Самозванцы

      Лера обмерла. Мелькнула мысль, что с алкоголем она сегодня явно переборщила. Вино было лишним? Ну конечно, не смешивать градус… Перед ней стоял Эрик. Самый настоящий Эрик. Тёмные, аккуратно зализанные волосы, тронутые легким серебром у висков, были идеальны. Как всегда. Он не терпел беспорядка ни в чем. Глаза цвета гречишного мёда отражали глубочайшее спокойствие, максимум, сдобренное легким вежливым интересом. Он был в своей тарелке. Всегда. И всегда его грубоватое лицо с суровым подбородком и стремительным изгибом скул, оставалось непроницаемым. Мистер, мать его, элегантность.       Он обернулся, оглядев Леру с ног до головы беглым незаинтересованным взглядом. «Проверяет комплектацию,» — хохотнула она про себя, до конца не понимая, что испытывает сейчас. Чужие руки, обтянутые аккуратными бежевыми перчатками, неторопливо опустили револьвер. Губы дрогнули в учтивой улыбке. — Здравствуй, милая Лорен.       И только Лерины губы потянулись было вверх в попытке ответить, как мужчина вдруг согнулся пополам, шумно выдохнув сквозь зубы. Лера за два года службы бок о бок ни разу не видела на его лице такое количество эмоций. — Получи, гребаный ублюдок! — победно вскричала Дженн, нанеся сокрушительный удар в пах.       На миг Лере показалось, что револьвер сейчас выпадет из скорчившихся от боли пальцев, но Эрик в одну секунду будто отбросил все человеческие эмоции, сжав его сильнее прежнего. С явным усилием разогнулся, однако лицо его осталось все таким же ровным, лишь плотнее сжались губы, а на скулах заиграли желваки. В один миг рука его метнулась вперед, со всей силы упирая дуло в девичий лоб, что Дженн аж отступила на полшага.       Эрик выплюнул короткое, хлесткое: — Стерва, — его хриплый голос, прорывающийся сквозь преграду плотно сжатых зубов, сочился ядом. — Ты как с моей сестрой разговариваешь?! — Джейк метнулся к нему, но Эрик, даже не обернувшись, перевел прицел на него, заставляя застыть на месте.       Далее всё произошло быстро. Джейк еще не успел окончательно затормозить под гневным взглядом Эрика, как Дженнифер с воинственным криком ринулась вперед, мгновенно ударяя по руке, сжимающей револьвер. Навалилась на его плечо всем телом, едва не запрыгивая, в попытке заломить руку за спину. Прогремел выстрел, смешавшийся с криком сразу нескольких голосов.       По ощущениям, прошло не менее получаса, но Лера заметила краем глаза, что стрелка настенных часов дрогнула, сместившись лишь на одно деление. Секунда, длиною в вечность, пронизанная запахом пороха, звенящей в ушах тишиной и неизвестным напряжением, накаленным до абсолюта.       Она осторожно приподнялась, только теперь обнаружив, что успела пригнуться. Огляделась растерянно. Первое, что увидела — ошарашенные глаза Эрика, согнутого в пополам. За его спиной победно возвышалась Дженнифер, сжимая чужие грациозные руки мертвой хваткой. Джейк, помедлив миг в нерешительности, склонился к полу. Когда распрямился, в руках его Лера заметила револьвер, который немедленно уперся в прилизанные черные волосы, выбивая одну прядь из общего числа, что она спала на напряженный лоб.       Лера впервые видела Эрика таким. Неестественно согнутая спина, опущенные плечи, поникшая голова — всё это было так не свойственно ему уверенному, непоколебимому, чрезвычайно холодному. Он чуть разогнулся, явно причиняя себе этим боль, и глянул на Леру с таким выражением, что её пробила дрожь.       Она осторожно подняла голову, оборачиваясь. Машинально пригладила прическу и тут же удивленно потерла пальцы друг об друга, заставляя осевший на кожу белый порошок ссыпаться на пол. В стене, на пол метра повыше ее макушки, виднелась дыра, из которой облачком оседала пыль. — Охренеть, — едва проговорила она, не находя чего-то более достойного. — Лорен, когда ты говорила, что все твои друзья сумасшедшие, я было подумал, что ты мне в упрёк. Но теперь вижу — это был крик отчаяния, — сдавленно усмехнулся Эрик, за что Дженн сильнее навалилась на его руку, заставляя заскулить. — Ай, красавица, полегче! — Я бы на твоём месте следил за языком. Не забывай, у кого здесь револьвер, — угрожающе протянул Джейк. — Забудешь тут, когда ты в меня им тычешь. — Замолчите! Все трое! — не выдержала Лера, разгибаясь окончательно. По лицу пробежала болезненная судорога, но она спешно подавила ее, стараясь скрыть. Кажется, удалось. Проговорила устало. — Что ты забыл здесь, Эрик? И отпустите его уже, бога ради!       Дженн нехотя разжала хватку, и мужчина выкрутился из рук. Холодно глянув на неё, самодовольно улыбнулся, демонстрируя превосходство. Отряхнулся, смело посмотрел на Леру. — Я приехал передать материалы дела, Лорен, — спокойно улыбнулся он. — Материалы, — глухо повторила она. — Ты это сейчас серьезно? — сама не заметила, как недоумение стало злобой. — В зад себе их засунь! Мог по почте прислать, — сжала губы, отвернулась, чтобы только не выдавать ему всей раздраженности. Опять доказывает превосходство. Опять разрушает ее жизнь, стоит ей только помыслить о стабильности. И это гадкое «передать материалы». Сволочь. Не такого ответа она ждала.       Эрик невозмутимо пожал плечами: — Могут потребоваться пояснения. — Хорошо. Ладно! — ее глаза полыхнули подступающей яростью. — Давай сюда, — она выкинула раскрытую ладонь вперед с такой резкостью, будто сжимала в ней клинок. — Вот, — Эрик вытащил из-за полы пальто папку, протягивая.       Лера нетерпеливо вырвала стопку бумаг, не оборачиваясь швырнула куда-то в сторону. Папка спланировала на стол, прокатилась и рухнула где-то за тумбой. Лера вскинула подбородок, глянула с вызовом: — Теперь проваливай. Как только мне понадобится твоя никому-не-нужная помощь, я напишу. Дверь там, — в глаза она не смотрела — не было сил. В глубине души понимала — стоит только встретиться с чуть насмешливым снисходительным взглядом, как она разревётся. После этого Эрика можно будет только убить. — Ты даже не обнимешь меня, Лорен? — вопрос полоснул по коже.       Лера вздрогнула как от пощёчины, обернулась к нему. Он улыбался ровно так, как она и представляла. Больше было похоже на издевку. Губы дрогнули в вопросе: «Зачем ты это делаешь?» — но слова так и не были произнесены. Она хмыкнула, удерживая остатки гордости: — Уходи, Эрик. — И не подумаю, — он легко хохотнул, будто она сказала сущую глупость. Скрестив руки на груди, выжидающе осмотрелся по сторонам, коротая время до… До чего? Лера не знала. — Эрик, проваливай. Я не желаю тебя видеть, — она так растерялась от внезапного протеста, что не сразу нашлась, что и сказать. — А я не желаю оставлять тебя, — на секунду в его взгляде ей почудилось искреннее волнение. Но он тут же вернул себе былую холодность, флегматично завершил. — Это небезопасно. Тебя могут обокрасть, украсть бумаги. Это плохо для следствия.       «Плохо для следствия», — Лера хохотнула истерически. Вот как. Следствие. Речь о следствии. Подлец. Знал, знал, о чем говорит, как говорит. Значит, смешно тебе? Решил поиграть? Ну что ж, сыграем! — Джейк, — прорычала сквозь зубы Лера. — Выведи молодого человека отсюда к чёртовой матери! Прощай, Эрик.       Джейк выжидающе глянул на гостя. Тот вздохнул укоризненно: — Ты ведешь себя глупо, Лорен. — Мое имя Валерия Григорьевна, чтобы ты знал! И глупо ведешь себя здесь только ты. Уходи! — Как тебя… Джеймс? — Эрик глянул на юношу сбоку от себя с безразличием и вместе с тем поразительным недоумением, будто только сейчас заметил его присутствие. — Джейк, — рыкнул тот.       Эрик пожал плечами: — Плевать. Нам с Лорен нужно поговорить наедине. И красотку с собой прихвати. — Она ясно дала понять: тебе тут не рады, — вмешалась Дженн, выростая между ним и братом угрожающей преградой. Несмотря на низкий рост, — она едва доставала Эрику до плеча, — Дженн внушала некоторую опаску — это было видно по тому, как Эрик едва различимо перенес вес на отставленную чуть назад ногу. «Боится ее?» — пронеслось в голове Леры удивленное.       Уже в следующий миг Эрик опроверг эту мысль. — Ладно. Я пытался быть культурным, — он небрежно оттолкнул Дженн за плечи, отчего она пошатнулась и упала в руки Джейка. Бросив холодный взгляд в их сторону, Эрик неспешно шагнул к Лере. Она едва держалась на ногах, но отступила, шаря рукой за спиной. Надеялась найти хоть какое-то оружие. Эрик оказался быстрее. Подступил все с тем же невозмутимым выражением, обхватил двумя ладонями Лерины щеки, глянул в глаза покровительственно. И, не дожидаясь согласия, нагнулся к самому лицу. Лера зажмурилась, чувствуя его дыхание на губах. Она никогда не боялась поцелуя так, как в этот миг.       