Последняя тень

Испытаний на выносливость и жизнеспособность за следующие несколько недель было вагон и маленькая тележка. Хотя, наверное, испытаниями они являлись только формально - сложно уже никому не было, даже, пожалуй, наоборот, все азартно втягивались в полную опасностей жизнь "таронью", в жизнь могучего воина и умелого охотника. Удивительно (внутренний голос так и вовсе некоторое время пребывал, прямо сказать, в шоке, что неимоверно тешило трикстера), но в племя Оматикайя его всё-таки приняли - наверное, сочли, что все его подвиги перекрывают внешние различия, и что в охотники он - пусть относительно на'ви и маленький, да к тому же без косы, но зато приручивший икрана, - вполне годится. А вообще, да, в этой сплошной бочке мёда присутствовал дёготь - светлой ритуальной краски, которой разрисовывали посвящённых, на нём, белом человеке, видно не было совершенно.

***

Как "таронью", ему уже было разрешено самовольно покидать Дом и разгуливать, в общем-то, где заблагорассудится. Нейтири, прямо скажем, не очень-то одобряла - мелкий, слабый, быстро неприятности найдёт, - но таковы правила, и учеником Локи по прошествии церемонии быть уже перестал. С Хауса'ти отношения стали относительно гладкие, но икран всё ещё не очень-то всерьёз воспринимал хозяина. Скорее, не как хозяина - наездника. Локи это не сказать, что было по нраву, но пока - вполне устраивало.

***

По меркам Пандоры сейчас совсем раннее утро, а у трикстера сна ни в одном глазу. Такое с ним, в общем-то, здесь довольно часто случается, и, поворочавшись с вечеру какое-то время, Локи быстро понял, что дело - дрянь, и до утра у него уснуть вряд ли получится. Но, в силу природного своего упрямства, он тщился уснуть вплоть до самого "сейчас", и только теперь, перед самым рассветом, решил плюнуть на это бесполезное дело и пойти прогуляться. Рискуя попасться и схлопотать чего-то неприятного, он вылез из скрипучего гамака и, усевшись на выгнутой дугой ветке, к которой крепились все гамаки, затих. Вроде как, никого не потревожил; взгляд его метнулся в сторону Нейтири - она всё так же спала: ровно дышала и, насколько Локи мог разглядеть в темноте, не высказывала никаких признаков пробуждения. Привычно игнорируя вещания внутреннего голоса о том, что, мол, никаких уроков он не усваивает и единоразовое покушение на его божественный зад - да, ещё тогда, танатором, - совершенно не повлияло на его чувство самосохранения ("если такое у тебя вообще есть, вот что!.."), да и в целом, что он небрежный просто до безобразия, - в общем, благополучно игнорируя все эти праведно гневные вопли, он медленно пополз по бревну, и мох, которым оно было укрыто, поглощал шум его движений. Стараясь как можно тише взбираться по древесной винтовой лестнице, он влез на широкую - ни в какое сравнение с этим бревном, с которого у него постоянно соскальзывают ноги и руки, потому что узкое до невозможности, как они вообще все умудряются с него не падать, - ветку дерева-Дома, в той части кроны, где на'ви держат своих икранов. Листья вокруг него шуршали и потрескивали, содрогаясь от мощного сопения десятков - а, может, и сотен, - крылатых тварей. Локи отработанным жестом поднёс пальцы ко рту и переливчато свистнул; на самом деле, аборигены издают что-то вроде птичьей трели, когда подзывают икранов, но у него с этим как-то не сложилось - то ли происхождение асгардское сказывалось, то ли ещё чего, - в общем, другой способ искать пришлось. Способ-то нашли, но Хауса'ти он слишком понравился - да эта тварь теперь сутками свистеть готова, стоило ей познать новый способ изматывать своему наезднику нервы. Трикстеру вдруг страшно захотелось выпустить себе, как говорят в Мидгарде, пулю в висок или броситься вниз с этой ветви (ах, да, ты же не разобьёшься, потому что низкая гравитация и плотность атмосферы, йотун бы их подрал), когда, громко хлопая крыльями и издавая скрипяще-взвизгивающие звуки, от которых только уши