Знакомься, Энди

Пора раскрывать карты, my lady. Даже самые яркие игры подходят к концу. Что ждёт впереди мы не знаем, но точно верим, сыграем когда-нибудь ещё одну захватывающую партию.

            — Ну, слушай. — Грейс трёт подбородок. Густые брови нависают над его глазами, делая взгляд до невозможности хмурым. Ди сидит напротив и пытается сложить все детали в один пазл. Выходит смутно. А старик всё говорит и говорит, время от времени вздрагивая и замолкая…       Эта история произошла лет десять, может двенадцать назад. Соседи обоих деревень не сказать так, что дружны были, но ладили нормально. Сарафанное радио, как выяснилось, работало ещё лучше. Вот он, Грейс, и услыхал когда-то о одном мужчине, из-за которого случился пожар. Сам, конечно, до конца мало что понял, но как сказали, в доме было человека четыре, трое из которых сожрал огонь. Дом был недалеко от одной из деревень, и по случаю, пока ехали пожарные да другие из города, случилось так, что перекинулся пожар ещё и на лес, а там уж быстро и до деревеньки дошёл. Гавань, как говорится, пошла ко дну.       В Гавани была библиотека. Самая яркая и разнообразная во всех двадцати километрах. В ней были не только пёстрые детские книжки, необычные легенды, якобы со всего мира, или какие-то заумные справочники и энциклопедии. Библиотека была архивом. Самым главным и самым важным. Она хранила множество досье, историю трёх, а то и четырёх веков, а также важные документы. Одними из них были наблюдения местного врача-психиатра, известного мастером на все руки. Вот только, недолюбливали его. За что, Грейс уже и не помнить, только крутится на языке что-то плохое, что забыто уж как несколько лет. В общем, поговаривали, ставил этот психованный эксперименты на собственной семье. А по стечению лет трёх, как раз незадолго до пожара, что-то вообще объявляться перестал. То ли в городе дела, то ли дома у себя торчал. А вот дети его мелькали время от времени. Зашуганые и бледные. Веселились только наедине, к местным подходить боялись, разве что в библиотеку частенько бегали, возможно, это была единственная причина их возникновения в Гавани. Ну, а дальше… Копы, скорая мчится по пародии дороги, часть соседей бежит напуганными и что-то орёт.             — Ты, Ди, не суйся туда лучше. Мутная история. Не стоят того твои игры в детектива.       Ди задумчиво молчит, прикрывает глаза. Чай уже остыл.             — Мне пора. Спасибо вам.       Грейс не встаёт. Сидит, как сидел, и лицо у него осунувшееся.       Ди надевает берцы, куртку, проверяет мобильник и, окинув старика последний раз взглядом, выходит.             — Только знаешь что, — блондин замирает в дверях. — Дочка у него была. Дочку забрали… Русая такая вроде.             — Рыжая. — Ди закрывает дверь и вздыхает. — Рыжая она…