Послышался короткий удар и болезненный стон. Мужчина болезненно прижимал ладонь к скуле, на которой алел след от чужой руки. — Мерзавец, — проговорила Лера, потирая саднящую кисть. — Эрик, ты смешон! И что ещё хуже — держишь меня за дуру. Вот это уже чревато последствиями. Джейк, — она перевела взгляд на парня, и он ответил всей решимостью во взгляде. — Будь добр, избавь меня от этого господина, — произнесла жестко, хотя знала, что скрыть растерянность в глазах не удастся. Всё тело била мелкая дрожь. — Как скажешь, — улыбка вышла слишком уж довольной. Грубо подняв Эрика с пола, Джейк толкнул его к выходу. Мужчина бросил взгляд через плечо. В нем смешались какие-то непонятные Лере эмоции. Он будто был… Удивлен. «Привыкай, Эрик. Как раньше уже не будет, » — подумала она, через силу заставляя себя улыбнуться. Так правильно. Так будет правильно.       Когда они скрылись, Лера осела на тумбу, сползая по ней к полу. Тяжело простонала, прикрывая глаза: — Я никогда не выйду замуж, — с губ сорвался усталый смешок. — Только не говори, что это был претендент, — Дженн скептически глянула вслед удалившимся, но, услышав со стороны Леры тихий стон, сочувственно вздохнула. — А я-то уж думала, у меня одной дела плохи с выбором парней. Ну, рассказывай. — Что? — Что-что, всё! Выходит, к тебе тут ни с того, ни с сего приезжает парень из граничной полиции, собирается передавать материалы. Видать, ты у нас девица, и правда, не простая. — Золотая, — фыркнула Лера, зная, что разговор в любом случае не будет продолжен. Ну уж нет, у всего есть границы. И рубеж их дружбы здесь, все, конечная.       У Дженн было свое видение ситуации. — Колись! Ты шпионка? Зачем ты приехала, а? Че-то политическое? — она подскочила, сев напротив. Глянула пытливо прямо в глаза. — Сбавь темп — Лера отпихнула ладонью ее любопытное лицо. — Я не разглашаю подобную информацию. — То есть, ты кобенишься даже после того, как нас связывает преступление, за которое и башку снести могут? — Дженн вскинула брови, улыбаясь едва ли не более раздражающе, чем брат. — Резонно, — покорно качнула подбородком Лера. И в следующий миг молниеносным движением схватила со стола нож. В одну секунду она прижала лезвие к чужому горлу. — Если ты хоть одной живой душе на этом свете проболтаешься…       Не успела Лера договорить, как руку, в которой она сжимала нож, пронзило жгучей болью. Она вскрикнула, на мгновение разжимая хватку. Подалась назад. Так и не успела понять, что произошло. Секундного смятения хватило на то, чтобы Дженнифер ловко вывернулась, опрокидывая Леру лицом в пол. Та дернулась, силясь высвободиться, но было уже поздно. — Не на ту напала, подружка, — Дженнифер склонилась к самому ее уху. Шеи щекотно коснулись растрепавшиеся кудри. На паркет рядом с Лериным лицом капнуло что-то багряное. Она скосила глаза вбок, обнаружив на чужом плече свежий порез. «Случайно задела…» — мелькнуло как-то отстраненно. Стыдно ей, впрочем, не было. Внутри вдруг зародилось уважение.       Дженн, выждав с полминуты, разжала хватку. Выдохнула, чуть улыбнулась: — До кисейных барышень нам далеко. — Это и к лучшему. Я не трачу время на общение с куклами, — механически отчеканила Лера, разглядывая Дженн с заинтересованным прищуром. Было в этой девице что-то эдакое, что заставило испугаться Эрика, а подобное дорогого стоит. Он вглядывалась будто в совсем новое лицо. Глупая беззаботная девочка, ни грамма не интересная на фоне брата, выросла в нечто неизвестное для Леры. А неизвестность пугала и одновременно захватывала. Казалось, внутри кроется либо чистейшее добро, либо абсолютное зло, но при любом раскладе — дружба с ней не навредит. Потому Лера неохотно добавила, словно бы признавая поражение. — А ты мне, похоже, начинаешь нравиться. Ты… Живая. — И че это, комплимент что ль? — Дженнифер вскинула брови.       Лера дернула плечом: — Как хочешь, — растерянно оглянулась на дверь, осторожно поинтересовалась. — Джейка давно нет. Эрик же не мог его… — Брось. Пусть мальчики сами померятся, у кого больше амбиций, выпьют чего-нибудь в таверне. Мужчины, как дети, а дети быстро договариваются. Не бери в голову, через пару часов притащится как миленький, — отмахнулась Дженн, выпуская и губ клубок дыма. Вдруг потерянно глянула на сигарету, ругнулась. — А ничего, что я курю здесь? — На этой кухне и не такое делали, — отмахнулась Лера, сама закуривая, как бы в знак подтверждения своих слов. — Не думаешь, что я всё же не стану тебе ничего говорить? — спросила, мысленно прикидывая, какую грациозную ложь выдать на этот раз.       Дженн отозвалась легко: — Значит, ещё раз подерёмся. С какого-то раза ты выдохнешься и выложишь мне всё. Не забывай, я вообще-то — будущее Камалийской армии. Как раз обменяемся техниками боя, посмотрим, чему вас, граничных, учат.

***

      Утро для троицы наступило далеко за полдень. Лера проснулась в кресле в гостиной, чувствуя себя абсолютно разбитой. Похмелье второй день подряд сказывалось плохо на её состоянии. Дженн дремала на диване напротив в обнимку с братом, свернувшись клубком у него на коленях.       В дверь позвонили. Один. Второй. Третий раз. Кто-то по ту сторону непременно желал видеть хозяйку. А вот хозяйка этих ранних гостей в гробу видала. Поднялась неохотно, да и то только лишь за тем, чтобы прибить этого нахала, который впервые в жизни увидел дверной звонок. «Если это Эрик, ему конец, » — решительно подумала про себя, наконец, поднимаясь.       Стоило подняться на ноги, как сразу стало ясно, что передвижение почти невозможно — нога ныла так, что хоть на стену лезь. Раздался новый протяжный звон, на что Лера смачно выругалась сквозь зубы и, убедившись, что брат с сестрой дрыхнут, изловчилась, сгребая многочисленные юбки в охапку. «Институт благородных девиц плачет по мне горючими слезами…» — подумала едко и поскакала на одной ноге ко входу, стараясь удерживать равновесие. С трудом, но удалось — вот она уже толкнула входную дверь, чуть щуря глаза от солнечного света. Сейчас выскажет гостю всё, что о нём думает!       На пороге стояла миссис Свон, а вернее сказать, разъяренная миссис Свон. От ее вида Лера скисла и искренне пожалела, что вообще решила подняться. Надо было кого-то из этих двоих отправлять — все вернее было бы. Миссис Свон тем временем оглядела Леру с ног до головы, выискивая прицельным взглядом, к чему бы придраться. По всей видимости, не нашла, потому что взгляд её устремился вглубь дома. Не дожидаясь приглашения, она двинулась вперед. Лере оставалось лишь прикрыть за ней дверь. — Где эти разбойники? Вы почему дома не ночевали?! — миссис Свон уверенным шагом двинулась на кухню, не утруждаясь даже обернуться на Леру. — И вам доброго утра, — хмыкнула та ей в ответ, едва поспевая следом. Шаги давались острой пронзительной болью, но выдавать ещё и миссис Свон свой секрет она не собиралась. Оттого уверенно, хоть и медленно, шагала следом, имитируя вальяжность в движениях. — Не фамильярничай мне тут! — вскипела женщина, полоснув по ней яростным взглядом. — Чем вы занимались, а? Молчишь! Знаю я вас! А потом пелёнки, распашонки! А Дженн тоже с вами была?! Эка невидаль! — Миссис Свон, — Лера оборвала ее, загасив подступающий смех ладонью. — Не хочу разочаровывать, но у меня с вашими детьми ничего такого не было. Всего-то не хотели мешать шумными посиделками, вот и остались здесь. Ребята еще спят, — произнесла мягко, насколько была способна. И будто не заметила чужой испепеляющий взгляд.       Миссис Свон недоверчиво протянула: — В самом деле? — Разумеется, — улыбка вышла слишком уж широкой и едкой. — Но мне очень приятно, что я кажусь вам потенциальной парой для… — Молчи, — грубо прервала её женщина, смерив строгим взглядом. — А вам какая-то помощь понадобилась? — Лера скользнула между дверным проёмом и миссис Свон, преграждая ей дальнейший путь и уводя тему разговора на безопасную территорию. Хватит дознаний о вчерашнем, довольно. Было и было, ничего важного.       Миссис Свон укоризненно покачала головой: — Тебе, между прочим, нужно к нотариусу. А Джейк должен помочь отцу разобрать гараж. Так что буди этих наглецов, и живо домой! Чтобы через полчаса были у меня, — с этими словами она развернулась на каблуках и удалилась так же стремительно, как вошла.       