Сердце, кости и скорпионы

Когда-то Ли ему говорил, что блевать под травой — круто. Мол, чувствуешь вкусы всего, что ел днем ранее. Вот только Ли вряд ли когда-то от травы блевал. А Рыжий блюет в унитаз полночи. И богом клянется: блевота на вкус как блевота, просто еще и не понимаешь, что блюешь. Крутишься-вертишься под потолком, пока морда облизывает ободок туалета. Выташниваешь внутренности. Наверное, так выглядят гитаристы. Но только те, которых нихрена не любят девчонки. Не то чтобы Рыжий слабый, не то чтобы у него непереносимость, нет: они просто въебывают с Ли еще полбутылки виски в отрезок времени, когда еще не накрывает. А потом накрывает — и виски, и травой, и целым цунами. — Совсем как дите, — слышит Рыжий голос Ли где-то сзади себя, пока упирается лбом в унитаз. Его бьет мелкая дрожь, изо рта тянутся вязкие слюни, а в голове все еще крутится-вертится. Кажется, будто он проводит у туалета не меньше суток, глядя на себя со стороны, думая где-то глубоко в мозгу: как же ты жалок, идиот. Начинает немного отпускать, когда Ли затаскивает его в душ и обливает холодной водой. Рыжий не чувствует холода, просто вторит сам себе: пусть меня отпустит, пусть меня отпустит, пожалуйста. Боже, я никогда ничего у тебя не просил. Пожалуйста, или убей, или пусть меня отпустит пусть меня отпустит пусть меня отпустит. — Я же говорил, чтобы не мешал с виски, — говорит ему Ли, направляя струю воды прямо в лицо. Рыжий не помнит, чтобы Ли ему такое говорил. Помнит, что тот просто достал бутылку виски, а потом они ее выжрали. Или он один ее выжрал — не помнит. Просто хотелось есть, а еду хотелось чем-то запивать. — Нам завтра на репетицию, — мутным голосом говорит Рыжий, заслоняя лицо от воды ладонью. Та просто рассекает пальцы и все равно брызгает ему в глаза. А Ли все равно продолжает ее лить, ледяную и — Рыжий думает — до жути мокрую. — Мы пойдем на репетицию. Очухаешься. Для тебя не впервой. Рыжий смотрит на него, пытается сфокусировать взгляд: на обдолбанных красных белках, приоткрытых губах, волосах, спадающих на глаза. Кажется, что смотрит так часа три, не меньше, прежде чем Ли падает к нему прямо в ванну. Им там двоим места мало: Ли здоровая скотина, а Рыжий не в состоянии скомпоновать свое тело во что-то более емкое. Ли почти падает на него, кладет душевой дождик куда-то под ноги, и вода из него льется все еще холодная. — Хули ты творишь, — выпаливает Рыжий, чувствуя, что лучше не двигаться. Иначе его вырвет. А еще замечает, как у Ли бегут мурашки от холодной воды. По рукам и шее. Это доказывает, что он все еще человек, а не существо из границ ада в человеческой оболочке, без чувств, сна, голода и сострадания. — Нравится тебе тут? — тянет Ли, прислоняясь к нему плечом. — Уйди. Рыжему хуево. Его тошнит, мутит, выворачивает. Он просто хотел на время, хоть на какой-то бесполезный его отрезок забыть Ли, а не оказаться с ним и его змеями в одной ванной, глотая пастью холодную воду. — Тут комфортно, да? И кровати мягкие, правда? — Ли клонит голову и сталкивает их с Рыжим головы. Рыжий слышит, как бьется его сердце где-то в шее. И это тоже — тоже что-то доказывает. — Не надо. — И коллектив классный, м? Особенно твой агентик, — Ли замолкает, и Рыжий чувствует, как напрягаются у него плечи. — Он красивый, правда? Рыжий накуренным мозгом думает: да; он красивый. Он, блять, красивый — как долбаная модель из плейбоя. — Отстань, Ли. — Красивый, — кивает тот. — И глаза красивые у него. Спортивный, правда? Тебе нравятся спортивные мальчики? Рыжий не выкупает его слов: они тянутся карамельной линией, мокрой тряпкой, которой хочется умыть лицо, и он просто чувствует, как напрягается Ли всем телом. Не понимает почему, просто ощущает рядом его горячо-ледяное тело. Пенно-белое. — Хватит. — Ты тупица, Рыжий, — усмехается Ли, — если думаешь, что я не вижу. Рыжий выхватывает это не вижу. — Что не видишь? — Как ты на своего агентика смотришь. Нравится, да? Ли дышит ему в лицо, дыхание отдает травой и бухлом, горячее и тяжелое. Рыжего тошнит еще сильнее, пара минут — и он блеванет в ванную им обоим на ноги. Зачем, зачем он соглашался. Он же просто хотел забыться и расслабиться. — Уйди от меня. Знал же, что не забудется и не расслабится. — Может, — тянет Ли, — если хорошо попросишь, то уйду. Рыжий слышит эту фразу кристально чисто и думает: нет, не уйдешь. Он просил. Он просил отъебаться, оставить его в покое, орал до крови в горле, пиздил так же, принимал удары в ответ, думая, что если эта тварь наиграется, то обязательно бросит его одного, как ненужную игрушку. Ли не бросал. Не бросает. — Не хочешь просить? И не бросит. Будет держаться до конца, будет травить до конца, кормить его плотью своих змей, дышать ему в шею, смотреть на него белым золотом глаз, потому что Рыжий — его кровь. Потому что Ли — настоящий вампир, и совсем не один из тех пидорков из Сумерек. Настоящий. Сжирающий энергию так, как будто стерпел столетний голод. — Уйди, — бестолково выдыхает Рыжий, потому что его не отпускает, потому что ему хуево, ему сложно говорить, ему сложно дышать рядом с Ли, сидящим рядом. Дышащим рядом. Существующим. Тот хмыкает — выдувает ртом воздух и, кажется, смотрит на него. — Будь осторожен, Рыжий, — говорит он и встает, чтобы вылезти из ванной. — А то вдруг боком вылезет. Рыжий его не понимает. Просто хочет, чтобы тот его лучше пиздил. Лучше как раньше: в солнечное сплетение, по морде, пробуя на вкус кровь с костяшек, да пусть хоть до бесконечности ему уши прокалывает. Чтобы было как в мифе про Сизифа: тот толкал камень, чтобы он потом неизменно скатился, а Ли колол бы ему уши, чтобы те заново заживали. И так по кругу. Долбаную вечность. Лучше так. Потому что Рыжий уже затрахался от этого психологического давления. От насилия, которое убивает его быстрее, чем десяток ножевых. Просто устал. Он не помнит, где отрубается: в ванной или на полу, в туалете или на кровати. Знает лишь одно: ему безумно хочется просто посмотреть кому-то в глаза.