***

      Хэви ведёт себя ниже травы тише воды несколько дней. Спокойствие младшего брата заставляет последние нервы натягиваться слишком сильно, так что до стадии взрыва остаётся совсем немного. Энди тоже ведёт себя подозрительно спокойно. Улыбается перед биологичкой, парирует провокацию и замедленно говорит, зачастую витая у себя в голове. Ди всё торопится спросить, но мысли не дают покоя. Да и Дин пропал…             — Заболел наверное, не парься. Скоро опять вернётся и будет доставать тебя! Хе-хе.       Одноклассники тоже не лезут и ведут себя отстранено. Будто бы Ди тут и не было. Почему-то холод, словно тогда в комнате, следует за ним. То ли взгляд и атмосфера дома Грейса застигла врасплох, то ли он заболел. А может пубертат давит на плечи, заставляя испытывать миллионы странных доселе ощущений. Ди надеется, что скоро всё закончится. До жути хочется на улицу. Он постоянно невыносимо раздражён. И на последнем уроке это чувство добивает… или странная улыбка Фарклей.       В итоге, не выдержав давления, блондин собирается и идёт прочь из школы.             — Постой, Ди! Ты чего?! Что-то случилось?       Ветер окутывает, успокаивая. Ди закрывает глаза, судорожно что-то стараясь придумать, но, поняв, что затея отстойная, вздыхает и выдает: — Всё в порядке, Энди. Я же знаю программу наперёд, так что училке по-фи-гу.       Энди идёт рядом, пихая руки в карманы.             — Ты какой-то нервозный в последнее время, вечно куда-то спешишь и дергаешься. Я подумала… Ну, что у тебя проблемы. С родителями там?       Ди фыркает. Девчонка отпускает взгляд вниз.       — А ты сонная.       — А… Ну… Просто Лидия решила, что пора меня снова чем-то занять, приходится возвращаться на дополнительные по музыке. Вот и голова трещит…       Конечно, он ей не верит.             — А ты ходишь в музыкалку?             — Ну, да. — Рыжая пожимает плечами. — А! Как успехи с гитарой?       Ди молчит. Фарклей тоже ничего не говорит. Плетётся сзади…             — Прости… Теперь… Теперь из-за шрамов, — Метал поворачивает голову в её сторону, вопросительно поднимая бровь. — Походу тебя боятся… Девочки из туалета чуть ли не на каждой перемене шушукаются про твоё лицо…             — Я немного не помню, но вроде говорил, что мне плевать на чужое мнение. Так что забей.             — Если бы я…             — Если бы ты меня не потащила, то всё было бы как прежде. Но если тот мужик и правда тебе настолько неприятен… Никто не виноват. Я тоже не уследил. — Энди поджимает голову, сжимая руки в кулаки. И, конечно, Ди врёт… почти. Но даже если итак, то его реакции действительно не хватило. — И вообще, уже дохера времени прошло, так что забей.             — Хорошо. — Смиренно соглашается она.       Дальше наступает настоящая тишина…       Останавливаются они на перекрестке.             — Мне домой… — По переулкам. Дворами. Только бы потянуть время.             — А мне в другую сторону. — Забежать на чай к Дьяволу и навестить Огонька.             — Тогда до завтра?             — Угу.       Ди стоит, Энди тоже.             — Если найдётся время… Давай поговорим?             — Хорошо.       След Фарклей исчезает. На светофоре горит проклятый красный. Ди расправляет плечи и идёт дальше.

***

      Его нет больше недели. День, второй, она продолжает ходить к врачу под надсмотром горничной и увильнуть не удаётся. Лидия взволнованно носится по ночам.       Дома проплывают мимо невидимыми кляксами, повороты настолько похожи, что уже тянет блевать. Хочется уехать далеко и надолго, туда, где не будет лишних глаз. Всё время расписано по графику: проснуться, покушать, почистить зубы… школа, обед, музыкалка… спать. Свободного для неё попросту не остаётся, так что пока нет горничных, Энди идёт вперёд, преследуя скрытую от глаз нить, ведущую в прошлый дом.       Он возвышается в четыре этажа. Скрытый за воротами, отчасти похожий на недостроенный замок. Энди плавно пересекает черту и оглядывается по сторонам. На качелях качается Дэниель, неподалёку тусуются старшаки, чуть ближе девочка, воровавшая с кухни вкусности… Её имя крутится на языке, но ей кажется, будто она стерлась из памяти. Прошло ведь так не много…       Девочка поворачивает голову в её сторону. Имя само по себе слетает с губ.             — Привет, Селеста. Как жизнь?       Селеста подходит, быстро обнимает её и что-то кратко отвечает. Энди ничего не чувствует, кроме пустоты. И кажется что нить, когда-то соединяющая их всех, быстро обрывается, оставаясь в руке оборванным концом.             — Как Хитзе?             — Ну… — Селеста садится на вторые качели. — Его забрали.             — А… — Она кивает головой. — Понятно. Ну, я тогда пойду? — Селеста вопросительно поднимает брови. — На самом деле мне ещё надо кое-что забрать. Если честно, я совсем забыла, что в тайнике кое-что осталось. Вы же им всё равно не пользуетесь, да?             — Не-а. — Дэн откидывается назад, раскачиваясь сильнее. Ветер ничего не шепчет в уши. В голове звенит.       Она доходит до крыльца и открывает дверь, прикрывая глаза. Кажется… теперь точно всё?             — Да быть не может, я же знаю старика… — Одинокий смешок раздаётся в холле. Приют пахнет приторно лицемерной заботой и разводами крови. Те, кто живут здесь достаточно долго, могли это заметить. Энди ёжится от холода. Неподалёку слышны чужие шаги. Она идёт на встречу.

