловеческую улыбку. Распахнутые в ужасе глаза, ведь до последнего биения сердца бедный несчастный парнишка, просто мечтавший доказать всем что он нечто большее, чем просто привилегированный сынок, видел лица своих истязателей и кричал что было мочи. Безмолвно. С израненной гортанью много не поговоришь. Кажется, Драгни должен был оставить тело у причала. С собственным сердцем в заледеневших руках, безжизненным, с одной-единственной ценностью — маленьким клочком бумажки. «Поймай меня». Тебе нужно всего лишь обернуться. Черный не убиваемый кнопочный телефон, используемый как раз для таких звонков. Максим никогда его не отключал, не делал звук тише и не забывал его дома или на работе, как бывало с личным. И всегда надеялся, искренне, как не присуще тому, кто еженедельно видел изуродованные трупы, что хоть один вечер мелодия не раздастся. Не сейчас, не сегодня, не в её объятиях, не когда он, снова, предпочел сон и еду - девушке. До дрожи, до рвоты, до физического отвращения, которое проявлялось в деревянном теле от нежелания вновь слышать о новой жертве. От мысли, что он снова без сна, без жизни, без часа спокойствия, Максима выворачивало наизнанку. С тяжелым вздохом, с болью в мышцах оперившись на постель, он поднялся, схватив телефон в руки и тут же выпрямляясь в спине и опуская босые ноги на ледяной пол. Не требовалось даже смотреть на экран - там и без того всё понятно. Клавиша продавливается ногтем, и Анисимов судорожно набирает в грудь воздуха, по привычке кидая в сторону левую руку и не находя на тумбочке сигарет. — Если журналюги доберутся сюда, нам пизда, — шелест одежд и суматоха во входящем вызове только подтверждает, что дело - дрянь, Трущёв продолжает болтать не в трубку, и Максим заранее напрягается, заслышав обрывки брошенных его сержантом фраз, — Макс. Мужчина вздрагивает то ли от теплого прикосновения к своей спине, то ли от холодного обращения собственного друга. Нежная ладонь Карины действует волшебно: успокаивающе, и даже несмотря на всё, он расслабляет плечи, накрывая указательным и большими пальцами переносицу, растирая уголки уставших глаз. — Высылаю тебе адрес, давай быстрее, здесь без тебя никак. Коротко. Ясно. Им и не нужно сообщать друг другу, что случилась опять новая жертва. Потому что люди мрут, как мухи. Их убивают хаотично, без каких-либо логических цепочек, без намеков и подсказок. Без надобности, без причины. Просто, блять, так, и Максим уже устал стрелять в воздух холостыми и солью, потому что каждый чертов раз оказывается мимо. Противное липкое предчувствие о том, что в этот раз всё гораздо хуже, накрывает неприятным оцепенением, и гудки сброшенного вызова оглушают своими звуками. — А? — он оглядывается, опуская мобильный к бедру, встречается с кофейным взглядом дурманящих глаз и с досадой усмехается, взъерошивая свои волосы. Карине ничего говорить не нужно — понимает всё лучше, чем некоторые сотрудницы в их отделе. Жаль, что ей совсем не место рядом. С ней бы точно всё пошло в гору. — Жертва, — поправляет мужчина, торопливо подаваясь девушке навстречу, Максим мажет губами в уголок её рта, не сумев поймать полноценный поцелуй, — прости, что опять всё так. Рубашка на грязное тело и ладони, на которых ещё остался её запах, преследовавший Максима призрачным шлейфом сладких духов. Ни минуты на промедление, ни секунды на себя. Чудом не забыв оружие на столе у её кровати, Анисимов сжимал кожаную стенку кобуры, считая метр за метром, который разделял его до очередного кровавого месива, в этот раз опорочившего берег его любимого моря. Таксист высаживает его за квартал до места преступления, и оставшийся путь Анисимов проходит пешком, остервенело и до боли в легких скуривая сигарету из недавно начатой пачки. И лед под ногами его хрустит также, как хрустела бы засохшая кровь на ещё теплой коже, стираемая