хотелось закрыть, чтоб не слышать, под аккомпанемент лопотящей листвы и недовольного гомона других разбуженных икранов, эта барышня приземлилась почти что ему на голову и стала с громким треском скрести когтями кору; и это-то всё при том, что хотелось всего лишь тихонечко слинять отсюда, развеяться, что ли, но теперь уж, конечно, хрен ты улетишь отсюда незамеченным. Он решил так: если уже хочется смотаться отсюда, то делать это надо сейчас, - и запрыгнул на шею икрану, рукой обмотал правый ус и мысленно скомандовал: "Лети". Хауса'ти выгнула шею, недовольно всхрапнула и камнем сорвалась вниз. Сначала она едва ли не до самой земли стрелой летела, прижав кожистые крылья к телу - Локи дышать нечем, воздух ледяным потоком обрушивается на него, сбиваясь в снежный ком где-то в гортани, и ни протолкнуть, ни выплюнуть его. Когда до земли уже не так далеко, она распахивает крылья, и сердце трикстера пропускает удар, а потом начинает в бешеном темпе биться снова, и Локи кажется, что ему надо заново учиться дышать. Когда, наконец, более-менее успокаивается дыхание, он облизывает пересохшие, обветрившиеся губы, выравнивает полёт и выпрямляется сам. Потом, совсем осмелев, высвобождает левую руку и запускает всей пятернёй в спутанные угольно-чёрные волосы. Ему не удобно удерживать себя одной рукой - потоком воздуха сносит назад и в сторону, - и он почти сразу же хватается за свободный ус, обвивает вокруг руку и вцепляется пальцами. Икран под ним вроде как сдавленно крякает и мотает головой - смеётся, наверное, думает трикстер, и губы его сжимаются в тонкую полоску. Здесь, наверху, на порядок холоднее, и Локи периодически вздрагивает на резком ветру; оголённые участки рук покрылись гусиной кожей, и мужчина стискивает окоченевшими пальцами скользкие икраньи усы, стараясь теснее прижаться к телу животного. Надеется, что будет хоть немного теплее. Чуть вытягивая шею вбок, он заинтересованно смотрит вниз: под ними до самого горизонта простирается бирюзовое полотно леса, и оно, тоже будто замерзая, старается плотнее закутаться в жиденький утренний туман. А небо над лесом - сизо-лавандовое, с тёплой розовой кромкой у горизонта: там пылает рассвет. Воздух наверху невыносимо свежий, морозный, колючий. Локи медленно правит полёт ниже, к земле. Вот уже можно разглядеть отдельные деревья, поляны, овраги; видно ползущие по ним длинные холодно-лиловые тени и отражающееся в листьях золото восходящего светила - и трикстера настолько завораживает эта красота, что он едва не валится с шеи Хауса'ти, удерживаясь только потому, что попросту не может разжать пальцев. Она каждый раз запрокидывает назад голову, точно лошадь, которой неудобны её удилища, ревёт во всю свою драконью глотку, и в рёве этом Локи каждый раз угадывает осуждающие нотки. Удовлетворённо разглядывая пейзажи под собой, мужчина обращает внимание на средних размеров поляну, засаженную священными ивами. Расстояние до поляны этой, прямо скажем, приличное, но это ничто в сравнении с тем интересом, что она вызывает у трикстера. Он живёт среди Оматикайя достаточно долго, чтобы знать, что ивы эти - священные, и что просто так по пандорианским лесам они не растут. Нет, ну, то есть, растут, конечно, но едва ли на'ви оставили бы это без внимания. Обязательно ведь организуют какой-нибудь монастырь или место поклонений Эйве - они же без этого никуда, у них вся жизнь на этом держится. Икран грузно сел на ближайшую ветку, и Локи с усилием отцепил пальцы от "уса". Дул на них паром, несколько раз сжимал в кулак и разжимал обратно, тёр ладони друг о друга - всё в жалких попытках согреть. Согреть-то, впрочем, не согрел, но в подушечках пальцев начало неприятно покалывать. Приловчившись, Локи соскользнул с Хауса'ти и спрыгнул на землю - было не так уж высоко, да и нажитые навыки брали своё, так что посадка прошла более чем удачно. Икран озадаченно курлыкнул где-то за спиной и, судя по звукам, тоже решил спуститься. Локи