*

Его будит стук в дверь. Ну как будит: просто бьет в голову, размазывает по стенке, выпускает очередь куда-то в яремную вену. Стучат три раза: тук-тук-тук. И Рыжий понимает, что это звук в дверь, а не отмирание его мозговых клеток, только спустя пару секунд. Открывает глаза. Чувствует слипшиеся ресницы, красный белок и расфокус зрения, когда впивается им в пустующую кровать Ли напротив. И в долбящие сквозь прорези в жалюзи лучи солнца. Еще три стука. Тук-тук-тук. Будь этот звук одним из кругов ада, явно стал бы новым — десятым. Рыжий думает: туда попадают безголовые гитаристы и их вечность заставляют играть на укулеле. Спустя десять секунд после стука кто-то там за дверью не выдерживает и открывает ее ключом. Рыжий слышит это в одном огромном вое и скрежете и представить себе не может, нахрена Ли вообще стучит в дверь, если ключ у него. И звук шагов тоже нереально громкий. Весь ебаный мир нереально громкий. Рыжий перекатывается лицом к стене, немного не понимая, почему одежда такая тяжелая и почему… — Доброе утро. …он спит в воде. Сглатывает и смаргивает. Не понимает сразу все: почему одежда мокрая, почему он сам мокрый, почему вся его кровать мокрая и, самое главное, почему за его спиной кто-то говорит голосом Тяня. Голосом, который отдаленно похож на голос Тяня. Потому что Рыжий, очевидно, никогда злого Тяня не слышал. — Как спалось? — цедит Тянь, и Рыжий морщит глаза от громкого голоса. Хрипит и поворачивается, как какой-то здоровенный камень. Сквозь головную боль и столбняк мышц глядит в глаза — мутные, злые и прищуренные. Еще больше неспокойные, чем обычно, нет — тяжелые. Тяжелые глаза. — Ты что, — еле выдавливает Рыжий, пытаясь растянуть сшитые веки, — тут делаешь. — У меня тот же вопрос к тебе. Эта головоломка для бакалавров или магистров по высшей математике или квантовой механике, но точно не для Рыжего. Тем более с бодуна. Он отчаянно и честно пытается прикинуть: мокрая одежда, головная боль, солнце в окне, Тянь с ключами, злой взгляд. Пытается по порядку. Мокрая одежда: он обоссался во сне? Нет, мокрое абсолютно все, от треников до футболки. При всем его уважении, такого охвата струи он не имеет, хотя, очевидно, это было бы полезно. Вывод: он заснул в мокрой одежде. Головная боль: у него рак головного мозга? Нет, хотя он был бы рад. Не вообще, а конкретно сейчас. Необходимо добавить к головной боли сушняк, тяжесть в конечностях и невозможность нормально сфокусировать взгляд. Вывод: он бухал или курил. Солнце: падает на землю? апокалипсис? Нет, вроде просто перерезает комнату на полоски из-за жалюзи. Вывод: сейчас примерно десять часов утра, чтобы оно светило таким образом в это окно. Тянь с ключами: он решил их ограбить? Нет, это идиотизм. Даже без комментариев. У них с Ли все еще один дубликат на двоих, потому что — Тянь же и говорит — возникли какие-то там проблемы. Вывод: Ли вышел из квартиры, закрыл ее на ключ, а потом отдал ключи Тяню. Злой взгляд — а вот тут Рыжий сопоставляет все факторы вместе. Вывод: он так набухался, что проспал репетицию, которая началась уже примерно час назад. — Пиздец, — бестолково кидает Рыжий и потирает лицо ладонью. — Выглядишь как сраная псина. Прежде чем Рыжий успевает где-то у себя в голове что-то — нихуя себе, нихуя себе, нихуя себе, как этот глянцевый дядечка может шпарить — подумать, Тянь открывает жалюзи. Свет убивает глаза Рыжему, буквально жует их всухомятку и тянет нервы через трубочку губ, как какую-то макаронину. Рыжий хочет послать его нахуй, назвать долбоебом и приказать закрыть эти долбаные металлические шторы, но вдруг понимает: он накурился, лег мокрый спать и проспал репетицию. И единственное, что позволяет ему сейчас не закопать себя под кровать, — Ли, который его не разбудил. Или, поправляет Рыжий, не смог разбудить. Пиздец. — Это, — дебильно хрипит Рыжий, зная, что несет полную чушь, — как-то само вышло. — Само вышло, — повторяет Тянь. — Очень интересно. Он подходит к столу, утыкается подушечкой пальца в пустую бутылку из-под виски и немного ее наклоняет. Звук обратно вернувшегося стекла раздражает Рыжему каждую нервную клетку. — Тебе что, хватает бутылки, чтобы угаситься в ноль? — фыркает Тянь, оглядывая этот срач на столе. Рыжий не отвечает, а потом выдергивает взглядом рулон и рваные кусочки фольги на столе, из которой Ли вчера скручивал трубку для травы, когда закончились готовые бланты. Сглатывает. Молит где-то про себя: не заметь, не заметь, не заметь. Но Тянь ведет пальцем по столу, минуя просто миллиард упаковок из-под еды, и утыкается ровно в этот