Не прошло и двадцати минут, как ребята исполнили просьбу матери и материализовались на кухне, изо всех сил изображая бодрость духа и светлость ума. Миссис Свон ещё раз недовольно осмотрела их и, выпроводив Джейка, бодро вышла на улицу, поманив девушек за собой. — Куда пойдем? — спросила Лера, мечтательно потягиваясь и пропуская зевок. Всё же две ночи нормально не спала. — Можем прогуляться до таверны за углом, поболтать с парнями. Ты это всерьез спрашиваешь? В конец деревни, куда ж ещё, ну! Ты, к слову говоря, по-прежнему уверенна в выборе тряпок своих? — Дженн бросила неодобрительный взгляд на Лерино платье, направляясь вперед по улице и стараясь не отстать от матери. Та с девушками, похоже, говорить не собиралась, но явно слышала всё сказанное.       Князева в ответ лишь фыркнула. Утром ничего кроме её лучшего новенького платья из нежного кружева, обшитого фактурными алыми бутонами, не нашлось. Корсет и длинная в пол юбка совершенно не подходили для этого места, поэтому Дженнифер предложила Лере свои брюки, на что та лишь скривилась. Теперь ходить в этом платье до конца дня было делом чести.       Они плелись по деревне между не слишком стройных рядов домишек разной степени ветхости. Одни из них больше походили на большие стога сена с малюсенькими окнами, другие же напоминали лишь развалины от дома, однако и там люди умудрялись селиться.       Лера сразу отметила для себя не самую приятную черту, присущую, впрочем, многим деревням: на них смотрели сотни глаз из окон, из-за деревьев, а некоторые и просто в открытую пялились. Это не были ленивые слабо заинтересованные взгляды столичных особ, прогуливающихся вечером по улицам. Не было в них и плотоядного интереса, какой был присущ как городским, так и деревенским парням. Во взглядах чувствовалась неприкрытая злоба, граничащая с отвращением, и голодная зависть. — Ты не гляди на них. Дикий народ, хоть любезничай, хоть к чёрту шли, а слух пустят в любом случае в сотню раз хуже. А не посмотришь, может и оставят, — тихо посоветовала Дженнифер, чуть сбавив ход и поравнявшись с Лерой. — Я глаза прятать не привыкла. А слухи… Так ежели им больше нечего делать, так пусть сплетни распускают. Мне здесь не жить, и на мнение их наплевать, — неприязненно мотнув плечом, бросила столь же холодный ответный взгляд на женщину, откровенно пялящуюся на неё. Та, от неожиданности, побледнела, отшатнувшись, и зашептала что-то себе под нос. — Молись, молись, только это тебе не поможет, — фыркнула Лера так, что слышала это лишь Дженн, отозвавшаяся тихим смешком. — А ты, оказывается, та ещё дикарка, Валери, — заметила миссис Свон, впервые вмешиваясь в беседу.       Лера покраснела на миг. Переспросила осторожно: — Что, простите? — О себе не думаешь, хоть постыдилась бы в нашем присутствии себя так вести, — легко, будто говорила о погоде, отозвалась женщина, едва оборачиваясь.       Лера успела заметить на её губах едва заметную улыбку. «Она смеется надо мной?» — вопрос в голове прозвучал скорее разочарованно, чем обозлённо. — Осуждаете? — бросила излишне резко и отрывисто, тут же отворачиваясь. Закусила губу. Ей не должно было быть важно мнение не пойми кого, а все же выходило как-то обидно. — Не мне тебя судить, — произнесла женщина, ничего более не говоря.       Дальше шли в полной тишине. Девушки и между собой перестали переговариваться, не то что заговорить с миссис Свон. От короткой беседы остался горький осадок, и Лере очень хотелось поскорее избавиться от её общества.       Вскоре расстояние между домами стало расти. За покосившимся забором потянулось поле, и стало понятно — они наконец дошли до конца деревушки. Домики здесь были совсем уж хлипкие, больше похожие на сараи. Если на улице Леры дорога была уложена щебнем, то здесь она напоминала простую тропинку, по обеим сторонам которой ещё зеленела трава.       Один из домов, однако, выделялся среди прочих. Забор — первая ограда от бедности внешнего мира. За ним все было как-то свежее. Рыжеватая черепица не успела обзавестись зеленоватыми подтеками сырости, штукатурку на стенах, похоже, совсем недавно сдобрили новым слоем, отчего домик так и светился нарядностью. На окнах красовались, подставляя пухлые фаянсовые бока придирчивым лучикам, горшки с какой-то причудливой зеленью, широкими лапами распластавшейся по подоконнику. На крыльце, восседая на резном кресле качалке, читал газету пожилого вида мужчина. Крючковатый нос, внимательно вычерчивающий направление строк, удивительно подходил к прямоугольникам очков. Лере подумалось, что скорее этот нос был подогнан под оправу для наиболее выигрышной ее демонстрации, нежели очки — под нос. В целом мужчина производил впечатление пожилого аристократа, пребывающего где-то в загородном имении на побережье Зыбкого Океана. Про таких, как он, говорили «старость ему к лицу». Еще бы к лицу, подумалось Лере, целый день бездельничать, да в кресле качаться. Не жизнь, а песня! Откуда ж у нас такая праздность посреди разоренной деревушки в Нижнемирье? — Мсье Габстон, доброе утро, — на ходу отвесила бодрый поклон миссис Свон, быстро улыбаясь. — О, Гретта! Здравствуй-здравствуй, — он еще несколько мгновений выхватывал глазами какие-то финальные для понимания глаза, чтобы наконец глянуть на пришедших с постной вежливостью. Кивнул, поднялся, откладывая газету. Ничуть не утруждая себя спешкой, прошествовал к калитке. Лера уже нетерпеливо барабанила носком ботинка по земле. Наконец калитка скрипнула, пропуская их внутрь. В меру галантный старец расплылся в нечуткой, притворной улыбке вежливости. — Дженнифер, свет очей моих! Как выросла! Невеста, не иначе!       «Огонь моих чресел, » — у Леры скрипнули зубы от внезапной, совершенно неуместной фамильярности. Дженн впрочем отозвалась вполне искренней улыбкой. Лера только плечами пожала: непостижимые были эти Своны. Поди разбери, кто они в самом деле: дураки или гении притворства. — А вы, юная леди?.. — взгляд водянистых глаз, утопающих в волнах морщин, наконец нащупал среди посетителей Леру. Внимательно оглядел ее с ног до головы, и Лере показалось, будто улыбка его в одно мгновение стала менее широкой. Он слегка склонил голову, кланяясь.       «Чего это он? Маразм крепчал?» — опешила Лера от такого жеста. Уж было сама хотела поклониться в ответ, но тут спохватилась. Минуточку. Ему же должно быть известно завещание покойной. Выходит, неспроста он тут поклоны отвешивает. Неужто… — Вы похожи на отца, мадемуазель, — старик подтвердил ее догадку. — Соболезную вашей утрате. Теперь ещё и тётушка… — Благодарю, — коротко оборвала этот поток проходных фраз Лера. — Давайте к делу. — Конечно-конечно, я всё понимаю. Скорбь на всех действует по разному… Ах, в таком юном возрасте, а столько пережить трагедий! Да вы входите, входите. Не стесняйтесь, — мужчина двинулся в дом первым, явно не собираясь пропускать гостей вперёд. И говорил будто бы сам с собой, будто собеседников тут не было и вовсе. Войдя, тут же скрылся в глубине помещения, откуда лишь эхом слышалось бормотание: «Проходите, проходите…» — Странноватый он, — шепнула насторожено Лера, брезгливо ступая на пыльный палас. — Не бери в голову. Идем, — Дженнифер отмахнулась легкомысленно, ныряя в дверной проем. По ее плечам мелодично застучали, стукаясь друг об друга, цепочки деревянных бусин, служащих заместо двери. Лера опасливо последовала за ней.       Войдя, они оказались в узком коридорчике, пронзающем дом насквозь. По левую руку две двери вели в какие-то комнаты, в третью они зашли, повинуясь зову открытого проема. Обставлено всё было скромно, но хозяева явно не бедствовали: на полу лежал совсем новый пушистый ковёр, стены поражали ровностью. В доме Своном стены были кривыми, а к потолку сходились кривоватым сводом, пугающим своей асиметричной громадой. Здесь же все было совершенно цивильно, даже красовались бумажные обои с пестрым цветочным орнаментом. По всему походило, что разбогатели хозяева совсем недавно: ремонт был свежим, при том сохранились все же элементы прошлой обстановки: перед новым диваном стыдливо склонившись на сторону стоял обшарпанный кофейный столик, ощетинившийся треснутым лаком. «С чего вдруг подобный подарок судьбы, когда остальным едва на хлеб хватает?» — промелькнуло в голове Леры скептическое, но спросить она не решилась.       