Deus vult

До земли было далеко. Даже от самых нижних веток, после которых шел просто гладкий ровный ствол, не говоря уже о верхушке, на которой он, собственно, и застрял. Спуститься ниже он не решался, так как опасался, что тонкие ветви его просто не выдержат и он кулем свалится вниз. Не смертельно, но крайне неприятно, учитывая, что на нем еще и увесистый доспех (меч он предусмотрительно оставил на траве), который в данном случае лишь быстрее вниз потянет, чем от чего-то защитит. Унизительная ситуация для Гилберта Байльшмидта. Обидно, что винить в этом, кроме себя, ему совершенно некого. Мира честно его предупреждала, чтобы он, во-первых, не ходил один к сиринам, а, во-вторых, не показывался им на глаза и вообще не подходил слишком близко. Однако гордость (как это, что какая-то девчонка мелкая может сюда одна ходить, а он, рыцарь, нет?!) не дала ему послушаться более… осведомленного человека. Вот и поплатился. Наглые крылатые девицы закинули его на самую верхушку огромной сосны, которую до этого облюбовали в качестве насеста, а сами улетели, оставив его здесь, вздрагивать и цепляться за тонкие липкие веточки от малейшего порыва ветра. Конечно, он мог перепрыгнуть в любую известную точку мира по одному лишь желанию, но вот остаться при этом незамеченным… Оружие-то на земле лежит, все равно придется возвращаться. И попасть прямо в «дружественные» объятия Новгорода, пришедшего поинтересоваться, что за незваные гости вновь разгуливают по его землям. Оставлять же меч здесь не хотелось, да и Данко точно знает, чей он. Конечно, вряд ли он причинит Гилберту вред, но вот сам факт, что извечный противник найдет его в таком дурацком положении… И наверняка расскажет Мире… В общем, уроненная гордость явно будет болеть во сто крат сильнее, чем отбитые после падения бока. И сидеть бы несчастному рыцарю так еще не один час, если бы в этот же день желание послушать волшебного пения сиринов не посетило еще кое-кого. Кого-то, кто была последним существом, которое Гилберт хотел видеть в этот момент. Голос Москвы раздался настолько внезапно, что Гилберт, задумавшийся над своей печальной участью, едва не снялся с дерева самостоятельно и в один момент. — Ты зачем птичек гоняешь? Мира стояла внизу, задрав голову, и даже отсюда Гилберт видел ехидный блеск в зеленых глазах. — Твои… птички… отлично могут постоять за себя сами! — Гилберт выразительно обвел левой рукой себя и свое положение, снова чуть не свалился и тут же ухватился обратно. Понадежнее. — Они жаловались на тебя, — хмыкнула Мира. — Бедненькие… — закатил глаза Байльшмидт. Поколебался немного. — Слезть не поможешь? — Пока что нет. Но с удовольствием посмотрю, как ты торчишь там и пытаешься спуститься сам. — Долго же будешь стоять, — процедил сквозь зубы раздосадованный прусс. — До первого сильного ветра, — снова хмыкнула в ответ Москва, нагло поднимая валяющийся рядом меч, ни мало не смущаясь его хозяина. Чуть прокрутив клинок в руке и примерившись к его весу, она начала отрабатывать выпады и удары на невидимом противнике. Рисуется, зло подумал Гилберт, но смолчал. Движения и правда были гармоничными и выверенными, а еще в них отчетливо были видны часы тренировок со старшим братом Даном. Его-то технику боя Гилберт на собственной шкуре прочувствовал. Но вот Мира немного сбилась на одном довольно заковыристом движении из-за несоответствия длины меча ее росту и непривычного веса, и с размахом от души всадила меч в дерево. Сосна негодующе затряслась, как и сидевший на ней прусс, сильнее в нее вцепившийся, хотя дальше казалось уже и некуда. — Эй! — выплеснул свой гнев Гилберт на вытаскивающую из коры меч Миру. — Не умеешь — не берись, особенно с чужим оружием! Вместо ответа Мира нехорошо улыбнулась и, глядя прямо на него, снова со всей своей нечеловеческой силой саданула по несчастному дереву. И снова. И еще раз. Дерево тряслось, Гилберт тоже. И так долго напряженные, нервы его окончательно не выдержали, и он заорал: — Хватит, ну хватит! Да-да, я понял, что я идиот, который не послушал мудрую тебя! Достаточно! Просто сними меня уже отсюда!!! Запыхавшаяся Мира остановилась. — Рада, что ты признал пару очевидных истин. А вот со съемом есть… небольшая проблема. Я не знаю, как. — В смысле? — опешил рыцарь. — Ты ж ведьма! Ну, помаши там руками, скажи пару слов, и спусти вниз! — Я тебя не удержу, — честно призналась Мира. — Тоже мне… великая чародейка… — Зато могу лесоповалом заняться, — огрызнулась она в ответ. — Сирины тебе этого не простят. — Переживут. Оба задумались. — А если… — начал Гилберт. — Если их попросить снять меня? Раз уж они и закинули, то пусть и снимут! — Бесполезно, — махнула в ответ рукой Мира. — Это же сирины. Это могло бы продолжаться бесконечно (или пока крылатые бестии бы не сменили гнев на милость), но ветка, на которую большей частью своего веса опирался Гилберт, решила, что настал ее час — и с громким хрустом подломилась. Не ожидавший такой подставы прусс с коротким воплем полетел вниз, чудом не зацепившись по дороге за более крупные ветви, и едва не рухнул прямо на Миру, успевшую очень вовремя отскочить. Звук при падении напомнил краткий полет чугунка до пола. Затылком он приложился конкретно, и звезды перед глазами плавали насыщенно. Хотя по ощущениям вроде ничего не сломал, а синяки заживут за пару минут, которые он как раз пролежит на волшебно твердой, прочной и устойчивой земле. Мира опасливо заглядывала ему в лицо, пока он с кряхтением поднимался на ноги, с блаженством чувствуя под ними опору. Без лишних слов Гилберт властно протянул ей руку, и она без колебаний отдала ему меч. Все также молча он заковылял прочь. — Эй! — крикнула ему в спину Москва. — Ты что, обиделся? Гилберт все также сосредоточенно ковылял прочь. — С тобой все в порядке? — очень серьезно спросила Мира, быстрыми шагами нагоняя его. Рыцарь глубоко вдохнул. — Да, — ответил он. — Но пообещай мне, что в следующий раз ты дашь мне точно также снять с дерева парочку сирин. Желательно, из рогатины! Мира в ответ просто рассмеялась.