рулон. Даже не двигается, просто держит палец поверх серебристой бумаги. Рыжий думает: ой блять. — Это что? — спрашивает Тянь, стоя к нему спиной. Нет смысла врать. Любой не тупой человек поймет: убитый Рыжий, куча сожранной еды и сраная фольга. В его родном Ханчжоу каждый десятилетний умел крутить трубки из фольги, несмотря на то, что курить их для легких убийственно тяжко. — Шапочки делали, — бросает Рыжий, понимая, что это пиздец какой ужасный проеб. — Ты что, — Тянь поворачивается к нему, — долбишься? Рыжий смотрит в ответ и краем мозга думает: это ебаный Ли. Это его план, его месть, его змеи с прицелом на шею. Только сейчас вспоминает, что он не пил виски, что Рыжий почти все выжрал сам. И что с утра он спокойно встал на репетицию, а потом, очевидно, спокойно дал Тяню ключи, чтобы тот его разбудил. — Это трава, — буркает Рыжий, — что такого-то? — Что такого-то, — снова дублирует Тянь и стоит на месте. — Ты, видимо, не до конца понял, что теперь не просто дрынькаешь где-то там на помойке, а находишься под лейблом, да? У него спокойный голос, он не кричит, не срывается, не рычит. Но что-то среди этих голосовых связок заставляет все внутри у Рыжего перекрутиться в трубочку. Ли тоже никогда не кричит на него, но это совершенно две разные вещи. Потому что Ли своим тоном всегда его бьет, убивает и калечит. Тянь своим тоном его наказывает. Воспитывает, как ребенка, которого недосмотрели. Недолюбили. Рыжий поднимается и садится на кровати, думая: лучше б я этого не делал. И не двигался сейчас, потому что тело крошится на атомы, и вообще ничего не делал. Не поддавался Ли, не стелился, думал своей головой, а не извивался под дудку, в которую ему что-то насвистывают змеи. Он не в состоянии. Это ему не поможет. Он может сколько угодно бить Ли в пасть, но по итогу все равно будет кашлять кровью во всех возможных смыслах. Тянь подходит к нему ближе и кладет руку на плечо прежде, чем Рыжий успевает дернуться. — Ты, блять, мокрый, — произносит он и тут же убирает ладонь. От прикосновения холодное плечо почти жжет даже сквозь мокрую ткань футболки, и Рыжий глотает ужасную, отвратительную, страшную мысль внутрь желудка: ему понравилось прикосновение. Короткое, грязное, презрительное, двухсекундное — но ему становится от него тепло. Он еще две секунды следит взглядом за тем, как Тянь потирает палец о палец, как бы смазывая эту влагу со своих рук. — Хули ты доебался? — выплевывает Рыжий, хотя собирался сказать совсем не это. — Ты мне не папочка. Он собирался сказать что-то по типу: извини. Или: да, я дебил, с кем не бывает. Может: у меня не было выбора, ты понимаешь, ты вообще, сраный агентик, нихрена не понимаешь. По итогу просто обсирается. Делает все в сто раз хуже. Потому что видит это: дернувшиеся в прищуре глаза Тяня, сжавшиеся буквально на полградуса губы и короткое разочарование в бровях. И косую ухмылку, тянущуюся в правый бок лица. — Не папочка? — и вздернутую бровь. — Я твой агент, это уже значит, что я твой папочка, дорогуша. — Отсоси, — бросает Рыжий. — О, над этим придется задуматься тебе, если через десять минут мы не объявимся в студии. Рыжий тупорыло на него смотрит: ну и тварь же ты, сука. Хотя объективно, то есть так, как он никогда не думает, Тянь в этой ситуации — наименее виновное звено. Нет, нихрена он не виноват. Рыжий бы хотел сказать, что виноват Ли, его долбоебские методы шокотерапии, электрического стула, пыток и медленного убийства, но и это нет. Виноват только он сам, еще с того самого момента, когда наглотался этого золотого мазута в подворотне с трупом у своих же ног. — Мне в душ надо, — хрипит. — Зачем? По-моему, ты только из него и вылез. Рыжий вспоминает, как Ли обливает его водой, ледяной, мокрой, липкой, но совершенно не помнит, чем это все заканчивается. Помнит, что Ли ему что-то говорит, какие-то отдельные слова: нравится, красивый, спортивный, попросишь. У них нет связи. Как и связи между сознанием и мозгом. — Хочу, — он не знает, зачем это говорит, — чтобы ты умер. Встает, и его едва ли держат колени. Равняется с Тянем — тот выше, грубее, с телосложением долбаной модели плейбоя. Странно, что Рыжий помнит эту мысль. Как будто она у него уже когда-то в голове проскакивала, как-то недавно, в неизвестно каких обстоятельствах. — Извини, — ухмыляется Тянь, — не могу упустить возможности ебать тебе мозг каждый раз, когда ты творишь херню. Рыжий хмуро думает: заебешься ебать. Потому что вторая вещь, которую он умеет, после игры на гитаре, это творить херню. Всю свою несчастную жизнь и постоянно повышая уровень.