Вскоре подоспел мсье Габстон, грузно усаживаясь за (новое явно, даже этикетка с серийным номером еще на ножке осталась) деревянное бюро в углу у окна. Столешница была завалена высоченными кривоватыми стопками, возвышающимися едва ли не на полметра. Лера глянула вскользь на обложку верхней папки. Делу едва ли не больше полугода. Выходит, к работе он относится без особой спешки. Помнится, Дженн его вылавливала из трактира. Откуда ж тогда деньги? Право, странно.       Впрочем было совершенно не до того. Когда мужчина, поерзав, удобно устроился и выудил аккуратный конверт из ящика стола, Лера вся вытянулась по струнке. навострилась, как кошка, готовая броситься в атаку. Даже не сразу заметила призыв присесть на скромненький стул по ту сторону бюро, явно предназначенный для посетителей. Она порывисто села, почти не заметив, как болезненно кольнула выскочившая пружина. Пытливо уставилась на пожилое лицо в обрамлении нестройных пернатых стопок бумаг. — Итак, вы по вопросу наследства, верно я понимаю? — мсье Габстон уже по-деловому серьезно улыбнулся, смотря на девушку заискивающе сквозь стекла очков.       Лера едва не подпрыгнула от нетерпения. Затараторила раздраженно, быстро: — Да, да, верно. Скажите, тетк… В смысле, тетушка Аннет оставила завещание? — должна была, ну должна же! Вся она внутренне собралась как пружина, напряглась, всматриваясь в чужую мимику.       Мужчина усмехнулся: — Что ж, посмотрим. Давайте-ка взглянем… — конверт, который, как она думала, должен был стать ее заветным билетом в безоблачное будущее, он отложил. Поднялся, принялся неторопливыми пальцами перебирать высоченную стопку. В какой-то момент она опасливо накренилась в сторону Леры, что ей тоже пришлось подорваться на ноги, удерживая громаду. Мужчина, кажется, ничего вокруг не замечал, лишь бормотал в усы что-то неразборчивое. Звук напомнил Лере какую-то песенку, которую, как ей показалось, она могла слышать в детстве. Вот только язык был совсем незнаком. — Что это означает? — вдруг спросила, сама до конца не понимая отчего. Мужчина оторвал взгляд от бумаг, вскинул брови, глянув недоуменно на нее. Даже миссис Свон, прежде лениво глядящая в окно, озадаченно обернулась. — Извините, мадемуазель? Вы что-то сказали? — растерянно пробормотал мсье Габстон, переводя взгляд то на миссис Свон, то на Леру. — Я спросила, что значит песенка, которую вы бормотали, — медленно проговорила Лера. чувствуя какой-то подвох во всех этом. Что-то было не так. Странное место, какая-то гнетущая атмосфера в доме. И этот странный мотив… — Какой-то непонятный язык. — Я не понимаю, о чем ты. Миссис Свон, вы… — Я ничего не слышала, — отозвалась она, разглядывая Леру с заметной тревогой. Впрочем тревога была не заботливого толка, скорее опасливого. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Да в порядке я! При чем тут это?! — возмутилась Лера, бросая растерянный взгляд на Дженн. Та с извиняющимся выражением лишь повела плечами. Выходило скверно, крайне скверно. Лера постаралась перевести тему, а сама опасливо глянула в окно. Далеко ли лес? Что-то не то здесь. — Наверное ветер. Вы нашли завещание? — Да, мисс. Итак, зачитываю, — мсье Габстон торжественно откашлялся. — «Я, Аннет Мария Робин, находясь в трезвом уме и светлой памяти, завещаю своё имущество, а именно поместье господ Князевых с полным штатом прислуги, землей, принадлежащей моему роду, садами, являющимися собственностью вышеупомянутых Князевых, свое имение под Блуфордом, а так же все имущество (с приложенным ниже перечнем) Валерии Григорьевне…» — и тут он вдруг запнулся, подавившись воздухом, да так и замер, с надутыми щеками и по-карасьи выпученными глазами, пялясь в листок. — Да что же вы?! Читайте, чёрт возьми! — не выдержала Лера, вскакивая со стула. Сердце бешено заколотилось в груди. Всего одно слово отделяло от совершенно иной жизни. Она никогда не будет ни в чем нуждаться, никто не упрекнет в том, что она лишена статуса дворянки. Всё сложится по-другому. Никакой ненавистной работы, хорошее образование, высшее общество, достаток! Наконец-то ей воздастся за все те беды. Наконец-то! — «…Валерии Григорьевне Баженовой». Мне жаль, мисс. Похоже, это не вы, — произнес мужчина, опуская бумагу на стол.       Смысл слов дошел до Леры с запозданием. — Что? — просипела она, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Рассеянно уставилась в пространство, незряче шаря позади себя рукой. Нащупала спинку стула, едва не рухнув на него. Панически уставилась на собственные мелко подрагивающие руки. — Да быть того не может! Сроду тут никаких Баженовых не водилось. Дайте сюда, — миссис Свон схватила со стола бумагу, пробегая по ней глазами, и растерянно уставилась на Леру. — Но… Как? Кто это? Кто такая эта Баженова? — она попеременно буравила то ее, то нотариуса взглядом, но вопрос завис без ответа. — Не могу знать, мисс, — пожал плечами мсье Габстон, глядя на Леру теперь не с вежливым участием, а с чуть насмешливым укором. — Однако, что ясно как день, это уж точно не вы. Мне правда жаль.       Лера растерянно покачала головой, все еще не веря в случившееся: — Такого человека просто не существует. Это глупая ошибка! Может… Может тётя просто спутала что-то? — Мисс, всё заверено, — мужчина развел руками. — Документ подлинный. Мне правда жаль… — Мерзавец! Подлый гнусный ворюга! — Лера вскочила со стула, едва не опрокидывая его. Картинка в голове сложилась. Вот откуда новый ремонт. Вот оно что! Гад! Мерзавец! Негодяй!       Она выбежала из комнаты прежде, чем кто-то успел ее остановить. Глаза жгли слезы досады. Все в пустую! Черт! Она бросилась на улицу, желая поскорее убраться из злополучного дома. Нога всё ещё безумно болела, но Лера будто позабыла обо всём. Ей двигала ярость и разочарование. Счастье было так близко и так легко выскользнуло из рук! Подумать только! Она наугад бросилась по дороге, думая лишь о том, что хочет поскорее скрыться где-то. Желательно, навсегда.       Когда слезы иссякли, кривая улочка привела к реке. Деревья сгибались к самой воде под тяжестью крон. Склон, поросший травой, будто манил к себе. Лера поддалась зову, завороженно поплелась к берегу, где девушки обычно стирали белье в широченных медных тазах. Там ожидаемо никого не было — все разошлись еще рано утром. Опустилась на землю, уставившись пустыми глазами на воду. И так и сидела в немом исступлении где-то с полчаса. Затем вздохнула, принимая как факт: как раньше уже не будет. Поначалу забился протест. Если не так, то как же? Все эти годы она жила в ожидании, что вот-вот сможет ухватить фортуну за хвост. И что теперь? Да ничего. Разочаровывающая пустота.       И что же ей тогда делать? Уйти в отставку немедленно теперь подобно ритуальному самоубийству. Деньги кончатся за пару недель, а ни дома, ни статуса у неё нет. Выходит, надо продолжать. Нет, тоже не вариант — это акробатика на лезвии ножа. Слишком устала. Что-то не то. Хотелось чего-то кардинально нового, непохожего на ее прошлую жизнь. Яркого. Хотелось остаться в истории пронзительной вспышкой. Да хоть как-то остаться. Больше всего боялась прожить и сдохнуть никем.       Лера лениво мазнула взглядом по противоположному берегу, где начиналось имение Третьяковых. «Хотела бы я вашу жизнь…» — пронеслось в сознании, пока глаза рассеянно блуждали, оглаживая зыбкие очертания поместья. Как вдруг взгляд привлекли два приближающихся пятна. Вглядевшись, она едва не поперхнулась. Различила уже знакомое стройное лицо, темные кудри. Граф Третьяков-младший бодрым шагом двигался к берегу, о чём-то переговариваясь со своим спутником. Судя по широченной улыбке, озаряющей его лицо, беседа была дружеской. Вглядевшись в молодого человека рядом с ним, Лера похолодела. То был блондин в белоснежной сорочке. Тёмные глаза, обращенные к спутнику, поблескивали каким-то смелым огоньком вызова. Вернее, один глаз. Через правую половину лица у юноши пролегали бинты, закрывающие его взор.       Лера в ужасе подорвалась на ноги, мгновенно позабыв про свое будущее, про наследство и про странноватого нотариуса с его дурацкими песнями. «Он жив! Жив! Невозможно, но факт, » — забилось в голове. И он друг Третьякова, значит, точно будет на балу. План родился сам собой, ещё даже не успев сформулироваться в слова. Нужно было немедленно рассказать хоть кому-то об увиденном, пока это не стало столь абсурдным, чтобы казаться видением. Лера рванула прочь.

