Юра, стань моей девушкой!

*** Двое парней вполне эпично ворвались в своё временное жилище. Ну, по крайней мере, звук был слышен на весь подъезд. — Чёрт, Бека! Иди пока в спальню, я сейчас! Вполне романтичная фраза для этого момента. Когда страсть захлёстывает прямо с порога. Да что там, прямо с того самого момента, как они покинули фамильный особняк Алтынов. Тогда гормоны начали буйствовать хлеще некуда, заставляя кровь кипеть и ударять в мозг, едва ли не до головной боли. До дрожи во всём теле, чувствующем продвижение нейронов внутри. — Мхм… — Сейчас Бека, подожди я только достану… Блин, возьми лёд! Или холодной водой ополосни! Юра мчался, одновременно исследуя новую обстановку и распаковывая чемоданы. Правда сие действие «распаковкой» нельзя было назвать, ибо вещи, которые были сложены обыкновенным тканевым шариком — видно, что Руслан даже не заботился о том, что именно складывал и как — просто вываливались из чемоданов, перебираясь и откидываясь рваными движениями длинных, трясущихся пальцев Плисецкого. Да блять! Возьми себя в руки, тряпка! По твоей вине это произошло! — Юр, успокойся! Это просто пощёчина. — От отцовского кулака… — уже вошедший в спальню с наспех собранной аптечкой, Юра аккуратно присел перед сидящим на мягкой, пахнущей лавандовым кондиционером, кровати Отабеком. Макнув еле найденный ватный диск в перекись, блондин аккуратно стал прикладывать холодную, больно щиплющую жидкость на слегка опухшую, с кровоподтёком скулу казаха, заставляя слегка непропорциональное, но для Юры по прежнему красивое лицо, ещё сильнее перекоситься. Казалось, боль с каждым дёрганьем, с каждым зажмуриванием передавалась и самому Плисецкому, ибо тот действительно чувствовал, как его мышцы лица двигались подобно зеркальному отражению за выражениями Беки. И что тут говорить? Тигр злился, тигр расстроился, тигр переживает… Эмоции напоминали стадии увядания цветка — в случае Юры — тюльпана. Смелость, храбрость — те качества, которые так восхвалял в нём его герой, просто в один момент, в одно мгновение, пропали из его тела, оставляя после себя лишь увядшие лепестки страха, стыда и презрения. Чёрт, он даже в глаза не может ему посмотреть, хотя их лица находятся так близко! Приходится втянуть голову в плечи, закрывая лицо длинными прядями, что так и оставались нетронутыми расчёской со вчерашнего вечера. Да и в принципе то, как эти двое выглядели и пахли — это не считая «ранения» — после дня без ванны, а также ночёвкой в конюшне и принятия родов. Остаётся загадкой, как им ещё носы не свело после своих «ароматов». — Юра, я могу… — Заткнись и сиди молча, пока я хоть что-то могу сделать самостоятельно. И вот опять! Опять он злится… Хотя наоборот, должен быть в какой-то степени благодарным, что его не ранили, хотя и собирались. *** Когда они всей своей радостно смеющейся оравой — совершенно от счастья позабывшей о случившемся накануне — ворвались с шумом в слишком тихий, мрачный дом — занавески во всех комнатах были закрыты, не пропуская нещадно жарившее для такого времени солнца — то их взору предстала пара порядком тяжёлых чемоданов Отабека, поверх которых находилась спортивная тигриная сумка Плисецкого. Вещи освещались лишь полоской света, исходившей от двери, в которой шокированно замерли блудники, смотря на хозяина дома, одетого в тот же костюм, что и вчера, с усталым, осунутым от недосыпа лицом. А возможно и от выпитого ночью виски, припрятанного в тайнике от Марии, что категорически была против любого алкоголя, кроме утончённого вина. — Все вещи, как твои, так и его я выскреб из комнаты. Чтобы больше и духу вашего здесь не было… — было видно, как вчерашнее событие знатно потрепало его нервы. Даже сказал всё это не крича. Лишь вселенская усталость слышалась в родительском голосе. Бывшем родительском голосе. Каждый звук, каждая тень теперь уже бывшего дома стали кистью