*

Рыжий не привык извиняться. Он вообще этого делать не умеет, потому что учиться даже не пытался. Это не дважды два, это не «жи-ши пиши с букой и» и не нарисовать собачку из палочек и кружочков. Это признать свое поражение. А его улица научила, что настоящие дикие псы никогда не проигрывают. Даже убитые, заколотые, в которых тыкают палкой — нет, никогда не признают поражения. Но сейчас, плетясь вслед за Тянем и думая, какого черта весь долбанутый мир такой громкий, тяжелый и нихрена не приятный, ему стыдно. И это пиздец какое мерзкое чувство, хоть два пальца в рот суй. Но стыдно. По-настоящему. Он не умеет извиняться. Через фильтр его пасти спокойно проходит мат и чернуха, но все эти извини, прости и не серчай — нет, не в его смену. А у Тяня напряженная спина, Рыжий видит это по лопаткам, походке и футболке, которая натягивается на плечах. Думает: да какого ж хуя всегда я? Почему этот придурок не мог обкуриться и просрать собой же организованную репетицию? Рыжий таких, как Тянь, ненавидит. Идеальные, прилежные, успешные, вечно все так, как надо, ничего сквозь хребет не протягивается, только хвостиком виляют — все у них получается. Косые ухмылки, блядство в глазах, идут по головам и ничего живого в глазах. Да, он таких ненавидит, но Тяня ненавидеть не получается, потому что Тянь не такой. Немного не такой. Совсем чуть-чуть. Потому что, помимо всего этого блядского набора, в нем есть какая-то энергия, кричащая в рожу: просто заткнись и доверься. Не прогнись, не стелись, не делай — именно доверься. И Рыжий в рот это ебал. — Слышь, — кидает он Тяню в спину, когда они уже почти подходят к студии. За дверью играет музыка, и Рыжий совершенно точно слышит ударные. Совершенно точно знает, что за установкой сидит Ли. Не знает как, просто уже научился отличать его стиль игры: акцентированный, бешеный, с отдачей в предплечья и разорванной перепонкой между большим и указательным пальцами. — М? — оборачивается на него Тянь. — Что ты хочешь в качестве извинений? До него только сейчас доходит, насколько двусмысленно это звучит. Уши вспыхивают раньше, чем он успевает у себя в голове подумать: блять. Тянь смотрит на него с приподнятой бровью, режет щеки улыбкой и говорит: — Тебя. — Что, блять? — выплевывает Рыжий и отряхивает голову. Может, не так расслышал, и Тянь на самом деле сказал: нет, нет, ничего, ты прощен, хочешь кофе? — Сыграть со мной, — Тянь клонит голову. — Я пою, ты играешь. И нагло, бессовестно на него смотрит. Жует глазами. — Хули ты так доебался до этого? — хмурится Рыжий, выедает взглядом дыру в своих ногах. — Мне интересно. Рыжему непонятно, хули там ему интересно. Это не совсем круто — петь под аккомпанемент какого-то уличного гитариста, который недавно жрал пыль тоннами из-под подошв прохожих. Тем более, когда ты — сраный музыкальный агент, натасканный на продвижение талантливых голосистых ребят. — И что ты петь хочешь? — переводит на Тяня взгляд Рыжий. Режется. Вскрывается — как в ванной, набрав сто семьдесят литров воды. Тянь это видит, он уверен, что видит. Видит, как сильно скручивается внутри от одного взгляда, чувствует мурашки, ползущие к верхнему позвонку, как холодеет внутри. Чувствует — и пользуется. Потому что каким бы хорошим агентом Тянь ни был, он все еще ебаный мудак. — Боуи, — Тянь коротко облизывает губу. — Завтра не будет репетиции. Вместо нее. Договорились? Рыжий хочет крикнуть в лицо: отъебись, мудак, отвали, отцепись, свали, уйди, ты мне нахрен не нужен и не хочу я с тобой петь никакого Боуи. В ответ просто отводит взгляд и бросает: — Хуй с тобой.