***

POV. Ян Первомаев

      Настырные лучи августовского солнца болезненно опаляют щеку, скребут, силясь забраться под плотную вязь бинтов. Который час? Еще и десяти нет. Выбраться в единственное место, где можно спать спокойно, чтобы подрываться ни свет ни заря. Браво, Ян! Впрочем, кому я вру, «спать спокойно»? В гробу отоспишься. С подобными выпадами это уже не за горами.       Ладно, раз уж проснулся, надо вставать. При всей моей бесконечной любви к неумолимо бурному течению жизни в это доме, к его вечной наполненности до краев эмоциями, говором, звоном форфора и переливам скрипки, ни что не заменит этих сладких часов тишины перед всеобщим пробуждением. Подтягиваюсь осторожно на подушке, стряхиваю непослушные патлы к затылку. Хоть какие-то вещи остаются стабильными — гнездо на моей голове. На то, чтобы привести его в порядок, уйдет уйма времени. Но это ладно, это неважно. Главное, что в тишине.       Пальцы вспоминают и нащупывают волей-неволей бинты, пролегающие по правой стороне лица. Кожа покрывается мурашками, стоит лишь подумать о том, что сейчас под ними. Силюсь понять цел ли глаз и тут же корчусь от боли. Пальцы крючатся в эфемерной попытке ухватить в переливчатом утреннем воздухе хотя бы самый крохотный шанс на то, что я буду в порядке. Просто бред какой-то. Недо-наследник, еще и с раскуроченным лицом. «Народ будет меня любить, » — так ты сказал отцу? Ну что ж, посмотрим, кто полюбит безглазого урода.       А он? Он полюбит?       Нет, прочь! Подрываюсь на ноги, чтобы только больше не думать, не видеть перед собой… Проклятье какое-то. Всю ночь в кошмарах метался по кровати, вновь и вновь видя в обрамлении листвы те пронзительные лиловые глаза, отзывающиеся почти немедленной адской болью. Когти… Что выжил, само по себе уже чудо. Ночь минула, страх канул вместе с темнотой, чтобы его место заняла привычная боль с грубым, как каменное изваяние, и притом по-мальчишески нежным лицом, вгоняющим меня в дрожь.       Резкий рывок заставляет тут же зажать рот рукой, чтобы подавить вскрик. Конечно, в моем состоянии только метаться по комнате. За глупость плачу сполна, ибо, очевидно, боль теперь не покинет меня до конца дня. Ночью насилу отбился от того юнца, присланного слугой. Не в том смысле. Если бы! Сначала пялился на меня, как лань на дуло ружья, потом никак не хотел отстать с бесконечными ахами, причитаниями, чередой нескончаемых вопросов. Впрочем, я мог бы опоздать на ужин минуты на четыре и получить всё тоже самое.       Бесшумно крадусь на цыпочках к двери ванной. Краем глаза схватываю в зеркале собственное отражение и становится даже как-то стыдно: при моем статусе, я прячусь от слуги? Выпрямляюсь, гордо вскидываю голову, бросая серьезный взгляд на самого себя. Ступаю вальяжно, мысленно уже подстраивая под босыми ногами кладку тронного зала. Скрип! Чёрт, половица! Срываюсь с места и натурально влетаю в ванную, на развороте захлопывая за собой дверь, как уже слышу растерянное: «Ваше Высочество, вы уже встали? Вернитесь! Ваше Высочество!» А хрен тебе! К дворцовому этикету можно привыкнуть, как можно привыкнуть к постоянному вниманию, ко сну на границе сознания, когда еще вслушиваешься в шаги за стеной. Но к чему привыкнуть нельзя, так это к тому, что даже в ванной я не могу побыть один. Приятно конечно, когда ты витаешь в облаках, пока кто-то разминает плечи и мягко трёт мочалкой, но к Жану это не относится. При телосложении долговязого, но дрищеватого мальца, у него, как и у всех слуг, на удивление грубые руки и железная хватка. В прошлый раз я едва ли не скулил, пока один из таких тёр мне спину. Ей богу, кастрюли на кухне плачут по этому юноше. У него явный талант драить.       Слышу за спиной настойчивый стук: «Ваше Высочество, откройте. Вам не подобает самому купаться. Его Величество будут недовольны.» Прости, Жан, но лучше так, чем дыра в спине. — Нет уж. Иди и принеси завтрак… Пожалуйста, — еще одна вещь, к которой ни привыкнуть: вынужденное хамство. Отец утверждает: слуги слушают тех, кого боятся. Я убежден в обратном, но разве с ним поспоришь? Нет, что вы, Его Величество разговаривают только с его любимейшей дочуркой! Аннушка ведь никогда не перечит. Я знал лишь одного человека, кто смел возразить отцу, на чьи слова он отвечал не безразличной улыбкой, с кем вел полемику столь долгую и жаркую, что захватывало дух!.. Впрочем, это дела былые. Если бы я попытался что-то высказать отцу, тот не удостоил бы меня и взглядом. — Но Ваше Высочество… — слышу в голосе Жана подступающий панический страх, пробивающийся дрожью в интонации. Ещё бы, прийти так рано за завтраком — значит вызвать море вопросов. И как ни крути, а всё равно плетью отхлещут. Врать он совсем не умеет. — Жан, — приоткрываю дверь, но не выхожу, а лишь выглядываю в проём. Мальчишка в довольно бедной одежде смотрит на меня почти умоляюще. С такими огромными синими глазами он может разбить сердце, пожалуй, любому. Дочери кухарки от него без ума. Разделяю их вкус, но из чистой зависти. Мне бы такие глаза! Про такие, как у него, слагают легенды, пишут стихи, картины… Какая может быть метафора к карим глазам? А впрочем, я бы таки предложил… — Скажи, я уже давно встал, но… Перебрал вчера с элем. Не хочу выходить к завтраку. — Но я не могу, это ложь… — бормочет едва не трясущимся голосом. А меня выводит этот его совершенно очевидный ужас. Только перед кем? Передо мной? Перед отцом? Я взял-то его только потому, что парнишку едва не засекли до смерти. Я и сам едва на ногах стоял, подумал, парень в благодарность поможет и придержит язык за зубами. И он помог. Доволок меня сюда, лекаря привел, перевязал. Но этот его страх… Он появился, стоило ему меня увидеть, а я и сделать-то толком ничего не успел. Что в этой странной голове творится? Загадка.       Я не хотел его брать. Это был очередной юнец, которого прислали по приказу отца. Он постоянно подсылал мне слуг. Кто-то же должен присматривать за неугодным сыночком, даже если тебя самого от его вида тошнит. Правда Жан был как-то непохож. По рассказам, его рисовали смельчаком. Судя по исполосованной вдоль и поперек спине, так и было. Зачем такого послали ко мне? И почему вся его спесь скрылась, стоило только мне объявиться. Я пустых надежд не питаю, знаю, что в этом замке со мной не считается никто, не то что не боятся. Чтобы напугать кого-то до паники… Нет, тут было что-то иное. — Жан, ты чей слуга? — вздыхаю. Эта беседа меня порядком утомила, но нужно сразу расставить точки над «и». — Ваш, Ваше Высочество… — Именно. И выполняешь ты мои поручения. А я приказываю тебе расслабиться. Я наказывать тебя не собираюсь. И, между нами, — цепляю его пальцами за воротник сорочки и притягиваю ближе, снижая голос. Говорю на ухо плавно, чуть потягивая гласные, — Я взял тебя в благодарность, что ты не побоялся помочь. И не разболтал: для меня это дорогого стоит. Я знаю, какой ты на самом деле. Будь добр, таким и оставайся. Мне нравятся смелые мальчики, — на этой фразе отпускаю, чуть отталкивая Жана обратно. Его лицо уже больше похоже на помидор, он пытается выговорить что-то. Пока ситуация не перешла границы приличий, добавляю флегматично. — Я это в чисто профессиональном плане. Со слугами не сплю, извини уж. Но в перспективе, хотел бы иметь в камердинерах хорошего друга, а не трусливого мальчишку. Справишься?       Протягиваю ему ладонь, ожидая. Теперь решение за ним, я сделал всё, что мог. Почти уверен, сейчас он спешно сбежит, предварительно извинившись не менее сотни раз. В таком случае, придётся найти нового слугу. Отец будет зол. Всё же четвертый за месяц.       Но Жан удивляет. Краснота с его лица не спадает, а губы продолжают дрожать, видимо, в попытке всё же сказать что-то, но мою ладонь крепко сжимают тонкие длинные пальцы, а на губах появляется кривоватая, но отчаянно смелая улыбка. — Спасибо, Ваше Высочество. Я не подведу Вас, всё сделаю… — Хорошо-хорошо, я понял. А теперь иди, есть охота, — я слабо улыбаюсь уголком губ — нормально это сделать мешает повязка.       Жан тут же вылетает из комнаты, оставляя меня одного. Наконец могу сбросить широкие шёлковые штаны и опуститься в горячую воду. Догадался набрать — а юнец-то не промах! Умный паренек.       