Deus vult

— Владимира Романова, Вы признаетесь виновной в покушении на насильственный захват власти, организации вооруженного мятежа, посягательстве на жизнь государственного деятеля, применении насилия в отношении представителя власти, неоднократном неисполнении приказов… — А у самого в глазах стылый ужас. Бедный мальчик, так запинается, зачитывая текст приговора, так старательно избегает взгляда осужденной. Тебе страшно, мальчик. Потому что я стою прямо перед тобой, в каких-то жалких семи метрах, а на мне лишь наручники. Посадить в клетку меня так и не решились. Впрочем, ни наручники, ни даже клетка меня не удержали бы. И все, сидящие в этой комнате, об этом знают. Чувствуют. Тебе оказали «высокую честь» зачитать мне мой приговор, словно они всерьез думают, что это их спасет. Всем здесь так страшно. Но по разным причинам. Не поверишь, мальчик, даже мне страшно. Суд — фарс, но сегодня слишком многое поставлено на кон. Ты оказался здесь совершенно случайно. Мелкий офицерик, старший лейтенант, который просто секретарь. Потому что так надо по протоколу. Все же остальные решили насладиться своим триумфом, раз в прошлом я крови им попортила немало. Потому что именно я стояла между их жирными задницами и страстно желаемыми теплыми местечками в армии, суде, партии… Да везде, где могла. Вот и дождались, вот и дорвались. Правда, ни один зал бы не вместил их всех. Здесь лишь самые прыткие, самые лизоблюды, которым высочайшим дозволением сегодня достались кресла судей и обвинителей. Наслаждайтесь, товарищи, пока мальчик читает приговор. — …Вы лишаетесь всех воинских званий, наград, занимаемых государственных должностей, а также почетных званий, наград… О, обвинительная часть уже закончилась. Не скажу, что все там неправда, даже наоборот, но… Этот трибунал — такой фарс, что мне хочется смеяться. Россия предала Россию. Это такой абсурд. Я не предавала народ. Я не предавала государство. Я просто свернула шею парочке продажных чинуш из верхних эшелонов. Идиотов среди политиков много, но эти были еще и опасны. Пришлось пойти на крайние меры. А самый главный идиот начал трястись за свою дряхлую шкуру. Поздно только. Поэтому его здесь нет. Жаль. Ему бы это зрелище пошло на пользу. У мальчика уже почти истерика. Ну да, когда нервничаю я — паникуют все остальные. Хотя ему как раз бояться пока нечего, не наследил настолько. А после увиденного уже вряд ли наследит. Скорее, уйдет из армии и навсегда уедет, хорошо, если только из города или области, а не из страны. Или не попадет в заботливые руки психиатров. Интересно, к чему меня приговорят в итоге? К смертной казни? Пожизненному? Бессмертную и почти всемогущую меня. Захочу даже — все равно не смогут расстрелять. Они думают, что успеют. Успеют уехать, успеют скрыться за границей. Что я не убью своих людей, потому что просто не смогу. Вы не знаете, что способна сотворить с персонификацией даже небольшая революция. В этом чертовом веке у меня было четыре ОЧЕНЬ БОЛЬШИХ РЕВОЛЮЦИИ. «Я хочу, чтобы все знали: никто не в безопасности». Я сказала это почти восемьдесят лет назад. И до сих пор ничего не изменилось. Тик-так, господа. — Подсудимая, — это слово судья тянет с особым удовольствием, — Вам есть, что сказать? Я поднимаю голову. Не на него, а выше и левее. Там, в нише, стоит охранник почетного караула. Должен стоять. Там — и по всему периметру зала. — Да, — говорю я, чуть улыбаясь. Уважаемый суд дружно вздрагивает. В моем голосе, даже в этом коротком слове, ломаются друг о друга вечные льды. Я спокойно поднимаю руки. С легким звоном наручники падают на пол. — Вы признаетесь виновными в измене Родине и приговариваетесь к смертной казни. Приговор будет приведен в исполнение незамедлительно. Триумф исчез окончательно, оставив на их лицах лишь безумный ужас, хотя толком они даже не успели ничего осознать. Я могла бы наслаждаться этой секундой вечно. Но приговор действительно исполнили немедленно: автоматные очереди застрочили бойко, прошивая насквозь тела господ судей. Пока мои солдаты осматривали зал и проверяли, не привлекла ли внимание пальба (хотя как минимум это крыло здания должно было пустовать, сами уже покойные об этом позаботились: процесс был строго конфиденциален), я поднялась на трибуну, к остывающим телам. Старлей, кажется, лишился сознания еще когда я только сбросила наручники, и лежал сейчас за кафедрой. Живой. Листки приговора рассыпались по полу. Мне хотелось посмотреть, какое все же наказание мне было назначено, но, к сожалению, именно на последний лист свалился главный судья с внушительной дырой во лбу, и лист был безнадежно испачкан кровью и кусочками мозга так, что ничего разобрать было невозможно. Жаль. Мне правда было интересно. Ответственный за группу подошел ко мне и отчитался: — Все чисто. — И протянул мне моего «Грача». — Отлично, — кивнула я, принимая оружие. Пистолет лег в руку успокаивающей тяжестью. — А теперь, товарищи, навестим Кремль. Нас там… заждались.