***

Tell me the difference between love and death?

      Темно и сыро. Лучшее и одновременно худшее место для одиночества. Здесь нет шума, но есть убивающая тишина. Нет снующих туда-сюда детей, но есть забытые всеми души. Нет времени, но есть часы, стрелка которых застыла навечно. В этом месте нельзя находиться слишком долго, ведь никогда не знаешь, как оно поведёт себя. Ты можешь думать обо всём на свете, но всё равно вернёшься к сырым и затхлым стенам; можешь носиться туда-сюда, но всё равно остановишься и посмотришь по сторонам, осознавая, что очутился везде и нигде одновременно, словно ты и есть часы, а стрелка — твой бег. И они оба знали это, но шли дальше.       Это место сжирает изнутри, если находится в нём слишком долго. К его несчастью, он провёл здесь не один вечер и не одно утро, отдаваясь полностью в поток. Только шум редко проходивших шагов мог вернуть к реальности, но также быстро она испарялась, как и человек за решёткой. До безумия хотелось выбраться наружу. Все попытки умерли вместе с ним…       Майк смотрит вперёд, за дверь его персональной клетки. Шарлотту увели ещё несколько часов назад. Теперь он остался один на один с гостем, которого меньше всего ожидал увидеть в подвале, но больше всех ждал в доме. Хотя, в последнем он уже не уверен. В голове эхом пульсирующее «она» и чужое «бросила». Ведь она не могла его бросить. Не могла же?.. Впрочем, это уже не важно. Ведь он потерял себя. То ли это место так на него влияет, то ли стоящая над душой девушка.             — А ты погас, Огонёк. — Энди стоит прислонившись лбом к прутьям, грустно улыбается, и смотрит на него. Наверное, в его глазах сейчас ничего нет, а вот в её плавает что-то незнакомое, пробивающее до дрожи. Что-то, что невозможно разглядеть.             — Не называй меня так. — Ей бы чертовски хотелось, чтобы он начал кричать, биться, хоть лезть с воплями на стену, но он холоден. Как бетонный пол под ногами. А в глазах, и правда, ничего нет, кроме одного. Знакомого до чёртиков.

Утерянного?

            — Ты… как? — Майки усмехается. Тупой вопрос. Она знает.       В замке поворачивается ключик, дверь открывается. Шаг, второй. Она стоит напротив, как недавно стояла Шарлотта. Сравнивать их почему-то тошно, но это действительно режет глаза. А Энди, кажется, не понимает, ведь стоит всё ещё там.             — Наш корабль идёт ко дну.             — Знаю.       А вот что делать не знает никто. Бросить всё и плыть по течению за Мантой? Это уже невозможно. Но и тащить груз ответственности за огромное судно тоже не выходит. Энди оседает на пол, тянется к нему, обнимает. Нужна ли она ему? А он ей?.. Смутно. Раздражает. Майки отпускает бессмысленный гнев, чтобы он не сделал, ничего не поменяется. Злость не уменьшиться, обреченность не слетит, директор не перестанет быть антагонистом без каких-то мотивов в его жизни. Кендис не вернётся…       Женские ладони гладят по плечам.             — Тебе было так плохо тут… А меня не было рядом. Херовый из меня капитан. Я так виновата…             — Не притворяйся, что тебе жаль. Пожалуйста. Мы же знали и знаем, Корабль распущен. Занавес. — Фарклей сжимает его, утыкаясь в плечо. Она вообще на себя не похожа. Или это просто он поставил себе пелену на глаза и она неожиданно спало? Действительно, странное место, где всё меняется. Даже люди, которые много лет были собой исчезают. Энди всхлипывает. Майк прикрывает глаза. — Я устал… Я правда устал… Я очень хочу, чтобы всё закончилось.             Энди отлипает от него, гладит по щекам и шепчет в лоб: — Скоро всё будет хорошо, обещаю… Потерпи ещё немножко.       За подвалом ослепляющее солнце и крики детей, к которым Хитзе не стремится попасть. Они идут в свою старую комнату, где никого нет, кроме них. Майк ложится на кровать. Энди уходит. На шкафу лежит никем не тронутая за несколько месяцев записка…