В помещении еще прячется ночной полумрак, не успевший сбежать до рассвета. Теперь темень ежится, ища защиту у плотных штор, жмется в углы, заползает под ванную, лишь бы скрыться подальше от пытливых солнечных лучиков, уже силящихся пробраться внутрь сквозь мутные стекла. Забираюсь в ванну, сползаю, лениво откидывая шею назад, и фарфоровый борт приятно холодит холку на контрасте с теплыми объятиями воды. Прикрываю глаза, делаю несколько размеренных вдохов и выдохов, стараясь прогнать из головы ночную тревогу, болезненно давящую на виски. Кем бы ты ни был, королем или холопом, ты в первую очередь организм. А там действуют свои незамысловатые схемы, которые проще принять и признать как факт, чем отчаянно сопротивляться. Потому мышцы в горячей воде нехотя, мало по малу, но расслабляются, а воспоминания о холодной мокрой листве, бьющей в лицо, и жутком рыке за спиной становятся блеклыми и отходят куда-то за периферию ментального зрения, позволяя мне ненадолго задремать. Может, все это и было сном? Мысль об этом сопровождается щиплющей болью в плече, и мне приходится подтянуться. Макнул таки рану в воду. Черт.       Одна ошибка стоит лишних пятнадцати минут в постепенно остывающей воде. Потревоженное плечо теперь отзывается протяжной болью, а потому приходится не слишком бодро выбираться из ванной. Лениво тру полотенцем те участки кожи, что остались целы после ночных похождений, босыми пятками шлепаю обратно в комнату, оставляя за собой дорожку водянистых следов.       Наконец-то я могу позавтракать! С плотоядным интересом рассматриваю еду, стоящую на столе: пирамидка пышных золотистых круассанов, горделиво красующихся на белоснежном пьедестале фарфора посреди стола, в небольшой хрустальной вазе навалены искусно выпиленные по форме цветов фрукты. Инсталляцию окружают блюда с аппетитными вырезками вырезка ветчины, колбас, и разноцветных сыров, обрамляющих рюмку янтарного меда. Чуть позади маслёнка и соусница из того же сервиза, что и раскалённый чайник на причудливой кривоногой подставке, походящей на витые корни. И от всего этого веет столь нежным ароматом, что я, предвкушая приятную сытость, тянусь к круассану. — Ты бы прикрылся, Янчик. Мне конечно приятен вид твоей голой за… — крупно вздрагиваю от знакомого протяжного голоса позади. Круассан выпрыгивает из пальцев, приземляясь аккурат в вазочку с вареньем. Ну блять. — Ты что забыл здесь?! Когда ты вообще вошел?! — вырывается раздраженно, пока я сосредоточенно силюсь выудить ложкой тонущую в смородиновом озере выпечку.       Мне не нужно оборачиваться, чтобы представить себе лениво развалившегося в моем кресле Дмитрия, давящего наглую улыбку: — Провожал юную мисс с подносами. Она так раскраснелась, право, чудное зрелище. Прости, полакомился без тебя. — Дамы — не по моей части, помнится, тебе известно, — откликаюсь без особого рвения, бросая попытки спасти круассан. Тянусь к следующему. — Надеюсь, лакомился не на моей кровати? — Основной десерт обещали после ужина. А сейчас так, отхватил легкий аперитив в коридоре. — Сладкое перед завтраком? — наконец оборачиваюсь, ехидно улыбаясь наглейшей роже, уставившейся на меня.       Он скалится, ведет плечом, притягивая задранную на кресло ногу ближе к груди: — Могу себе позволить, — и, приоткрыв прищуренные глаза, тянет неопределенно. — И все же ты бы оделся, Янчик. А то мне, право, неловко оставлять тебя в голом одиночестве. Придется… — Избавь меня от своего рыцарства, умоляю! — не дожидаясь грязных подробностей, огибаю его кресло в поисках вещей. В зеркало на приоткрытой дверце шкафа замечаю заинтересованные зеленые глаза. Фыркаю. — Зачем просил одеться, если пялишься? — Во имя нашей дружбы. Между прочим, действую в ущерб своим интересам ради тебя, — Дмитрий закидывает обе ноги на подлокотник, тут же перегибаясь спиной через второй. И пока я натягиваю брюки, он упирается ладонями в пол, лениво растягивая поясницу и лопатки. С его едва прикрывающим что-либо халатом, я бы воздержался от таких выпадов, но куда уж мне. Хозяин — барин. — Чем обязан столь ранним визитом? — я наконец шлепаюсь в кресло напротив и наливаю кофе, мысленно отчитывая Дмитрия за излишнюю обходительность со служанками. Не напугал бы девчонку своими выпадами, она бы осталась помочь, а так кофейник неумолимо ошпаривает мне пальцы, и приходится ограничиться половиной чашки. — Пришел посмотреть на твою изрубленную физиономию. Право слово, Ян, я же предупреждал не слоняться в этих местах ночами. Какого черта тебя куда-то вообще понесло? — на миг в глазах Дмитрия прорезается серьезность, что я даже удивляюсь. Волнуется что ли? Уж больно давно я его таким не видел. Даже как-то странно. — Дошли слухи, что отец намерен подослать мне новую охрану. Говорят, она приехала сюда. Вот, решил взглянуть, кто на этот раз, — отзываюсь нехотя, ожидая либо насмешек, либо нотацию.       К своему удивлению, не получаю ни того, ни другого. Лицо Дмитрия вдруг мрачнеет, улыбка сползает с его губ. Он молчит долго, отведя взгляд куда-то в сторону, чтобы наконец мрачно спросить: — И что? Узнал ее?       Я тоже затихаю на какое-то время. Значит, он ее уже тоже видел. Ну конечно, на тех похоронах! Выходит, мой рассказ о первой встрече с ней его все же впечатлил. А как же это: «Да бред это все, вздор!» Выходит, поверил. Решил убедиться сам. — А ты? — интересуюсь осторожно, боясь высказать неосторожную догадку.       Дмитрий бросает отрывисто и как-то грубовато: — Не знаю я! Стать не дворянская, не так уж умна будто, хотя изворотливая, едкая. Спорно, — его тон заставляет меня напрячься еще больше. Он уверен. Как никогда, на сотню процентов уверен, что это она. Обычный Дмитрий не вышел бы из своей роли насмешливого мудака, даже если бы ему крошили каждую косточку поочередно. Но сегодня он другой. И его серьезность пугает меня куда больше, чем и без того жуткое предположение, зародившееся у нас обоих. — Нужно удостовериться. Сегодня вечером она придет. — Что?! Ты пригласил ее? — глаза лезут на лоб. Глаз. Второй просто пронзает болью, отчего мой восклик тонет в сдавленном шипении.       Дмитрий косится не то с сочувствием, не то с брезгливостью: — Это она тебя так что ли? — Конечно нет, — рычу раздраженно. — Сам виноват. Припустил от нее, сам не заметил, как в этот чертов лес попал. А там… — Ты там видел что-то? — от того, как резко подается вперед Дмитрий, и как плотно смыкаются пальцы на моем запястье, невольно вздрагиваю, вжимаясь в спинку кресла. Он замечает мой испуг, чуть откланяется, извиняющимся жестом сглаживая касание мягким перебором по моей ладони. По коже бегут мурашки. Паршивец знает толк в касаниях! Он спрашивает уже куда осторожнее. — Я имею ввиду… То, что напало на тебя, оно… — Дим, я не видел, — вру, чтобы только не поднимать эту тему. От одного упоминания к горлу вновь подступает ком, и приходится отвести глаза куда-то к полу, чтобы скрыть влажный блеск. Дрожащими пальцами сжимаю посильнее обивку, выговариваю сдавленно. — Я ничего не видел. — Ян, — он вздыхает, глядя на меня чуть болезненно. И это вкрадчивое «Ян» задевает едва ли не сильнее, чем издевательское «Янчик». Мне в сотню раз проще смириться с насмешкой, чем с напряженным тоном человека, который способен веселиться даже на похоронах. И так не хочется признавать, что все серьезно. Просто забыть. Забыть и все. — Это не шутки. Если там были люди, ты обязан… После твоего заявления, мало ли… — Перестань, — прерываю его резко, и в этот момент дрожь в голосе все же пробивается. Жалкий. Дрожу, как осиновый лист, когда уже в безопасности. И даже толком сказать не могу, что там произошло. Просто жалкий.       А Дмитрий не зря волнуется. И я знаю, что именно его беспокоит. В конце концов, если он прав, угроза может быть и для него самого. Конечно, глупо полагать, что я могу в один день запретендовать на престол, в щепки разругавшись с королем империи, и считать, что за мной не придут. Третьяковы — не последние люди в королевстве, я не просто так решил спрятаться именно у них, хотя мы и в помине не так близки с Дмитрием, но у всякой власти есть предел. Еще бы знать, было ли это покушением. Подобных совпадений не бывает. Но как? Как можно было такое подстроить? Неужто в самом деле крамольная случайность? А тот человек в лесу? Он ведь сказал, что друг, что действует в интересах Камалии. Вот только, в интересах ли Камалии спасать меня? — Знаешь, кем бы она ни была, охрана тебе не помешает, — Дмитрий качает головой, но все же позволяет мне уйти от неприятного изгиба темы. Я с благодарностью киваю, хотя в голове еще теплится сомнение: на чьей она стороне? Дмитрий добавляет, выждав недолгую паузу. — Ты ведь понимаешь, почему я позвал ее сегодня? — Бал, гости. Когда еще лучше? — отзываюсь неуверенно, хотя ответ прекрасно знаю. От одной неприятной темы к другой, вот как? И не в моем положении изворачиваться, как-никак я в долгу.       