острыми ногтями. — Где тебя, блять, носит! — возмущается рядом знакомый голос, и следующее, что чувствует Максим - мокрое прикосновение чего-то холодного к опущенной ладони: мерцание мигалок со служебных машин неприятно бьет по уставшим глазам, Трущев с неудовольствием отмечает синяки под глазами своего комиссара. Анисимов треплет по голове спущенного с поводка Пирата, проходя ближе к месту, уже огороженному красно-белой лентой. И это он сорвался даже без душа. — Меня сейчас стошнит, — безжизненно выдыхает Макс, лицезря на каменной плитке распластавшееся тело, мастерски изуродованное больными уродами, которые водят его за нос, — она, блять, чудовище, — выплевывает он, доставая из пачки ещё одну сигарету. В нос бьет дым, а не тяжелый металлический запах крови, вперемешку с солью. Смертью смердит омерзительно, и Максим опускается на корточки рядом с погибшим, с большим вниманием вглядываясь в его искаженное лицо. — Никаких следов, опять, — Сергей кладет Максу на плечо свою ладонь, пока тот криво затягивается сигаретой, обводя взглядом тело погибшего. — А по нему что известно? Где судмед? — Тебе это не понравится, — третий мягкий баритон заставляет подняться на ноги, Максим стряхивает пепел, отойдя к ограничительной ленте, за которой возвышалась мужская фигура, — они оставили кое-что. «Поймай меня». Это настоящее издевательство. Зато Толочкин ржал, как умалишенный, несколько раз шутя о том, что даже преступники заебались ждать, когда Максим начнет действовать. Пока Анисимов сидел напротив детективной доски, усыпанной множеством самых разных фотографий, сделанных на месте преступлений, с заключениями о жертвах и заметках о том, что случалось. — Мы установили личность погибшего, — толкнув с ноги дверь в кабинет Максима, отчеканил Трущев, впуская за собой собаку, — Гринберг Тимофей Дмитриевич. Брошенное им имя больно защекотало где-то на подкорке, сильно надавливая в области сердца. Там, где скрывался Анисимовым страх. Гринберг. Точно. — Макс? Доселе далекое, проявляющееся только в квартире Карины, чувство ужаса охватило его тело. Ему есть, о ком волноваться. И если Кей-кей осмелилась добраться до его людей, то Карина в опасности. — Максим? — Мы знакомы. Я учился с Тимом вместе. Она знает больше, чем мы. — Нет, вот что у тебя за выражение сейчас было? — не унимается Сергей, опуская папку с бумагами Максиму на стол и оставляя на столешнице свои руки. Наклоняясь к Анисимову, он смотрел на мужчину исподлобья, сохраняя серьезное выражение лица. Пират, ударив виляющим хвостом по тумбе, с тихим скулящим вздохом лег на свою подстилку, поджав уши к голове, идеально считывая в интонации людей нотки раздражения, стресса и усталости. — Ты, блять, испугался, Свобода, — продолжает давить Трущёв, изучающим взглядом угольных глаз буравя в Максиме дыру, когда тот устало передергивает плечами и роняет из рук на пол черный маркер, который до этого крутил меж пальцев. — Испугался, — не выдержав напора, выдыхает Максим, отталкиваясь ногой от пола и отворачиваясь на крутящемся кресле от напарника, — мне есть, о ком бояться, Сергей Викторович. — Раньше не было, — острый укол узнаваемой ревности сквозит в голосе сержанта, вызывая у Макса лишь горькую усмешку, которую он упрямо давит в сильно стиснутых губах, почти скрипя зубами. У них - ужасные, но тесные отношения, где один - за другого, болезненно вцепившийся в обжигающий кожу металл. Связанные по пьяни в поисках экспериментов, когда Серёга - раскрытая книга, а Макс - потерянная закладка, перекочевавшая к чужой обложке. Они с трудом и с большими усилиями сожрали потроха всех слухов, строго настрого наказав друг другу не вспоминать о том, что случилось однажды, но тяжелый взгляд Трущева больно ударял по затылку, пока Максим искал слова, чтобы выдать другу то, что не должно было стать явным. Как