встретимся там

***

5 лет назад.             — А там, это где?                    Тогда ещё не было их. Не было Весёлого Роджера. Были другие. Другие не понимали, в отличии от бывших настоящих. Они не понимали, где это там, сколько не объясняй. Они не чувствовали то, что чувствовала комната Семьдесят семь. Они не были ребятами из комнаты Семьдесят семь. Они были другими, чужими… Обычными детьми.             — Там… ну…             — Хватит уже, это звучит странно. Ты тоже странная. И игры…             — Это не игра…               Чужие… Чужие… Друг для друга. До тошноты. До…

не… правильно…

                  нет

кто…

                        

            Тогда ещё не было Весёлого Роджера. Не было комнаты Семьдесят семь. Не было ни Селесты, ни Дэни, ни Майка, а Кэндис была слишком маленькой… И только один человек хоть как-то был своим.             — Дон. — Названный по имени мальчик оборачивается на голос. — Там это нигде. — Но только глаза говорившего странно блестят. На грани спокойствия. — Если не понимаешь, то просто повторяй. А если не хочешь — проваливай. Никто тебя не держит.             — Хей, ты! Ты совсем!             Маленькая девочка под боком, как заведенная, повторяет: — Где там? Где?.. Эн! Эн, ответь!             — Да в пизде это еённое там! В ПИЗДЕ! — Мальчик сгибается пополам, заходясь криком. А потом он оборачивается на маленькую девочку, стоящую рядом: Прекрати уже!       Проходит мгновение и кулак с силой прилетает по чужому лицу.             — Не учили при детях не матерится?       Спешит воспитательница.             — Ты… Ты, мудила, я тебя щас…              Девочка в испуге затихает.             — Прекратите немедленно!       Митч бьёт ещё: — За каждое плохое слово…             — Разойдитесь! — Вопль воспитательницы не останавливает его. Девочка начинает плакать, прячась за спину рыжей. Острые ногти впиваются в руку Митча, оттаскивая назад. Ругающийся мальчик отлетает назад, приземляясь на спину, ударяясь локтями. Энди вздрагивает. Спокойно-холодный взгляд пронзает её. — Что на тебя напало! Такой хороший мальчик был, а такое вытворяет. Бе-зу-мие! Если не можете что-то поделить, позовите взрослых или разойдитесь! Теперь из-за вас, вшивых маленьких уродов, у всех будут проблемы. Довольны?! Вы довольны эти?! Вы же знаете, что так.!

не правильно

      

.

.

.

кап

кап

            — Сильно болит? — Митч сидит на койке и подозрительно долго молчит. На его руке пластыри и огромные красные полосы, оставшиеся от воспитательницы. На щеке синяк. Недавно он пришёл от директора…       Но молчание длится недолго и, сменив хмурый взгляд на что-то похлеще, мальчик заходится. Энди садится рядом, выдыхая. Митч умеет молчать слишком серьёзно для своего возраста, и выглядеть слишком угрюмым, что порой пугает.             — Дед бил и похлеще, когда заходился. Ну да ничё, заживёт! Этот придурок, ух, я бы ему ещё сильнее навалял! Спрашивали то не его, чёрт побери. — Энди посмеивается. — Надо будет обучить эту обезьяну манерам… Дед бы за такое ему все зубы повыбивал!             — А каким был твой дедушка?..       Митч затихает.             — Прости.             — Он просто был. Не бери в голову. И вообще, пойдем на ужин.             — Угу.             — Откуда он вообще таких слов понабрался, вроде не так часто видел его со старшими… Ух.

.

.

.

кап

кап

      В кабинете прохладно. Он стоит скрестив за спиной руки. Когда она входит, даже не поворачивается. На столе как обычно какие-то документы и всё на своих местах. Задвинутые ящики, только один нижний открыт. За дверью мальчик с белыми волосами без привычного пакета конфет. Она ставит на то, что его зубы уже выпадают. Мужчина делает шаг вперёд, закрывая занавеску с противным звуком.             — Так, что ты хотела забрать?             — Вы немного заигрались, Директор.