сделал несколько осторожных шагов, словно чувствуя себя не в своей тарелке. На каждом шагу что-то хрустит под ногами, но воздух словно поглощает все лишние звуки. Здесь очень тихо. Локи ступает по крупным, рельефным ивовым корням, раздвигая руками светящиеся лианы, щурится от их неестественно яркого белого света, который жжёт глаза. В центре кольца из ив обнаруживается заботливо расчищенная насыпь; она поросла приземистым, хрупким на вид растением с мелкими полупрозрачными шариками вместо цветков - оно плотным ковром стелется по земле, и мужчина понимает, что как раз шарики эти хрустят у него под сапогами. В каждом из шариков трепещет маленький клочок холодного белого света. Локи аккуратно сорвал один шарик и случайно лопнул его - по пальцам будто мазнула крыльями бабочка, настолько невесомое и гладкое было прикосновение, - а клочок света затерялся меж покачивающегося моря лиан. "Ночью это, наверное, сумасшедшее зрелище", - будто с тихим благоговением шуршит внутренний голос, и Локи не в силах не согласиться. Здесь пахнет чем-то тонким и невесомым, и мужчине кажется, что это запах земной и асгардской хвои (но на самом деле это всего лишь какая-то обыкновенная пандорианская дрянь, а ты просто снова фантазируешь и снова, йотун тебя дери, об этом вспоминаешь, одёргивает и отчитывает он мысленно сам себя). Здесь царит атмосфера какого-то странного волшебства - оно словно бы наполняет изнутри, эйфория от него затуманивает взгляд и покалывает в кончиках пальцев, и Локи это до неимоверности нравится. В какой-то момент он смутно понимает, что все эти ощущения перестают быть эфемерными, что стирается перед глазами реальность и голова кругом идёт. Он, шатаясь, словно пьяный, хватается руками за лианы и морщится от яркого, будто стерильного света; внутри всё скручивает узлом. Эйфории как не бывало - только противно горчит во рту и плывёт перед глазами. "М-да, после такой-то магической голодовки тебя как кувалдой приложило, - хмыкают за черепной коробкой, а Локи, если бы смог, непременно выразил бы желание приложить кувалдой кого-то очень назойливого. - Нельзя за раз столько энергии жрать - тебе не то что хреново - вот как сейчас - может стать, а и куда хуже." Но трикстеру до него особого-то дела нет. Силясь угомонить боль, он прижимает руки к голове и зажмуривается так крепко, что аж до скачущих звезд. Способность трезво мыслить постепенно начинает возвращаться, когда в щеку врезается холодный колючий корень. Около самого уха короткой очередью лопаются несколько разных шариков. Сквозь темноту под веками проплывают вереницей алые и лиловые пятна. Локи, наконец, начинает осознавать себя в реальном мире и разлепляет глаза. Дышать становится легче, и он с наслаждением вдыхает полную грудь воздуха. Его больше не тошнит от пряного хвойного запаха. Более-менее придя в себя и пытаясь понять, что это было, мужчина кое-как встаёт и нетвёрдо шагает в сторону лиан, с желанием за что-нибудь ухватиться, но тут же, словно обжегшийся собственной мыслью, отшатывается назад. Слова внутреннего голоса теперь звучат выразительнее; энергии, говоришь, пережрал? "О, хвала Асгарду, ты снизошёл к тому, чтобы заговорить со мной! - в голосе слышалось неприкрытое довольство, как в мурчании объевшегося кота, и от ассоциаций с едой к горлу трикстера подступила горечь, недвусмысленно напоминая о том, что съеденный вчера ужин всё ещё никуда не делся. - Так, для справки: эти вот ивы - мощнейший проводник чистой природной энергии; с помощью неё, кстати, и связано всё здесь, на этой планете, нейронной связью учёные эту штуку называют. Ну, это так, для общего развития, - трикстер недовольно дёрнул уголком губ. - В тебе после перелёта самый минимум энергии остался, а восполнять её возможности так-то не было, уже успел отвыкнуть, так сказать, а тут на тебе - такое количество. Этого, наверное, теперь надолго хватит, но я бы советовал так не рисковать." Локи послышались отголоски заботы в его тонах, и будто бы даже оттаяло что-то у него внутри, но, услышав монотонное бурчание ("а то, что же ты думаешь, мне от подобного тоже не очень сладко приходится, я ведь тоже где-то на этом, энергетически-ментальном, уровне живу-болтаюсь, у меня тоже жизнь - не малина, в маговской-то голове..."), отбросил все сентиментальности в сторону и, шепнув ему озлобленно: "Корыстная ты сволочь", - снова стал разглядывать странное место, в котором ему (не?)