*

Линг на него смотрит. Линг подходит к нему. И говорит с ним. И смотрит, пока говорит. И это замечают все: Тянь, Ли, Цзянь-Чжань. Другие. В кои-то веки замечает даже сам Рыжий — и не то чтобы ему было слишком от этого комфортно. Потому что такие люди, как Линг, делают все слишком настойчиво. Не скрывая. — Я, кстати, обижаюсь на тебя за то, что ты не пришел ко мне на вечеринку, — говорит Линг, сидя рядом с ним на соседнем стуле. Рыжий сглатывает и бросает косой секундный взгляд на Ли за установкой. Тот не сводит глаз, смотрит прямо на него, слегка надламывает брови, как бы спрашивая: хэй, на меня же ты не обижаешься? Рыжий не обижается — он просто-напросто его ненавидит. — Дела были, — бурчит он и втыкает взглядом в нотные листы. — Какие? — тянет Линг и утыкается пальцем в колок его гитары. Не толкает, не расстраивает струны, просто водит поверх. Гладит. Гладит его долбаную гитару — это практически то же самое, что гладить Рыжего, причем против шерсти. — Такие. — Ты такой неразговорчивый, щипцами не вытянешь, — она устало вздыхает. — Как ты с ним справляешься, Ли? Рыжий думает: пиздец-пиздец-пиздец, женщина, не надо. Реально не надо. Это не твое. — Сам не знаю, — фальшиво улыбается Ли по правый бок от него, и Рыжий щеками чувствует этот оскал. Они репетировали дольше, чем планировали, и только пятнадцать минут назад закончили. Рыжий находит для себя одну-единственную реально хорошую гитарную партию из всех песен Линг и крутит ее главную тему без усилителя эти самые пятнадцать минут подряд — просто на глухих струнах, едва их касаясь. Линг это замечает. Она как будто все в долбаном мире замечает. — Нравится партия? — Типа того, — жмет плечами Рыжий. Не то чтобы ему прям нравится, просто все остальное ему не нравится вообще. Вместе с голосом и остальным инструменталом звучит, конечно, круто, но как отдельная партия — нет, это не его. — А когда свое что-нибудь напишешь? — клонит голову Линг, заглядывая ему в лицо. — Свое? — Ну да, — кивает. — Ты пишешь сам? Рыжий пишет. Редко, обычно с кровью в разбитых губах, измазывая бумагу грязью с костяшек. Или бухой в говно, пытаясь подобрать ноты и едва не роняя гитару. Или когда не выдерживает. Обычно наутро сминает все заметки и бросает в мусорку. За все время оставил лишь четыре. Первая все еще лежит дома, между страниц самоучителя по гитаре. — Иногда, — отвечает Рыжий. — А для меня напишешь? Нихрена он ни для кого не напишет, потому что это не так работает. — Может быть. — Хорошо, — кивает Линг. — Так и все-таки, может, мы выберемся куда-то? Скажем, ты, я, Тянь и ты, Ли. М? Рыжий надеется, что Ли скажет все за него. Тут много говорить не нужно, просто махнуть головой и сказать что-то по типу: не получится. Ли говорит: — Почему бы и нет. Рыжий кашляет — давится воздухом, совсем как в кино, просто не успевает нормально вдохнуть, потому что перехватывает дыхание, и по итогу все это месиво застревает в глотке. Линг смотрит на него с приподнятыми бровями, как на дурачка, и тянется, чтобы постучать ему по спине. Рыжий выставляет ладонь перед ее рукой, мол, не надо. — Ты в порядке? — спрашивает она, и Рыжий кивает в ответ, хотя нихрена он не в порядке. — Так что, договорились? Он не знает, какой инфинитив тут подобрать: ахуеть, ебануться или пиздануться. Потому что ему стремно. Ли не ходит на прогулочки со всякими светскими мажорчиками, даже если ему это будет выгодно, потому что это Ли. И если сейчас, когда ему это невыгодно нихрена, он соглашается, значит, за этим что-то стоит. Что-то стремное, змеиное, катастрофическое. Чего Рыжий не может предугадать. Рыжий смотрит на Ли. Тот в ответ не смотрит — тот бьет его глазами в печень. — Почему бы и нет, да, Рыжий? — клонит голову вбок. Бьет, бьет, бьет. Рыжий знает, что Ли любит бабочек. Жаль, что не насекомых, а балисонги. Крутит один в руках — лезвие блещет в свете лампы, бросается между пальцев, как будто вот-вот слетит Рыжему в лицо. Предупреждает. Однажды Ли этим же самым ножом порезал ему плечо. Цокнул языком, когда заметил, что кровь заляпала кольца на его пальцах и браслет на запястье. И долго, долго смотрел, как Рыжий шипел от боли, зажимая порез насквозь кровавой ладонью. Однажды, буквально год назад, он перерезал Рыжему все шесть струн этим ножом, пока тот настраивал гитару. Резко разрезанные струны полоснули по запястью, и Рыжий не успел дернуться, как нож оказался приставленным к шее. И Ли, говорящий: я пошутил, чего ты так заволновался? Это тот самый нож, и Ли его натачивает раз в две недели. Рыжий отводит взгляд, кивает и что-то мычит. Прекрасно понимает, что этого нельзя допускать, но ничего не может противопоставить. Линг хлопает один раз в ладоши и говорит, что пойдет предупредит Тяня, а потом они вместе выберут место, куда пойдут. Если и есть в мире хоть что-то, чего Рыжий действительно боится, то оно сейчас сидит справа от него и крутит в руках нож-бабочку.