художника-реалиста, что мрачными красками зарисовал тот романтизированный образ домашнего очага, к которому так отчаянно звало сердце казаха, когда тот был далеко от родины. А сейчас же ему приходится собственноручно выталкивать чемоданы, ощущая слишком сильную боль в груди, сравнимую с откалыванием куска сердца, беспощадными когтистыми лапами и слишком молниеносный поток мыслей, что хоть как-то пытается донести правильность его поступка. Это ведь для их с Юрой счастья. Для того, чтобы он мог быть вместе с дорогим, и бесспорно, любимым человеком. — Сынок, подожди, — уже сложивший чемоданы в багажник казах обернулся от прикосновения матери к напряжённому плечу. В ладонь родные, подрагивающие руки вложили связку из двух ключей: электронного — судя по всему от домофона — и обычный небольшой. Бека с недоумением посмотрел на Марию. — Это ключи от квартиры, в которой я раньше жила, в студенческие годы. Сейчас я сдаю её в аренду, но теперешняя хозяйка уехала на несколько месяцев за границу и поэтому перекантуетесь там. И Бека, только попробуй мне сейчас хоть что-то возразить! — только успел раскрыть рот. — Тратить деньги на отель тебе и Юре я не дам. Учитывая то, что сейчас это единственное, что я могу сделать для вашего блага. — Мама… — объятия выглядели так, словно они опять расстаются на полгода, если не больше. Мария уже рыдает, а от прежней радости не осталось и следа. Отабек и сам на грани. Конечно, кому захочется, пускай и не специально, а доводить мать до слёз? Бережно поглаживает, прикрыв глаза, носом прижимаясь к макушке, как и она к нему когда-то в детстве, чтобы успокоился, вдыхая тот несравнимый запах домашнего очага. — Прости… — За любовь никогда не извиняйся! Береги Юру и он тебя тоже сбережёт. Люби и будь любимым… Я с Тамарой и Сашей будем с нетерпением ждать соревнований! Там и увидимся… Юра, что наблюдал за этой сценой, до побеления сжал кулаки, отчего те невольно подрагивали. Хотелось сделать хоть что-то. Накричать там, ударить. Только бы отомстить и хоть как-то заставить бесчувственного человека, что сейчас проходил возле него, почувствовать всю ту боль, что сейчас чувствует Мария с Бекой. Конечно, устраивать очередной скандал с самого утра — не шибко хорошая затея. Вот только бурлившая в русской крови злость с этим была не согласна. Особенно, когда аура презрения и ненависти стала распространяться на всех вокруг, направляясь ни на кого другого, а именно на собственного сына. Мысли в белобрысой голове не давали никакой поддержки. Будто бы он хотел влюбиться в парня… Будто просил об этом… — Знаете, я всегда «по-белому» завидовал Беке, когда он рассказывал мне о своей семье, — всё же не смог себя сдержать Юра, пересекаясь взглядом с бездушными глазами напротив. Немного больно было признавать, что Бека получил цвет глаз и форму от этого монстра. Как-никак, а глаза — «зеркало души», но души сына и отца в этом случае очень сильно отличались друг от друга. Поэтому, Судьба, не слишком удачные человеческие глаза ты выбрала Отабеку. Кстати, тот будто почувствовал неладное, обернулся как раз в тот момент, когда Юра заговорил. — О прекрасной любящей матери, заботливой и смешной старшей сестре. А также о чрезвычайно строгом, но при этом справедливом отце. Он всегда говорил про каждого из вас с неприкрытой любовью. Я порой даже ревновать начинал, когда он рассказывал про очередную выходку сестры и улыбался так, как улыбался мне. Вы для него всё… — подошедшие Тамара и Саша слушали и девушка ощутила небольшой румянец на щеках, ведь по такому же покрасневшему лицу Отабека и по выражению Юры можно было сказать, что второй и не думал приукрашивать сказаное. — Вы правы  — я сирота. Моей единственной семьёй всегда был дедушка. Отец бросил меня и мою мать спустя четыре года после моего рождения, оставив огромную рану на её сердце, а также немалый долг, который