повезло оказаться. Насыпь, как оказалось, на самом деле спускалась ступенями: ивы росли только по краю, в самом низу, а цветы - только на расчищенной центральной площадке; навевало всё это какое-то чувство величия, духовности, что ли, и Локи, существо веры не до конца местной (да и само по себе, в общем-то, не до конца местное существо), чувствовал себя не в своей тарелке. Как находишься в самом почитаемом храме какого-то народа, не зная даже, кому построен этот самый храм. Взглядом мужчина медленно, оценивающе скользит по лианам и думает, что ведь на'ви с помощью них общаются с духами, с Эйвой, значит, если бы он смог, можно было бы узнать... Решение приходит неожиданно быстро. Резко обрубить всю связь с рассудком – что-то вроде блока, ненадолго, по идее, должно было хватить, - резким движением уцепиться в пучок лиан. Ладони обжигает – чтобы не отдёрнуть, он только крепче сжимает их. Сосредотачиваясь на побелевших костяшках, Локи цепляется второй рукой и переступает с ноги на ногу. Перед глазами всё плывёт, и мужчина огромнейшим усилием заставляет себя сфокусироваться на выедающем своей белизной свечении лиан. Он не в состоянии соображать. Это слишком ярко. Слишком горячо. Отвратительно. Всё похоже на отвратительную мидгардскую карусель. Никогда не любил карусели. В голове начинают орать сотни, тысячи голосов, перед глазами возобновляют свой путь цветные круги и пятна; они бешеным роем проносятся у мужчины перед глазами. Его едва не тошнит. Он собирает всю свою волю и пытается усмирить в бешенстве мечущиеся образы, но они, конечно, не поддаются. Локи в один момент остро осознаёт всю свою беспомощность и пытается снова – ему не положено сдаваться с первой попытки. И даже, йотун его дери, со второй. Спустя невероятное количество усилий, образы, будто притихнув, замедляются; Локи, наконец, может их разглядеть. …на севере небо заволокло вязким, горьким туманом, а далеко внизу – наплывающее, пожирающее всё, до чего может дотянуться, пылающее ярко-алым лавовое полотно. Вокруг стойко пахнет гарью, смогом и пряными отголосками джунглей – воздух словно стал ещё гуще, переполненный обугленными кусками древесной коры и огненными брызгами. Смерть пандорианских лесов величественна и ужасающа одновременно – трепетный страх внушают виды огромных упавших деревьев, чьи мёртвые колоды-стволы медленным течением лава уносит вдаль; там, за горизонтом, они будут навечно запечатаны в остывших породах, словно память о прошедшем ужасе… …охваченное ужасом племя Оматикайя ищет спасения себе и своим детям; взрыхляют пыльную землю обгоревших лугов копыта сотен оседланных лошадей, десятки икранов вспарывают своими острыми крыльями серный туман, стремясь высвободиться из пут настигшего бедствия. Но разгневанная Пандора бывает беспощадна, как никто иной… многие погибли тогда, очень многие. А те, кому удалось выжить, до конца жизни помнили грохот многочисленных извержений, утробный хруст погибающего леса и несмолкающие крики – эта какофония звуков навсегда отпечаталась в их памяти означающей скорбь… …с высоты полёта жерло вулкана кажется раскрытой кровоточащей раной, и обжигающая эта кровь несёт боль и уничтожение всему вокруг… … глаза – большие, жёлтые и влажно блестящие, – смотрят, кажется, в самую душу. Мальчик, придавленный упавшими ветками, тихо стонет от боли, а глаза его отчётливо просят помощи. Но нельзя: времени совсем нет, лава уже поглощает узкую, отделяющую деревню полосу растительности, грозя