*

— Как долго ты его слушаешь? Рыжий не может даже прикинуть: в детстве ему включал отец, а потом, когда появилась гитара, он уже и не останавливался. Говорит: — Дохрена. Тянь хмыкает и хрустит шеей. Рыжий действительно не помнит, как долго слушает Боуи. Наверное, всю свою жизнь, и лишь в последнее время, после его смерти, слушает все реже и реже, потому что теперь эта музыка напоминает ему о смерти. Репетиция окончательно заканчивается, и все уходят из студии, кроме них двоих. Тянь садится за пианино, начинает что-то еле-еле наигрывать, и Рыжий тщательно вслушивается в ноты. Он играет что-то из Элтона Джона, но Рыжий не помнит, что конкретно. Ставит отсоединенную от проводов гитару на подставку и хмурит брови. — Это your song? — спрашивает Рыжий. Разгребается с нотами и постоянно ловит свои секундные взгляды на спину Тяня, чтобы потом впечатать их обратно в сетчатку. — Не думал, что тебе нравится Элтон Джон, — хмыкает Тянь. — Почти. Это skyline pigeon. Рыжий не помнит эту песню, но ему чертовски нравится, как Тянь ее наигрывает. И он замечает: тот едва касается пальцами клавиш, играет с ними, ленится стараться. Расслабленный, глубоко дышащий. Завидно. Ему реально завидно. — Ты какой-то нервный, — говорит Тянь. — Что, от долбежки не отошел еще? — Заткнись, — шипит Рыжий. — А что тогда? — Нихрена, — отворачивается нарочно, хотя Тянь и так сидит к нему спиной. Он не хочет говорить ему ничего, потому что не может. Не может сказать: нет, не надо, стоять, уйди, оставь, не трогай, это того не стоит, я не знаю, что происходит. Он и вправду не знает: Тянь с Линг выбрали какую-то знакомую им кафешку, поставили временем семь вечера. И Ли — улыбается, тянет губы вбок, смотрит исподлобья. Рыжему становится жарко. — Эй, — аккуратно говорит Тянь. — Я еще раз спрашиваю: что такое? — Да отъебись от… Он слишком резко дергается в сторону и во что-то ударяется рукой — во что-то тяжелое, грубое, и это что-то начинает падать на землю. Рыжий подается вперед так резко, как только может, но не успевает. А Тянь — да. Гриф его Ibanez останавливается в десяти сантиметрах над землей, и пальцы Тяня крепко удерживают его на этом расстоянии. Он смотрит на Рыжего исподлобья, склонившись на одно колено, не двигая руками — молча удерживает тяжелую гитару. Рыжий скомканно думает: разъебалась бы в хлам. Гитара тяжелая, а толкнул он ее сильно — как минимум, снесло бы колки. — Какого черта с тобой происходит, Рыжий? — Тянь поднимает гитару и ставит ее обратно на подставку. Смотрит в глаза. Жует. И уже не по-доброму. — Не надо никуда идти, — выдавливает Рыжий. — Это кафе. Хуйня полная. — Почему? — клонит голову. Между ними висит этот кусок мертвой энергии, непонимания с обеих сторон, они просто смотрят друг на друга, и Рыжий пытается затупить взгляд куда-то в стену, но Тянь его янтарь с мясом вытягивает наружу. — Да потому что, — рыкает Рыжий. — Это все не про нас. Не про Ли точно. — А что про вас? Рыжий ожидал другого вопроса: в смысле? как это? почему? Но не вот этого вот. Он не знает, что ответить, потому что и вправду не знает, что про них. Драться до кровавых соплей, прокалывать уши ржавыми иглами, долбить траву в обшарпанных дворах, убивать друг друга — это про них. Но уж точно не ходить по кафешкам. — Не это, — сглатывает Рыжий и все-таки отрывает взгляд. — Слушай, — Тянь подходит к нему, — меня порядком задолбали твои эти игры в молчанку, ок? Слишком близко. Рыжий с места не двигается — просто смотрит в глаза, напрягается всем телом, чувствует, как сводит в плечах. Чувствует, какое от Тяня прет тепло и как одновременно холодно в его глазах. — Если что-то не так, то говори почему, — Тянь вздергивает бровь. — Иначе мне на это просто посрать. Рыжий не двигается. Просто чувствует жар и лед внутри ребер, под ребрами, за ребрами — везде, внутри, глубоко, глубже. Ему кажется, что он готов сейчас его, Тяня, ударить. С кулака, с размаху, чтобы заболело в предплечье, неправильно, криво ударить. Потому что так нахрен нельзя. — Мы поняли друг друга? — Тянь делает шаг вперед. И от него воняет черной энергией. Затапливает все вокруг. Рыжий чувствует ее — чистую, кристальную, яркую, цвета активированного угля. Не такую, как у Ли, потому что у него она цвета грязи. И впервые ловит себя на том, что совершенно не может двинуться с места. Закапывает это чувство в землю. Копая ее голыми руками, как животное. Убивает, как свинью. Топит, как котенка. Душит, как змею, за сплошное горло. — Отъебись от меня, — тихо выдыхает. Тянь хмыкает. Бежит взглядом по лицу Рыжего — от бровей до подбородка — и слизывает с него воздух, высасывает цвет, шлифует. Как будто отчаянно пытается увидеть то, что хочет видеть, а не тупить взгляд о дикую собаку с натертой от цепи шеей. — Я до тебя, — говорит, — еще и не доебывался. Рыжий машинально делает шаг назад, и забитое сердце с удивлением встречает то, что ноги до сих пор двигаются. Мышцы сокращаются. Мозг посылает импульсы. Он еще живой, его еще не выжрал до сухой оболочки этот взгляд. Рыжий думает: долбаные глазищи. Ахуеть какого ненормального цвета. Просто ублюдского. Отряхивает коротко плечи, как собака, и бросает: — Лучше и не пытайся.