взялся от его тайных карточных посиделок с рюмкой водки. Нам было тяжело… Юра не понимал, зачем начал говорить то, что так упорно хранил внутри. Может пытался заставить хоть какую-то совесть Руслана вылезти наружу и передумать. Не давать изгнания из прайда хотя бы Беке. Тот, кстати, хотел что-то вставить, ведь понимал. Знал эту историю. Чуть ли не самому первому выплеснули. Тогда всю ночь его футболка впитывала горькие слёзы и крики Плисецкого, пока тело так отчаянно прижавшееся к теплым тискам казаха дрожало и билось в конвульсиях. — Маме приходилось пахать чуть ли не на трёх работах, чтобы мы могли жить. Отдавая больше половины заработанного, нам едва хватало на оплату квартиры, притом что деда также работал и помогал дочери не покладая рук. Плюс, я был тем ещё «грузом». Один садик чего только стоил, ведь мама хотела, чтобы я учился и развивался с остальными детьми. Заводил друзей. Она была для меня примером самопожертвования и неиссякаемой любви. Как и дедушка. Хотелось бы мне сказать, что я считаю его отцом, но нет. Для меня отец — слово. Просто слово, которое не значит абсолютно ничто. — Почему ты ещё здесь? — Знаете, почему я так считаю? Его долги, это не единственное, что заставляет меня так думать, — Юра никогда, никогда не хотел говорить о своём прошлом. Никогда не стремился к тому, чтобы его жалели. Он не хотел видеть в глазах окружающих эти чувства! — Он явился к нам спустя год отсутствия. В хлам и именно тогда, когда мама была дома одна… Мы с дедушкой пришли слишком поздно… — голос дрогнул. Глаза опять стали мокрыми от набежавших слёз, но Юра вовремя смог их стереть, перед этим уловив чей-то всхлип. Только подняв голову, он смог заметить, как по щекам Марии и Тамары катятся ручейки. — Её еле откачали… Это было чудом, что с нас не взяли никакую плату. Она пролежала в больнице довольно долго… Диагнозов было куча: начиная от сломанных костей, заканчивая чуть ли не анорексией. С того момента, я был в больнице больше, чем дома. Да и то, деда продал квартиру сразу же, как всё произошло и мы решили после выписки вернуться в деревню, — глубокий вдох, только бы успокоиться, только бы не дать появившимся в голове воспоминаниям забрать его эмоциональный контроль. — Вернулись домой лишь двое. Мы слишком поздно поняли, что мама была беременна и что та попытка изнасилования была не первой… — Юра, не нужно… — не каждый специально обученный психолог мог выдержать такую историю, тем более, когда в голову придёт осознание, в каком именно возрасте ребёнок пережил подобный ужас. Бека хотел обнять, дать тому вновь выплакаться, перебирать волосы, шептать всякие глупости, только бы не видеть эту боль в изумрудных глазах. Только бы не видеть как трясущиеся пальцы сжимаются в кулаки и ногтями впиваются в кожу. — Это был не он. Но по его вине это произошло. Из-за того самого грёбаного долга! Тварь, которой тот задолжал, решил взять оставшееся иным путём… — послышалось шокированное «Боже» Тамары. — После он действительно отстал. Мама, была на четвёртом месяце, когда мы обо всём узнали от врачей. Девочку… — не дрожать. Не дрожать, Плисецкий! — Её спасти не удалось, как и маму… — Зачем ты мне это говоришь? — это был первый вопрос, который Руслан задал абсолютно нормальным тоном. Без издёвки, без сарказма. Действительно потому, что хотел узнать. — Я не изменю своего мнения. — Юра даже не моргнул. — Я до сих пор в кошмарах вижу виноватый взгляд матери и убитое состояние дедушки на её похоронах, около больничной койки. Я лишился мамы, которая любила меня больше всего на свете, лишился ещё не рождённой сестры, в то время как мой дедушка потерял единственную дочь и внучку. — Юра и сам не заметил, как во время рассказа опустил взгляд и стал буравить им свои босые ноги. Туфли-то он давно где-то посеял. Возможно из-за защитного рефлекса? Не хотел, чтобы в случае чего видели