минимум так скоро. — У меня есть девушка, — равнодушным тоном говорит Макс, замирая внутри от напряжения и неуверенности в том, что ему следует говорить - мерзкий смузи из бьющегося сердца и липкой от пота шеи. — Кто она? — чеканит Трущев, грубо отталкиваясь от рабочего стола Максима и проходя дальше в кресло, — ну, рассказывай, Максим Дмитриевич. — Колесникова Карина Александровна, студентка ДВФУ, блять, ты думаешь, я не проверил её? Ты меня за дурака держишь? — неприятно. Еще это "студентка" больно царапает нёбо, как будто Макс был извращенцем, а не влюбленным мужчиной. Он разворачивается, снова сталкиваясь взглядом со своим другом, но тот отводит его в сторону, вставая со своего места. — Ка-Ка? Кей-Кей? Серьезно? Тебя, блять, только и тянет на всякую хуйню, Макс, — раздраженный тон с грубыми фамильярностями - Анисимов бы выгнал любого другого нахуй, но Сережа - это Серёжа. И ему можно. Даже гнать на Карину. — Я разберусь с ней, конченый, — Пират поднимается с места, собираясь идти за своим хозяином, но Сергей выставляет ладонь, останавливая верного пса, — чтобы ты не боялся. И я тоже. Остаётся только смотреть на напряженную спину сержанта, угадывая очертания его вытатуированных крыльев, которые Макс обводил шершавыми пальцами. — Сколько вы уже мутите? Последний вопрос, выкинутый мужчиной перед тем, как пропасть из кабинета Анисимова на следующие сутки. \\\ — Ты размякла, — наблюдая за девушкой целых тридцать минут, кажущимися для неё бесконечностью, не сдерживается Драгни, сглатывая нервно от встречно брошенного в него укора, спеша сразу же объясниться: — У тебя была сотня возможностей убить этого копа, но ты тянешь. — Это так скучно и мелочно, а я уж точно не такая. — Некоторые начинают шептаться ... ну знаешь, что ты ... привязалась ... Кристина медленно поворачивается в сторону юноши, изогнув вопросительно брови, не понимая даже, что так сильно удивляет её больше — подобная глупость или чрезмерная смелость, зарождавшаяся в их рядах. Раньше они бы и подумать о том, чтобы просто заикнуться о подобном, не посмели бы. Раньше даже просто поднять на неё взгляд казалось бы им хуже смерти. Когда Максим Александрович был с ними и само его присутствие в городе вгоняло ужас в сердца каждого. — Скажи им, — девчонка неспешно поднимается со своего места, обходя Серёжу и останавливаясь у него за спиной. Запуская свои наманикюренные тонкие пальчики в его отросшую шевелюру, мягко поглаживая, мысленно с удовлетворением отмечая, что каждое её касание благоговейной дрожью отзывается в его теле. Некоторые вещи всё же не меняются. — Что за предательство маленьким пташкам отрезают крылья. А усомниться в ней — наивысшее преступление. Их прерывает бесцеремонно ворвавшийся в кабинет Эрик — единственный, кто позволяет себе вольности, отчего прослывший Чеширским котом — неуловимым созданием, с девятью жизнями за пазухой, шныряющий сам по себе. В банде, но одновременно вне её пределов. Прибежит и поможет без лишних слов, но только если сам захочет. Только если позовёт Кристина. Как было с малых лет. — Капец вы их переполошили, тот стажёр просто в ахуе. Даже болтал больше обычного. Кристина выпрямляется и отстраняется от Драгни, заходясь довольной улыбкой. Хлопает в ладоши с ликующим взглядом, ощущая приятно разлитую гордость в грудине. Жаль, реакцию комиссара на месте преступления она не увидела, но он ведь оценил, верно? Вырезанное сердце — это ведь очень романтично. Она действительно постаралась. — То ли ещё будет, — девчонка берёт с колен друга папку с информацией и возвращает внимание Серёже, — ты ведь запомнил? — Саша, двадцать восемь лет, окончил школу МВД три года назад, — послушно перечисляет основные данные его новой роли, — только зачем нам это? Кристина устало вздыхает, на несколько секунд прикрывая глаза. Разжёвывать каждый шаг