*

Он садится в самое ублюдское положение: рядом с Ли, напротив Тяня с Линг. Его всегда бесили такого рода столики в конструкции два-на-два, а сейчас — в особенности. И рубиново-тусклый свет заведения, как освещение в камере пыток, давит ему на мозги. Ему не хочется есть, вообще не хочется, но в этом и есть прикол ходить в какие-то кафешки, поэтому он заказывает рис с овощами и джин. Просто захотелось; вино он ненавидит, виски слишком крепкий, а джин со спрайтом или тоником — самое то, чтобы заглушить сухость в сорванной глотке. Он уже сто лет как отвык от этого — от хождения по кафешкам. Когда они с Ли только начали постоянно таскаться друг с другом, все деньги сливались на бинты, антисептики, сигареты и пиво. Когда уже привыкли друг к другу — на струны, палочки, примочки и прочее музыкальное дерьмо. Когда оказались в Гуанчжоу — на аренду квартиры и еду. Сейчас у них есть гонорар. Точнее, будет после первого адекватного выступления. За подготовку им тоже платят — не то чтобы много, но учитывая то, что не нужно платить за квартиру, денег хватает. И на сигареты, и на бухло, и на струны, и на кукурузу для Люцифера. И на вот эту вот кафешку — просто выпить джина в самой напряженной обстановке во вселенной. Хотя напряженная она, похоже, только для Рыжего. Или не только для Рыжего. По крайней мере, Линг чувствует себя прекрасно: улыбается, поправляет волосы, разговаривает своим хорошо-тоном и постоянно на Рыжего смотрит. Постоянно — он чувствует этот взгляд, даже когда отворачивается. Красно-белый рот и черное выходное платье. Он чувствует запах Ли рядом со своим телом — запах его хвойного геля для душа. И практически слышит дыхание Тяня по ту сторону стола — вдох-выдох, вдох-выдох. И даже думать не хочет о том, чтобы все это вместе совместить: взгляд, запах, дыхание. Все впивается в плечи. Оседает в голове. Жует его. — Однажды, когда мы были в Пекине, — говорит Линг, качая в ладони бокал вина, — наш гитарист лопнул струну прямо во время выступления, а потом психанул и разбил гитару об усилитель. — Пиздец, — качает головой Рыжий и представить себе не может, насколько сильно нужно психануть. Нет, у него тоже бывают приходы, но просто на уровне сука-как-меня-это-бесит. Он бы никогда в жизни не раздолбал гитару на самом деле. Это все — гитаристы, убивающие инструмент с размаху — только на словах круто. На деле — говно полное: вмятина в корпусе, отломанный гриф и никакой больше гитары ради секунды эффектности. — Собственно, — Тянь ухмыляется, — после этого нам и потребовался новый гитарист. — Да, — кивает Линг, — ты только так не делай. Хорошо? Рыжего тошнит от этого «хорошо». Хочется ответить: ни-хре-на не хо-ро-шо, су-ка бля-ть. — Оно может, — тянет Ли, и Рыжий чувствует прикосновение его ладони к своему бедру под столом. Так, чтобы никто не увидел. Ли не кладет руку, не сжимает — просто прислоняет пальцы к его черным джинсам, но этого хватает, чтобы сжечь маленький лоскуток кожи под ними. — Нихрена подобного, — бросает Рыжий и отодвигает ногу. — Я не идиот. — Правда? — Ли поворачивает на него лицо. Смотрит в профиль. В устремленный вперед взгляд. Рыжий не поворачивает головы. — Ага, — сглатывает. Смотрит куда-то между Линг и Тянем, и если первая не замечает ничего необычного, то Тянь напрягается. Рыжий видит, что напрягается — не нервно, не настороженно, просто с каким-то удивлением. Так напрягаются тогда, когда смотрят двух рычащих друг на друга собак, зная: после боя одна из них может не встать на лапы. — Слушайте, — спрашивает Линг, — а вы никогда не пытались сколотить группу свою? — Нет, — говорит Рыжий прежде, чем Ли открывает рот. — Не пытались. В их случае это практически нереально: они два больных, взаимозависимых, перекрытых наглухо человека, и ни один третий — четвертый-пятый-десятый — объект не выживет в их электрическом поле. Оно просто поглотит, перемелет и выплюнет. Быть группой — не для них, потому что группы постоянно находятся вместе. Они могут играть на разогревах, могут подыгрывать музыкантам, но создавать что-то с кем-то — нет. — Хотелось бы, на самом деле, — говорит Ли и кладет ладонь Рыжему на бедро. Чуть выше колена. Слегка сжимает пальцы, припечатывает их к джинсам — прожигает. Рыжий повторяет про себя: тихо, тихо, тихо. И: успокойся, успокойся, успокойся. И: я тебя ненавижу, я тебя ненавижу, я тебя ненавижу. — Правда, Рыжий? — Ли скалится ему в профиль. Рыжий чувствует хватку на бедре — пусть Ли и не сжимает до боли, не хочет оторвать кусок, а просто держит пальцы, слегка сжимает, касается. И