А Дмитрий успевает вернуть привычное мечтательное выражение, сдобренное чуть лукавой издевательской улыбкой. Маска ли это? Я так и не понял за годы нашего знакомства. Слишком сросся он с этим загадочным амплуа, слишком глубоко спрятал внутри то, что отзывалось болью. Способен ли я винить его? Люди переживают потерю по разному. Но я ни за что не поверю, что он смог унять это насовсем. Хороший актер, не более. С его принципами, которые он умело укротил на потеху публике, так просто не разделаешься. Такие раны, как его, время не лечит, лишь разъедает глубже. Простые люди надеются на милосердие смерти, готовой поделиться бескрайней гладью покоя. Когда твой срок — вечность, можно понадеяться лишь на чудо. Только оно его теперь и убережет. — Мне нужно посоветоваться с остальными. Лебедева обещалась слегка опоздать: наша дорогая прима сегодня выступает в Карсе, задержится. Алек приедет раньше, — и метко бросает на меня заискивающий взгляд. — Соскучился? — вижу, как за лукавством его глаза бесстрастно считывают мои эмоции, внимательно выжидая ответа больше негласного, чем того, какой я дам самостоятельно. Для него это не совсем издевка, скорее эгоистичный интерес. — Нет. По врагам не скучают, — чеканю отрывисто, хотя взгляд едких зеленых глаз все же не выдерживаю и отворачиваюсь. Да, Исаев меня волнует. Волнует, как нескончаемо не отступающая боль, ноющая в висках. Настырно возвращается образом перед глазами, силуэтом на периферии зрения, отзвуками, тонким ароматом смолы. Это преследование, от которого не спастись. — А по Алеку? — тянет Дмитрий, чуть прищуривая глаз. И задумчиво покачивается вперед-назад, обхватив ладонями сложенные лодочкой ступни. — Мне-то не ври, какие ж вы враги? — Третьяков, не забывайся! — голос сейчас звучит скорее напугано, чем угрожающе, но это все, что могу. — Не знаю, что тебе там наплел Исаев, но явно правды там не было. Иначе ты не задавал бы этих дурацких вопросов. — Отчего ты так злишься, Янчик? Понимаешь, что я прав? — он склоняет голову чуть в бок, улыбается.       Рычу сквозь зубы: — Ты не прав. — В самом деле? Я много чего видел. У нас всё же общая ванная, и прошлым вечером я видел нечто не вполне пристойное… Где ты раздобыл его фото? — произносит он медленно, потягивая, смакуя каждое слово, наслаждаясь тем, как я все более холодею с каждой брошенной фразой. На несколько долгих мгновений напрочь забываю, как дышать. Наконец сиплю сдавленно: — Дим, я умоляю тебя, не… — хриплый шепот едва ли перебивает ленивое чириканье птиц за окном. — Пожалуйста. — Да что ж ты такой трусливый, Янчик? — Дмитрий разражается заливистым хохотом, откидываясь на спинку кресла. — С наших первых лет в академии ты, конечно, понаглел, но так и не научился блефовать. Тебя ж насквозь видно, как хрустальную вазу — любой картёжник разгадает в два счёта. Если действительно хочешь занять трон — будь непробиваемым.       Хмурюсь его откровенной насмешке. Подловил. Гад! Бурчу хмуро, отпивая остывший кофе из чашки: — Нравоучения от заядлого картёжника да еще и по поводу престола. Что это с вами, господин Третьяков?       На миг лукавые глаза встречаются взглядом с моими, и я вижу в них нечто, чего не видел прежде. Разобрать не успеваю, Дмитрий лишь произносит с ироничной улыбкой: — Быть может мне интересно, что из тебя выйдет. Достоин ли ты того, на что позарился? Может ты пуст, а может нет. Я хочу узнать. Признаться, ты любопытен мне. Но, чтобы наслаждаться шоу, мне нужно, чтобы главный актер был жив. А с твоей наивностью, этот год ты не переживешь. Михеева больше нет. Но если ты думаешь, что у тебя не осталось врагов, ты ошибаешься. У тебя на спине мишень, Ян. Оборачивайся почаще.       Вглядываюсь в чужое непроницаемое лицо и чувствую себя в сравнении с ловким загадочны Третьяковым просто глупым мальчишкой. Действительно, куда полез? Однажды я уже перешел черту дозволенного, и плата была слишком высока. Второй такой раз я не переживу. Дмитрий считает, я стал сильнее с тех пор, как Михеева нет. Так ли это? На сколько хватит моих сил? А если сражаться придется с Алеком, смогу ли я вот так нажать на курок, уперев его между пронзительных голубых глаз? — Дим, раз уж ты сам об этом заговорил. В тот год ведь много чего произошло, у меня не было времени во всем разобраться. Все так вертелось, тот случай, потом их стычка с Алеком… Скажи, Исаев действительно стал последователем того, что зародил Михеев? Если за ним пошли его люди, что он предложил им? Те же идеи? — Изменилось все, Ян. Вообще все. От Михеева не осталось ничего, Алек с нуля сколотил на пепелище, оставшемся от двух лидеров, нечто абсолютно новое. Как видишь, вполне успешно. Только одно осталось неизменным — в «Клане» тебе не рады. И это мягкое выражение. Алек своё место зубами вырвал, — он подается вдруг вперед и чеканит тихо и отрывисто мне в самое ухо. — Он не позволит тебе обойти его в борьбе за престол. Ему не позволят. У него просто выбора нет. Берегись. — Почему ты позволил мне приехать? — спрашиваю столь резко, что Дмитрий на несколько мгновений теряется. — Что? — Почему позволил остаться, хотя сейчас я, скажем так, персона с не самой лучшей репутацией в королевстве? К тому же, ты ведь на стороне Исаева. Друг моего врага — не мой друг. Так почему я здесь? Очередной его план? — Я не кукла Алека, — Третьяков все так же улыбается, хотя на этот раз я чувствую холод во взгляде. Задел. — Я делаю то, что считаю нужным. Ты не глуп, с тобой есть о чём говорить, с горем пополам умеешь обходиться с картами, быстро напиваешься. Ты мне интересен. Ты лучший кандидат на небольшой совместный отпуск. К тому же, Кристина весь этот месяц ошивалась на пляжах Питсбурга. Не бывал там? — Нет, — мягко улыбаюсь в ответ. Тема успешно переведена, а значит опасность миновала. Конечно, Дмитрий врет. Ему нет дела до моих жалких попыток освоить преферанс, до моего пьяного беспамятства. Таких друзей у него едва ли не более сотни. Он мог позвать любого из них, но предпочел приютить меня, когда я в отчаянии послал то тревожное письмо. Дело здесь не в личной симпатии. С минуты, как я объявил, что претендую на престол, личного у меня больше нет. И Дмитрий тоже ведет какую-то свою, одному ему известную игру. Впрочем, пока мне это не вредит. А подобный союзник не помешает. — Галицкий будет? — Приглашение дошло, но принято оно или нет — не знаю. У них с Алеком сейчас натянутые отношения, поэтому, если и будет, то искать его рядом с Исаевым нет смысла, — лениво отзывается Дмитрий, растекаясь по креслу и одной рукой наливая себе чай. Бросает как бы невзначай. — Анна будет. — Анна?.. — и минутное наслаждение в один миг сходит на нет. Я вновь весь напрягаюсь, как пружина, тревожно вглядываюсь в лицо Дмитрия, силясь различить хоть малейший намек на улыбку. Это шутка. Умоляю, скажи, что шутка. — Ты всё же боишься свою сестру, — вот теперь Третьяков ухмыляется. Мерзавец.— Извини, её пригласил отец. Чистая политика, не бери в голову. — Именно это меня и пугает! Если даже граф Третьяков за неё, значит шансов у меня нет, — утыкаюсь лбом в ладони, старая усмирить накатившие внезапно гнев и отчаяние. Не так-то просто стать наследником, если никто не воспринимает тебя всерьёз. У всех прочих есть покровители, на них делают ставки, их перемещают по доске, как шахматные фигуры в ловких руках игроков. А я? Тень лучших, сильных, успешных. Всего лишь неудачная реплика, пародия. Просто дурная шутка! — Эй, остынь, Ян, — рука не сильно похлопывает меня по плечу в знак поддержки. — Неважно, что он считает. Ты ведь знаешь, отец куда менее влиятелен, чем мама. А она на твоей стороне, если тебе интересно. — И все же ты его наследник, а не ее. — Именно. И дело тебе придется иметь со мной, а не с ними. Подумай над этим, — он усмехается, ведет неопределенно плечом. И вдруг произносит с задиристой уверенностью. — Я убежден, что Анне не видать трона, как своих ушей.       Ребячится или серьезен? Кто ж тут разберет, это ведь граф Третьяков! Вздыхаю устало: — Ты врёшь, я же прекрасно вижу. Все союзники Камалии видят именно в ней наследницу, с тех пор как… Ты меня понял. Она уже сыплет обещаниями и разъезжает по приёмам. Отец на ней будто помешался! — со злости вскакиваю и начинаю нарезать круги по комнате. — Конечно, Анна — золотце, умна, красива, ей известно обо всех делах государства, связи имеются. Не то что братец! Как будто я мог выучиться всему этому сам, без полусотни личных учителей! Ее готовили с детства, растили с наметкой, будто она уже на престоле, а я? Проторчал все детство взаперти, без возможности вообще видеться хоть с кем-то, кроме семьи. И такой человек сможет конкурировать с ней? Бред. — Тихо ты, — Дмитрий вмиг по-кошачьи подскакивает ко мне и прижимает ладонь к губам. — У стен есть уши, а если будешь так кричать, то вырастут и рты. Нам стоит поговорить, но не здесь, — произносит он быстрым шёпотом, а улыбка так и пляшет на губах. — Собирайся. Немного прогуляемся.       