снова и снова крайне утомительно. Почему никто просто не может делать то, что им велено? Фадеев предупреждал, что держать всё в узде намного сложнее, чем ей казалось. Из года в год он растил её, обучал, готовил к моменту, как вся ответственность за их семью возляжет на её плечи. Ещё маленькой девчонкой она ходила за ним по пятам и впитывала всё словно губка, в надежде однажды заработать гордость в глазах названного отца. Пробраться в самое сердце прогнившего города. Вырвать с корнем те уцелевшие участки благородства и порядочности. Добить то, что уже и так давно сломано. Осталось ведь всего ничего — протянуть руку и ухватиться за власть. Сквозь заросли тех, кто ещё отчаянно пытается бороться с неизбежным. — Твоя цель - Трущёв. Втереться в доверие, перетягивать на себя внимание. Он вечно мешается под ногами. Стань для него другом, братом, сыном. Опорой. Запоминай всё, что происходит у них в отделе. Ты будешь моими глазами и ушами. — Кристина закатывает глаза, осознавая едва заметный укол ревности: вся жизнь комиссара вертелась вокруг нескольких людей, и верный товарищ по службе был одним из них. Она ненавидела делиться своими игрушками. Девчонка проверяет телефон, только ни одного пропущенного звонка или сообщения не обнаруживает. По хорошему, дорогому полицейскому переживать бы и нервничать, что его самый главный ночной кошмар прорывается в личную жизнь. Тянет свои длинные острые когти к знакомым и друзьями. Дышит прямо в спину. Он что, совсем не понимает намёков?! — Ну что ж, — Кошелева возвращается к столу из красного дерева, с выцарапанным сбоку кривым KK - меткой ещё маленькой двенадцатилетней Кристины, которая будто помечала то, что принадлежит ей по праву. Этот стол, это место, эти люди. Подхватывает лежащий у края складной нож, оборачиваясь к друзьям и с невинным видом интересуясь: — Кто хочет завтра пырнуть бедную малышку Карину? Днём, сразу же после занятий в художественном колледже. За углом недалеко находившейся кофейни, в слепом пятне для камер и прохожих. За пять минут до перерыва баристы, который каждую смену выходит покурить, хоть и обещал себе бросить ещё год назад. Паникующего, дрожащими пальцами набирающего номер скорой, после зажимая кровоточащую, пусть и несерьёзную, не подвергающую ни один орган какой-либо опасности, рану. Но достаточно глубокую, чтобы отключиться и прийти в чувство только в больнице. \\\ — Ты говорил, что будешь присматривать за ней! — истерика, проскальзывающая петухами в его голосе, стала неожиданным гостем для комиссара, который уже забыл о том, что значит переживать по-настоящему. До дрожащих, сука, рук, и бьющего огненным потом тела. Звонок от Сергея с новостями о том, что Карина, его, блять, Карина, находится в больнице после совершенного на неё нападения, ударяет нахуй под колени. — Мне приставили какого-то пацана и вызвали в отдел, я и так делаю всё, что в моих силах, идиот. Не пались так сильно, — Трущев - глас трезвого ума, которого у Макса уже не было. Комиссар заканчивает звонок, прерывая друга на полуслове, уже спеша в больницу, в которую направили девушку. — Р-рин, — тихо, слабо улыбаясь, выдыхает Максим, бережно держа в ладонях дрогнувшие тонкие девичьи пальцы. Она бледная. Тонкая. Очаровательно чистая в ореоле этих больно белоснежных простыней. Страшная картина, сильно отдающая металлом на кончике языка. Белый халат слетает с его плеч, накинутый сверху, и Анисимов вынужден согнуться к полу, чтобы поднять его. На прикроватной тумбочке - три белые розы и авоська с парой красных яблок, детским ягодным морсом и бутылка с водой. — Солнышко, — сложив халат на свои колени, мужчина поднимает взгляд на девушку, — как ты? Забрать её. Отсюда. Сейчас же, а не вечером, как посоветовал врач. Или оставить, приставив охрану. Под присмотром. До неё ведь доберутся, стоит ему отвернуться.