Deus vult

— И-и… снято! Отлично. Можно расслабить мышцы. Немного, ты все еще должен улыбаться, но достаточно и менее ослепительной улыбки. На тебя смотрят. Камера больше не снимает, но даже бэкстейдж и под взглядами своих партнеров нельзя выдавать истинное лицо. Спокойнее, надо показать непринужденность и позитив. Все идет по плану, интервью прошло отлично. Не переборщи с радостью, истерически дрожащие руки нам ни к чему. Возможно, стоит их чем-нибудь занять. Люди устают, у них пересохло в горле, для таких случаев как раз накрыт фуршет. Лучше взять бокал, в них легкие напитки и просто вода, а удержать одновременно в руках вилку и тарелку будет слишком сложно. Помнить, что сжимать ножку бокала слишком сильно нельзя. Она может треснуть, или хуже: люди заметят, как ты напряжен. Все под контролем. Пожалуй, стоит отлучиться на некоторое время, привести себя в относительный порядок. Выпустить эмоции не получиться, но умыться — отличная идея. Для вежливости стоит сначала поговорить, благо к тебе как раз идет один из помощников сенатора. Быстро мысленно перебери все досье, вспомни имя. К беседе можно особо не прислушиваться, говорить будет он, с тебя достаточно улыбки и вовремя вставленных «Да, мистер Бр.», «Я с Вами согласен, мистер Бр.» и коронного «Все О’кей, мистер Бр.!». Улыбнуться можно шире, чуть показать кромку верхних зубов. Атмосфера вполне дружественная, чтобы допустить в разум кроху настоящих чувств и немного позавидовать той непринужденности и искренней легкости, с которой держится собеседник. Он действительно доволен интервью, рассчитывает на успех и наслаждается хорошим вечером. Достаточно. Пора выйти на пару минут. Впереди еще одно важное мероприятие, камер на нем будет меньше, возможно, обойдется без видеосъемки вообще, но отпускать контроль нельзя и на миг. Когда-то давным-давно (а ведь на самом деле прошло едва ли больше века), ты обожал кинематограф. Тогда фильмы были еще черно-белые и немые, но ни в коем случае нельзя сказать, что они были хуже современных, нет. В них было что-то… завораживающее, иное. Или это ты сам был иным. Тебе смешно сейчас признаваться себе же в редкие минуты честности наедине с самим собой, но в то время ты действительно мечтал стоять там, по ту сторону экрана, под выпуклыми линзами камер и играть роли, одну за другой проживая чужие и в то же время свои жизни. Уже тогда ты понимал, что в таких желаниях, пусть они наверняка есть у всех из них, никому не признаются. Их хранят в самом центре сердца, не вытаскивая на свет, даже если самому хочется полюбоваться на эти мечты. И порой тебе кажется, что свою мечту ты хранил все же недостаточно надежно, раз имеешь то, что имеешь сейчас. В двадцать первом веке вся жизнь проходит перед камерами, жадно выискивающими, выглядывающими любой твой изъян, любое неверное слово или жест. Все, что вы скажете, будет использовано против вас. Правда, играть приходится всего одну роль, даже не слишком многогранную: молодой и привлекательный (Г)герой, наивный, честный, местами отчаянный, но твердо идущий к светлой цели. С вечной улыбкой на лице. Ты мог бы стать идеалом для миллионов людей. Он устало снимает очки (сейчас можно допустить немного усталости, это вполне естественно), трет лицо и пару раз брызгает в лицо холодной водой. Открыв глаза, встречается с собственным отражением и его измученным мутновато-голубым взглядом. Растянуть губы в искренней улыбке. Не важно, что ты чувствуешь, пусть ты уже десятки лет не восторженный мальчишка. Все должно быть идеально. Камеры бдят. Играть в самого себя — это пожизненное проклятие для Альфреда Ф. Джонса.