Четыре

— Эй, Гил, очнись! — хлесткие пощечины вырвали из черной пустоты и Пруссия подскочил, больно ударившись затылком о край кровати, после чего испуганно посмотрел на Германию. — Откуда ты здесь? Я что, умер? И ты тогда умер?! — паника нарастала удушающими волнами, захлестывала с головой, мешая рассуждать здраво. Хорошо ещё Запад всегда отличался умением в любой ситуации мыслить холодно и логично. — Нет, мы оба живы. Брагинский согласился устроить нам встречу при условии, что я никому не расскажу, в каком ты состоянии, — четко, словно по уставу ответил младший брат, чем тут же привел Гилберта в себя — ни во сне, ни в загробном мире Людвиг никогда не стал бы так разговаривать. Только в реальной жизни Запад мог быть таким отвратительным занудой. Пруссия перекатился прямо в его объятия, крепко вцепился в плечи брата и уткнулся ему в грудь, не в силах сказать ни слова, не в состоянии ни смеяться, ни плакать, ни даже дышать. — Живой, — только и смог что выдохнуть, поцарапавшись о металлическую пуговицу на нагрудном кармане Германии. — Конечно, живой. А ты что, не знал? — недоумение в глазах брата было настолько искренним, что Пруссия решил не говорить про год, проведенный в полной изоляции вдалеке от всех, наедине с холодом, серыми камнями и небом в клеточку. — Просто...так хорошо убедиться в этом, — улыбнулся Гилберт и тут же вскочил на ноги, потянул за собой Людвига к кровати, с силой усаживая на мягкую перину и вручая тарелку с пирожками. — Давай, ешь! Сейчас бы ещё пива... — мечтательно пробормотал Байльшмидт, на что Запад хмыкнул и указал рукой на пакет рядом с прикроватным столиком. — Все там, — не успел закончить фразу, а Пруссия уже с восторгом вытаскивал холодные, запотевшие банки с настоящим немецким пивом. — Гуляем! — и понеслась. Пена стекала по пальцам и капала на ковер, Гилберт взахлеб впитывал новости, принесенные Западом. Как губка, поглощая информацию, он давился пивом и смеялся в голос, обнимал брата за плечи и прыгал по комнате, будто маленький ребенок. — Ха! Ну конечно, без меня, Великого, они тебя там совсем заели! Вот если бы я был с тобой, хрен бы они сунулись так близко! Да я бы их! — Пруссия сделал выпад вперед рукой с зажатым в ней пивом. Часть напитка щедро выплеснулась на грудь Германии, мокрым пятном расплываясь по куртке. — О, черт! Людвиг вскочил на ноги и принялся безрезультатно размазывать пятно рукавом. В это время Гилберт выскочил за дверь и во всю мощь своих легких крикнул: — Брагинский! Сюда! — можно было подумать, что кого-то убивают. Ну или по крайней мере начался пожар. Иван появился из-за угла спустя всего пару секунд, широко улыбаясь и помахивая краном. Гилберт в очередной раз задался вопросом, зачем тому этот странный атрибут, но тут же забыл про все на свете: — У тебя есть сменная одежда? Принеси скорее, Людвигу переодеться надо! — краем сознания отметил легкий румянец, появившийся на скулах России, но не придал этому значения. — Сейчас, — пробормотал Россия и вытащил за шкирку жмущегося Латвию. — принеси что-нибудь из моего шкафа, — и снабдил мальчишку таким взглядом, от которого у того, кажется, прибавилось скорости. — А что у вас случилось? — Иван улыбался немного робко, если бы у него в руке не было крана, именно это определение и использовал бы Гилберт, но так на ум скорее приходила ассоциация с чем-то угрожающим, затаившимся, но опасным. — Да мы тут...выпили за встречу, и пиво случайно пролилось прямо ему на куртку, — из-за двери показался обнаженный по пояс Людвиг, с задумчивым видом вытирающий грудь скомканной курткой. Иван отвел взгляд куда-то в сторону и немного охрипшим голосом ответил: — А, ясно...ну, сейчас, — из-за угла как раз показался Латвия, несущийся на всех парах с чем-то белым в руках. Затормозил он ровно перед Пруссией и протянул тому рубашку России. Длинную, льняную рубашку, чем-то напоминающую нижнее платье Венгрии. — Что это? — озадаченно расправлял Гилберт неопознанный объект. Латвия сжался в комок под уничтожающим взглядом России. — Р-р-рубашка! — заикаясь, все-таки выдавил он из себя. — Брагинский, это что, твое? — Гилберт, казалось, не знал страха. Его ни капли не пугал вид России. Даже разъяренно болтающийся из стороны в сторону кран не наводил его ни на какие размышления. — Да, а что не так? — почти срывающимся, а из-за этого ещё более мягким, нежели обычно голосом поинтересовался Брагинский. — Это же... — закончить он не успел. Людвиг выхватил у него из рук рубашку и быстро натянул на себя. — Спасибо. Потом верну, — на Германии традиционное русское одеяние смотрелось достаточно привлекательно, подчеркивая крепкие мускулы, облегая в груди, словно вторая кожа. — Очень удобно. Россия как-то несмело улыбнулся и, кивнув, подхватил Латвию под локоть и быстрым шагом отправился куда-то дальше по своим делам. Пруссия перевел недоумевающий взгляд с явно убегающего Ивана на своего брата, оценил, что тому странная одежда вполне подошла, и пожал плечами. — Чего это он? — протиснулся обратно в комнату и, отхлебнув пива, повалился на кровать. — Наверное, это его любимое...любимая... — Германия не знал, как охарактеризовать принесенную ему одежду, поэтому решил перевести разговор в другое русло. — Ты лучше расскажи, как тебе здесь живется! — Байльшмидт тут же напрягся и, прикрыв глаза, явно наигранно-слабым голосом ответил: — Ничего так, нормально. Только я, наверно, простыл немного. И спать что-то захотелось...приходи лучше завтра, а? — просяще уставился на младшего брата из-под натянутого на нос одеяла. — О...ладно, как скажешь! — Германия подошел ближе, похлопал брата по плечу и, забрав куртку, направился к выходу. — Эй, Запад! — Да? — на пороге обернулся Людвиг. — Ты меня все равно любишь? — широко улыбнулся Пруссия, заранее зная ответ. — Конечно! — нахмурился Германия и плотно закрыл за собой дверь. Россию он нашел на первом этаже, сидящим перед камином и усиленно напивающимся водкой. — Эй, Брагинский. Я ушел. Можно будет зайти как-нибудь в другой раз? — Россия растерянно посмотрел на Людвига и кивнул, явно не до конца отражая суть вопроса. Людвиг довольно улыбнулся и, отсалютовав, уже почти закрыл за собой дверь. — Людвиг! — донесся тихий голос. Он обернулся в поисках говорившего и заметил на себе пристальный взгляд России. — Людвиг... он меня ненавидит? — так серьезно, совершенно непохоже на привычного Брагинского. — Нет, думаю, он к тебе очень хорошо относится, ты ведь спас его от смерти. Может, ты ему почти заменил меня, и он любит тебя как брата, — Германия пожал плечами и закрыл за собой дверь. Он не был до конца уверен в том, что сказал, но мог поручиться чем угодно, что Гилберт не ненавидит Россию. В конце концов, чужие взаимоотношения всегда казались Людвигу темным лесом. Он поежился на морозе, запоздало подумав, что рубашки России мало подходила для холодов, царивших на улице. — Любит? — ошалело прошептал Иван, и, не донеся бутылку до рта буквально пару сантиметров, неуклюже выронил её на пол.