это касание — самое дерьмовое, что есть здесь и сейчас. Даже взгляд, запах и дыхание не так убивают, даже гранатовый свет камеры пыток — ничего. Рыжий не выдерживает. Не хочет. Не может. Встает из-за стола — рука Ли тянется за его бедром еще пару секунд — и, бросая короткое: — Я в туалет, — уходит куда-то в противоположную сторону кафе. Практически бежит мимо столиков. С места преступления, пусть даже он и есть убитая жертва. Когда за ним закрывается дверь туалета, он на ватных ногах подходит к умывальнику и упирается мокрым от пота лбом в стекло. Чистое, недавно чищенное стекло — в нем отражаются его заснеженные глаза и брови на изломе лица. Думает: ненавижу. Сука, как я его ненавижу. Как я тебя ненавижу — сука, сука, сука. У него мелко, совсем немного подрагивают пальцы, впечатанные в поверхность зеркала. Он дышит в свои же губы в отражении — оставляет запотевший кружок, который постепенно начинает таять. По его правый бок открывается дверь, и Рыжий выпрямляется, делая вид, будто моет руки. Выглядит жалко — так сказал бы Ли и так он говорит самому себе. — Ты чего? — спрашивает Тянь, и Рыжий с недоумением в глазах поворачивает на него голову. — Хули ты пошел за мной? — Хули ты ушел тогда? — дразнит его Тянь беззлобным голосом, и Рыжего клинит изнутри. Бесит. Слишком много. — Уйди, — шипит он, впивая пальцы в раковину до белоснежных костяшек, — пока я тебе не въебал. — Охлади свое траханье, ковбой. Тянь бросается в его огонь, электрическое поле, впечатывается черной меткой — подходит к Рыжему и трогает его за плечо. Бесстрашный, наглый, долбаный. Рыжий его терпеть не может с его глазами цвета активированного угля и аурой вкуса вулканического пепла. Дергается — хватает Тяня за плечи, впиваясь пальцами, и тянет вбок. Они спотыкаются в ногах, наваливаются друг на друга и залетают в открытую туалетную кабинку, едва не сносят унитаз. Дверь за ними скрипит — раз-два-три — и захлопывается. В кабинке пахнет хлоркой и темно как в аду. От Тяня тоже — пахнет хлоркой. И в его глазах, в его нутре, тоже темно как в аду. Он держит сильными руками предплечья Рыжего — ровно три секунды. На четвертой уже впечатывает его в противоположную стену, прикладывает затылком, заламывает правую руку за спину — скручивает, как тряпичную куклу, так легко, будто учился этому всю жизнь. — Еще раз такую херню вытворишь, — хладнокровно говорит Тянь ему в шею, — я тебе руки проволокой сошью вместе. — Пусти, сука, — хрипит Рыжий, дергаясь в руках, как птица в клыкастой пасти кота. — И губы тоже. От напряжения и заломанных рук болит по всему телу, пробирается глубже, затягивается в воронку бесконечно бьющегося сердца. Он пытается дернуться, но Тянь держит так крепко, что едва получается шевельнуть шеей, чтобы отдалиться от дыхания — резкие вдох-выдох, вдох-выдох. — Пусти меня, — выплевывает Рыжий, чувствуя, что выбивается из сил. Почти готовый осесть в чужих руках. Здесь, на полу туалетной кабинки. — Ты должен понимать, — Тянь почти утыкается носом ему в загривок, — где твое место. И делать ни меньше ни больше от того, чего от тебя требуют. Понял меня? — Пусти. — Ты меня понял? — Тянь давит на его запястья, и Рыжий шипит сквозь зубы: — Да. Тянь его отпускает — не резко, мягко, как будто все еще придерживая на случай, если Рыжему откажут его мышцы. Рыжий успевает устоять на ногах, упирается ладонью в дверь кабинки и чувствует это все: хлорку, жар, лед и дыхание. Вдох-выдох, вдох-выдох. — Я не хочу быть твоим врагом, — серьезно говорит Тянь. — И если ты не хочешь быть друзьями, то хер с тобой. Но еще раз повторяю: мы здесь вместе. И мы должны работать вместе. Рыжий на него не смотрит. Впивается взглядом в дверцу, выпрямляет спину и слушает эти слова затылком. Говорит себе: сегодня просто дерьмовый день. Таких в его жизни девяноста девять из ста. Просто дерьмовый сраный день. Ровно с того момента, как он ночью накурился. Ровно до этого запаха хлорки и дыхания за спиной. — Ты меня понял? — спрашивает Тянь. — Да или нет? От него прет этим: энергией, мощью, силой, чернотой. Властью — ему привычной, дрессированной, он знает, как с ней управляться, знает, что ей нужно шептать на ухо и как за ним же гладить. Рыжий думает: да пошел ты нахуй. И еще: чтоб ты сдох. И: сука. Сглатывает, прочищает сухое горло и коротко откашливается, чтобы голос не захрипел и не сорвался на этом коротком и полурваном: — Да. И пусть даже в переводе с языка Рыжего это значит: оставь меня в покое и никогда больше не прикасайся, потому что твои руки ломают мне долбаные кости.