неминуемой смертью и не оставляя выбора; бросая напоследок долгий, скорбный взгляд, быстро разворачиваешься и запрыгиваешь на разгорячённого икрана. «Вверх». …крик будет преследовать тебя до конца жизни. Рывком Локи выдёргивает себя из омута чужих воспоминаний. Десятки прожитых кем-то жизней враз опутывают его, охмеляют, и сердце заходится в бешеном танце чувств; некогда бог пытается усмирить вихрь в своей голове, потому что ни разу за все свои тысячи прожитых лет он не чувствовал себя настолько человечным. Словно враз с него сдуло весь нажитый пафос, которым он оброс как мхом, всю эту его божественную заносчивость. Удивительно и непривычно было думать о чьей-то судьбе не со своей, божественной, точки зрения – Локи почти нашёл в этом прелесть, почти понял что-то очень важное, чего не понимал до сих пор, но всё испортили внезапно очень гневные вопли в голове. Локи показалось, что он чувствует разочарование. Но, так или иначе, он отмахнулся от этого ощущения и огрызнулся на внутренний голос каким-то особенно непристойным асгардским ругательством. За всё время, которое он прожил вместе с племенем На’Ви, он успел забыть о магии; такое обилие энергии казалось ему непозволительной роскошью, а после жизни абсолютно не божественной, в первозданно-тесном тандеме с природой, – роскошью совершенно ненужной. Но, едва подумав об этом, он тут же отверг подобные мысли. Да быть того не может. Просто отвык. Словно убеждая себя в этом, трикстер сжимает пальцы в кулак и, чуть отставляя вперёд, медленно разжимает их; с тонких губ срывается несколько слов на древнеасгардском, и тотчас между пальцев мелькают ядовито-зелёные искры. Локи осторожно улыбается одним уголком рта, будто на пробу шевеля раскрытой ладонью, и с каждым плавным движением над ней в мелкие барашки сворачивается зеленоватое полупрозрачное марево. «Слишком отвык», – с оттенком сожаления осознаёт он, видя, как дымок тает, едва появившись. Но теперь какое-то новое, забытое чувство наполняет его – грузное, густое и обжигающе-холодное, оно поднимается всё выше, мутной волной накрывает его сознание; Локи вспоминается, что это чувство зовут предвкушением, но для него оно нечто намного большее. Для него оно – обещание, ставшее частью жизни, для него оно испытание и проклятие, овладевшее всем трикстерским нутром. С ним связана жизнь Локи до Хрустальной Тюрьмы, отголоски которой словно разом выплеснули накопленную горечь в его разгорячённые мысли. Неразрывной нитью предвкушение тянулось к проигрышу, и невозможность разорвать эту связь приводила трикстера в исступленное бешенство. Он резко отдёргивает руку; не замечает, как из ладони вырывается холодный изумрудный огонь, обжигая своей злостью нежные пандорианские растения. «Ну нихрена ж себе!» – первое, что отражается на божественной роже, а вслед за этим там мелькает ещё под десяток чувств: укор – за то, что поражается самым мелкостным из своих возможностей, а значит, не оценивает по достоинству своих божественных сил; интерес, снова предвкушение, какой-то особенно скупой оттенок сожаления, остывающие искры злости и тихая, но растущая радость. И всё это с такой скоростью сменяет одно другое, что едва ли разобрать по отдельности, – а потом Локи прикрывает всё маской уверенного спокойствия, показной непоколебимости, которую не надевал уже столько времени. Соскучился поди. Душа завыла по давно забытому и брошенному. Пора возвращать прежнего себя?.. Самокопания прервало неприятное ощущение – в воздухе тонко запахло опилками и ржавчиной; Локи невольно поморщился. Аккуратно ступая по хрустящему покрывалу под ногами, обежал взглядом тяжёлую, свисающую до самой земли завесу лиан. Проходя мимо них, он мысленно попрощался со священным местом, тихонько присвистнул вслух. Захрустела листва на деревьях, и, спустя несколько мгновений, на землю спрыгнула Хауса’ти. В два прыжка оказавшись перед ним, она низко опустила голову, подставляясь шеей, и впилась в