слёзы? Хотя, судя по всхлипам, то плакала не только женская часть. Даже Сашка, и тот стал дышать слишком глубоко. — Спустя десять лет, я наконец-то смог обрести тех, для кого я стал другом, братом, любимым, сыном. Даже чужие люди считают меня не пустым местом и просто дорогим человеком, в то время как вы свою родную плоть и кровь готовы заживо «похоронить» из-за ориентации… — Уйдите прочь оба из этого дома! — Я всегда думал, как Отабеку повезло! — повысили вы голос, я сделаю также. — Что это, так замечательно расти в большой семье, где тебя утешат, где тебя поймут. Да просто где ты сможешь отведать вкусную еду, приготовленную твоей матерью и понежиться в её руках. Где сможешь смеяться и играть со своей сестрой, дурачиться, пакостничать, а потом прикрывать друг друга и вместе нести «наказание» в виде не позволения сладкого. Где для тебя главным примером стойкости, мужественности, защиты, храбрости… Где будет тот, на кого ты станешь равняться. Отец… — Умолкни… — Не затыкай рот тому, кто хочет тебе хоть немного помочь понять собственного ребёнка! — уже даже Бека не выдержал. Просто хотелось реально уехать. Подальше от всего… — Что ты сказал, щенок?! — Руслан, Отабек, Юра! Хватит, пожалуйста! — с мольбой воскликнула Мария. — Я вам говорю вот что! — ой, понесло. Опять пустился русский дух в пляс. Опять Юрец не может держать свой язык за зубами. Так ещё и Беку раззадорил. — Лучше уже реально никогда не понимать, что такое расти рядом с папой, чем всю жизнь выполнять приказы бессердечного диктатора!!! *** Собственно после последней фразы и развязалась драка. А теперь Юре приходиться разбираться с последствиями. Отабеку, как и ему, путь в особняк Алтынов теперь можно будет проложить только подтверждением казахской гетеросексуальности, или же заключив сделку с дьяволом, дабы тот вправил старшему мозги. Мария, Тамара и также пострадавший в схватке Саша зла на них не держат, хотя и тянули обоих чуть ли не за волосы и шкирку в сторону транспорта. Но, в принципе, их действия были оправданными. Главной задачей было расцепить, с чем те успешно справились. Правда, с тем состоянием, что было у казаха, садиться за руль ему было противопоказано. Поэтому Юре пришло взять это дело в свои руки и — УПАСИ БОЖЕ! — не вспоминать, как он гонял по трассе в ГТА. Хорошо, что дорога большую часть была без препятствий — не считая ям — а когда близилось всё дело к городу, то Отабек уже сам сел за руль. В квартире по прежнему стояла тишина. И она давила. Даже сейчас, когда они действительно одни, опять это чувство вины, стыда, злости. И опять из-за него, Юры! Почему не смог дать отпор, а тупо прирос к месту, не в силах даже увернуться? И главное, почему из-за него постоянно страдает именно Отабек? — Юра… — опущенный подбородок подняли и стали вновь вглядываться в глухую, глубоко запечатаную боль в зелёной радужке. — Прости, что опять задел за живое. Я не хотел, чтобы эта тема вновь тебя тревожила. — Ты не виноват, — вздохнул блондин, прижимаясь щекой к грубой ладони. Вот почему нельзя, чтобы все люди были такими, как котики? Это ведь здорово! Вот ты злишься или расстроен и тут БАЦ! И уже обмякаешь от поглаживаний и становишься чуть ли не воплощением спокойствия. — Просто, я думал, что если он поймёт, как на самом деле важна семья, то… Руки сомкнулись вокруг талии, притягивая, поглаживая, заползая под грязную, потную одежду, имеющую такой же не шибко приятный запах, словно после целого тренировочного дня ещё умудрились и в сауну забежать и не помыться. Видно это и называеться любить абсолютно в любом виде, плевав на что-то «вонючее» и грязное. Волосы ведь тоже, мало того, что совсем спутались, так ещё и сохранили в себе немного соломы. — Знаешь, чего сейчас мне хочется? — прошептал куда-то в макушку Отабек. — Душ? — Определённо. — Тогда иди, а я как раз поищу полотенца и сменную одежду.