него своими жёлтыми глазами. «Даже не каркнула, гляди!» – поразился в мыслях трикстер, однако, немедленно вскочив на икрана и опутав руку чувствительным усом. «Лети», – даже так, мысленно, он прошептал – не из страха, конечно, потому что считал его позорным для себя, – но из какого-то чувства необъяснимой тревоги. Однако, первые же несколько попыток подняться к небу вышли ему боком – сверху тяжёлым, цепким кружевным покрывалом нависала листва, и не было возможности легко обойти её; всё, что он мог охватить взглядом, было затянуто липкими нитями-лианами – они цеплялись ему за волосы, лезли в глаза, тугими кольцами обвивали икраний хвост и липли до крыльев, – словом, ужасно мешали. «Поспешишь – людей насмешишь», – всплыл в голове внутренний голос со своими нравоучениями, и в этот раз Локи гадко было признавать правоту его слов. «Тш-ш, всё, утихни, – успокаивая поспешно и с видимым раздражением – уж как умел, – шептал он Хауса’ти, и где-то в самой глуши его мыслей теплилась надежда на то, что она послушает. – Так, хорошо – давай вдоль дерева… По стволу, слышишь? По стволу. Да аккуратнее же, тварь йотунова, не скребись ты так! Молчи! Ветки, кругом – одни ветки да эти колючие листья… дрянь, да гори она вся муспелльхеймским пламенем…» Икран недовольно выгибал колесом длинную шею, – в глубине его гортани будто булькали-перекатывались металлические шары, – широко раздувал ноздри; когти срывали куски коры и сбрасывали вниз, в лицо трикстеру сыпалась сухая волокнистая труха, она кололась ему в глазах и мешала дышать. Локи тихо ругался про себя, пытаясь удерживать в руке ходуном ходящий ус. Жгло и царапало изнутри носоглотку, пекло глаза. Наконец, Хауса’ти удалось преодолеть эти пару десятков метров, что отделяли их от чистого, сияющего нежной голубизной неба, и Локи – с видимым удовольствием – вдохнул полной грудью; сразу же хрипло закашлялся – пыль забилась даже в глотку, чтоб её… – и на глазах его выступили слёзы. Небрежным жестом смахнув их, трикстер стал ощупывать взглядом плотный лесной массив. Приказал икрану вести себя тихо. Они скользили над самым лесом, казались прозрачной тенью. Хауса’ти изредка хлопала крыльями и урчала. Локи было не до неё – он, неясно с чего, чувствовал эфемерную угрозу. Цепляясь взглядом за каждое движение внизу, он даже свешивался с икрана насколько мог, чтобы подробнее рассмотреть: шевелятся от ветра листья, копошатся у массивных стволов какие-то местные птицы, громко крича, и журчит вода. Ничего такого угрожающего. До неестественного спокойно, йотун подери. Локи медленно, натужно и с неохотой начинал признавать нелепость своей затеи. Переться неизвестно куда в жуткую рань, общаться с деревом – к которому, кстати, даже не каждого двадцатого пускают, – и после этого – в неизведанную даль? К каким-то неясно вырисовывающимся на горизонте опасностям? Глупее он себя в жизни не чувствовал. Охваченный непонятным раздражением, он резко потянул левый ус Хауса’ти на себя и рыкнул себе под нос: – Сворачивай, домой пора. Она влепила ему затрещину свободным усом и более никаким образом не высказала своего отношения к его словам. Что-то поскрипывала на лету, но ветер уносил с собой эти звуки ещё до того, как Локи успевал их услышать. «Упрямая тварь», – он злился на неё. Злился, но ничего больше не предпринимал – чувствовал, что в таких обстоятельствах чутью икрана стоит доверять всё-таки больше, чем своему собственному. А с чутьём стало происходить что-то не то. Хауса’ти неожиданно встрепенулась: дрожь охватила её массивное тело, пробежалась до самого кончика длинного хвоста и вернулась обратно к загривку – Локи ощутил её на себе, – она громко хлопнула крыльями и вдруг сложила их. Ощущение утренней прогулки на раз выветрилось; горизонтальное направление резко сменилось на вертикальное – теперь в лицо неистово хлестали тугие струи ветра, земля была всё ближе, ближе, и казалось, они вот-вот в неё врежутся. У самых верхушек сбившихся в плотный массив деревьев Хауса’ти заложила крутой вираж, со свистом рассекла хвостом воздух и нырнула в самую зеленую гущу, распугав сонных птиц. У Локи потемнело перед глазами. В ушах единым гулом стояли крики, свисты, хруст и треск, к горлу подступал всё тот же вчерашний ужин – мужчину швыряло так, что еле хватало сил удерживаться за «усы» побелевшими от напряжения пальцами. Он крепко зажмурился и твёрдо решил для себя не открывать глаз, пока инстинкты этого чудовища, наконец, не успокоятся. «Всё-таки, икран тебе не лошадка. Вылетишь – костей не соберешь», – на манер жителей Мидгарда рассуждал Локи, пока Хауса’ти усердно молотила крыльями, прочищая себе дорогу непонятно куда, но, кажется, в какое-то очень важное место. Стоило мужчине приспособиться к неистовой тряске, как всё резко закончилось. Остановилось, стихло. Позванивало в ушах – и Локи не мог понять, то ли внезапная тишина звенит в воздухе, то ли не всё в порядке у него в мозгах. Открыв глаза, он какое-то время только часто моргал – в плотных пандорианских джунглях ещё царили сумерки, и мало что можно было разглядеть с первой попытки. На миг обернувшись, он заметил пробивающиеся сквозь толщу зелени слабые лучи – наверно, как раз в том месте, где Хауса’ти неожиданно решила сменить курс и цель их прогулки, – а потом стал осматривать то место, где, собственно, оказался. Он вслушивался как мог, напрягал зрение до боли в глазницах, надеясь услышать или увидеть что-то необычное – но ничего не было. Он слышал только тяжёлое дыхание икрана, ощущал, как вздымается и опускается её массивная грудь, как время от времени она урчит и стрекочет, слышал ещё похрустывание лиан и размеренное жужжание чего-то совсем далекого. Ничего необычного, не то что – угрожающего или вовсе опасного. Он аккуратно потянул за ус, словно спрашивая разрешения – хотя такое поведение с икраном, по правде говоря, он считал возмутительным, – она грубо одёрнула его и, каркнув с явным недовольством в голосе, вдруг замерла. Показалось, даже перестала дышать. Локи вслушался. Он не мог понять, что так насторожило Хауса’ти, пока вдруг не дошло – жужжание явно не вписывалось в симфонию пандорианского леса. Категорически не вписывалось, потому что – насколько можно было судить с такого расстояния – оно было механического происхождения. В Асгарде мужчине много доводилось контактировать с техникой, и некоторые простейшие вещи укоренились в его памяти против его же воли. С этого момента Хауса’ти старалась излишне не шуметь – аккуратно взобравшись выше по древесному стволу, зацепилась за широкую ветку и по ней переползла до другого дерева. Это, конечно, было несравненно медленно, но зато обеспечивало безопасность и скрывало от лишних глаз. От чьих только? Всё ещё непонятно было, от кого скрываться, зато опасность ощущалась теперь вполне отчётливо – жужжание возрастало все стремительнее, и теперь даже можно было различить отдельные звуки: скрежет металла, постукивание и свист техники, стоны падающих деревьев. Локи не нравилось. Его приучали – насколько могли – любить природу, чувствовать себя с ней одним целым, прививали ему свои морали и ценности – и, насколько мог, он принял услышанное на веру. И сейчас какие-то йотуновы твари нещадно рушили эту хрупкую связь. Мужчина резко дёрнул Хауса’ти за ус и качнулся вперед; икранам дважды не повторяют – она, загребая крыльями воздух, будто охваченная тихим необъяснимым ужасом, рвалась к источнику шума. Локи тоже. «Руки бы им поотрывать.» И тут она резко остановилась - в этот раз Локи даже стоически не шатнулся. Застыла, намертво вцепившись в кору когтями. Мужчина широко распахнул глаза и смотрел прямо перед собой, не в силах сморгнуть – казалось, картина отпечаталась на внутренней стороне век. В душу потихоньку просачивался холодный склизкий страх. Перед ним, буквально в паре десятков метров, пара гигантских желтых бульдозеров с корнем выворачивали священное Древо Души.