Вскидываю скептически бровь: — По-твоему, в сопровождении четырех слуг и стражи, ушей станет меньше? — А кто сказал, что мы берём их с собой? Сегодня что-то жарковато, не находишь? А я знаю отличное местечко, где можно искупаться. — Ты с ума сошёл? — качаю головой. Порой он больше похож на безрассудного мальчишку, чем на наследника знатного рода, одного из самых влиятельных в королевстве. — Нас не отпустят туда. За мной даже к тебе в покои волочатся слуги. Не наследник, но охраняют как действующую королеву. Да и к тому же, тут всё закипает в приготовлениях к балу. В коридоре не протолкнуться.       Дмитрий легко отмахивается: — У меня есть план. Но сначала мне нужно переодеться. После бурной ночи эта рубашка немного потеряла шарм, — только теперь я замечаю следы помады и пудры на воротнике, пятна вина чуть ниже. — Одолжишь одну из драгоценных сорочек? — Возьми в шкафу, — отмахиваюсь легко, не слишком заботясь о том, что из моего гардероба Дмитрий пожелает конфисковать. Как по мне, гори оно все синим пламенем. Но ему нравится. То и дело пытается выторговать у меня что-нибудь из вещей. — Зачем переодеваться, если всё равно перед купанием разденешься? — Ян, я уж думал тебе это известно, как никому другому. Впечатление — самое важное в человеке, — даже не нужно оборачиваться, чтобы представить его нагловатую ухмылку. Третьяков как всегда в своем амплуа. Но при всей его невыносимости он прав. Мне ли не знать. — Идем, друг мой. Если повезёт, застанем стирающих белье девушек. Они очень милы, когда смущаются, — беззаботно улыбается Дмитрий, оправляя рукава. Красуется, разглядывая отражение в зеркале, чтобы наконец уверенно кивнуть. Готов. — Ну и каков план действий? — Та-да-а-ам! — Дмитрий уверенным движением распахивает окно, тут же смело подставляя лицо легким касаниям свежего ветра. Он гладит щеки, треплет пронзительные черные кудри. Дмитрий улыбается ему гордо. Красивый — вот уж чего не отнять.       Я встаю с кресла, с опаской выглядываю за черту подоконника из-за плеча Дмитрия. Он хоть и ниже меня, а все же кажется надежной защитой от чего-то тревожного, чем веет из-за пределов комнаты. — Ты смеёшься? — нервно сглатываю, невольно отступая на шаг. — Второй этаж. Высоковато для прыжков. — А нам и не придется прыгать. Дай мне минуту, — Дмитрий отходит куда-то в ванную, слышу скрип межкомнатной двери, его размеренное высвистывание какой-то незамысловатой мелодии. Возвращается он, задумчиво вертя в пальцах кисточку от каната. — Безрассудно и глупо. Ты это что, от шторы оторвал?!.. Мне не нравится, — я уже не слежу за тоном, лихорадочно думая лишь о том, как буду лететь вместе с этим проклятым канатом куда-то вниз. После сегодняшней ночи не уверен, что переживу подобное. Захлестывает таким волнением, что я не сразу замечаю издевательскую улыбку на чужих губах. — Янчик, где твоя смелость? — тянет Дмитрий, приматывая один конец к массивной гнутой ножке кровати. — Неужели я вижу того самого трусливого мальчика, с которым познакомился три года назад, м? — Надежнее вяжи, — лишь цежу сквозь зубы, опасливо бросая взгляд на окно. Умереть-то, наверное, не умру… Ах, черт бы побрал Третьякова! — Есть, Ваше Высочество! Полезай первым, как раз проверим, надежно ли, — и поймав мой пронзающий взгляд беззаботно отмахивается. — Расслабься, придержу, если что. Давай, я следом.       Делать нечего. Несмело ступаю на подоконник, мысленно проклиная свою податливость. Нужно было осадить, отказаться от этой глупости. Я все такой же ведомый, черт бы меня побрал!       Координация оставляет желать лучшего — стоит только выпрямиться, как меня тут же ведет в сторону, заставляя ухватиться за оконную раму. Возможно, отдай меня родители на фехтование в детстве, я был бы ничуть не менее грациозен, чем остальные мальчишки. Возможно, запереть ребенка на долгие годы в замке без права выхода, без права общения с кем-либо — дурная идея. Кто знает. Некоторые вещи уже не исправишь. И все же за годы в Дармунде я стал чуть более ловок. У жизни свои уроки: жестокие, зато эффективные. Вот уж чего не отнять.       Ветер, завидев нового человека, бросается на грудь, ледяными объятиями сковывая плечи. Здесь, стоя на краю и опасливо вглядываясь вниз, стараясь различить за раскидистой кроной землю, я на миг застываю, а дыхание перехватывает от острого чувства свободы, распирающего изнутри. В ней смешивается ликование и восторг, страх и уверенность, что, когда я сжимаю в руках канат, делая шаг, я даже не сразу осознаю, почему вообще стремлюсь вниз. Кажется, стоит только вдохнуть поглубже, только набраться смелости, и я зашагаю по воздуху куда-то вперед, в сторону августовского солнца.       Однако жгучая боль в ладонях быстро возвращает в реальность. А следом за ней приходит другая, отдающая пульсацией в раненное плечо, в правую часть лица, укрытую бинтами. Боль, занимающая все тело, все сознание. И, кажется, я чувствую далекий запах мокрых листьев и обжигающего страха. И слышу тот шепот, балансирующий на тонкой грани между оглушающим рыком и пронзительной тишиной. На миг пальцы разжимаются, я неловко проскальзываю вниз, судорожно цепляясь каблуком за выступ над оконным проемом нижнего этажа, силясь заставить себя дышать ровнее. Я в безопасности. Я дома. Я жив.       Этажом ниже моей комнаты у Третьяковых располагается кухня, отчего каждое утро начинается с запаха свежей выпечки и криков кухарки: «Пошевеливайтесь! Господа еще не жрамши, а вы таскаетесь, как ленивые бараны!». Из года в год графиня силится заставить меня сменить спальню на более тихую, а я все равно отказываюсь. Во-первых, нравится, что Третьяков под боком. Во-вторых, приятно иногда погрузиться в этот удивительный гам, царящий по ту сторону господских залов, окунуться в кипение десятков самобытных личностей, призванных каждое утро печь круассаны к чужому столу. У каждого из них своя жизнь. И в тайне я тихонько завидую им и неосознанно тянусь к этому огоньку, какого так недостает в ледяных оковах нашего замка.       Но сегодня оживленность мне не на руку. Вряд ли для десятка человек останется незамеченным наследник, болтающийся посреди оконного проема, тщетно пытающийся сползти вниз. Слишком неуклюже и долго. Нужно как-то выкручиваться.       Решение приходит секундным импульсом, ослепляющей вспышкой. Я не успеваю подумать прежде, чем разжимаю пальцы, проваливаясь вниз. Несколько секунд мелькающего калейдоскопа фрагментов отделяют от жёсткого приземления. Добро пожаловать с небе на землю! Не ушибся?       Когда рассудок, потерянный в миг стремительного снижения все же настигает меня, приподнимаюсь на локте с травы. Паника отступает, стоит почувствовать, как щеку щекочет опавшая листва. С губ срывается непроизвольный смешок. А мне самому удивительно от того, как легко я ощущаю себя в этот момент. Я здесь. Я жив. По-настоящему жив, черт возьми!       Задираю подбородок вверх и вижу, как Третьяков уже выпрыгивает следом, хватаясь за верёвку. Спускается стремительно, ловким перебором оставляя канат где-то над собственной головой. И будто это не требует от него усилий вовсе, и ноги совсем не скользят по камням. Он не подвластен стихии, не подчиняется гравитации. Он — квинтэссенция грации, и будто рожден уже стремительным, ловким, неуловимым. Спрыгивает по-кошачьи легко, тут же выдавая ничуть не вымученную обаятельную улыбку, протягивая ладонь. — Ян, выражение крайней ненависти и восхищения на твоем лице мне льстит, однако зависть все-таки дурное чувство, — смеётся с некоторым снисхождением. Не успеваю ничего вставить, как дополняет. — Будь ты вампиром, это бы имело хоть малейший смысл. Я же не меряюсь с тобой в магии. — Готов спорить, в магии меня способен обойти даже вампир, — цежу сквозь зубы, отмахиваясь от его ладони. Глупо, конечно, помощь бы не помешала. Самостоятельный подъем занимает какое-то время. — И дело тут не в том, что ты вампир, а в том, что у меня грация паровозного состава! Ещё это плечо теперь… — прижимаю ладонь к ткани рубашки, хмурясь от досады. К горлу подступает ком обиды на самого себя. И так беспомощен, теперь еще и с этим идиотским ранением. И ладно бы там была героическая история! Расскажешь кому правду — засмеют.       Дмитрий не успевает ответить. Откуда-то со стороны ворот доносится скрежет, и Третьяков дёргает меня за рукав вниз, заставляя пригнуться. Стараясь держаться каменной кладки стены, мы крадемся чуть ближе. Кого там принесло в такую рань? У ворот, переминаясь с ноги на ногу и нетерпеливо пофыркивая, остановилась тройка лошадей. Над пушистыми ушами возвышаются причудливые копны разноцветных перьев. Золотистую сбрую сжимает в руках удивительно опрятный возница, восседающий на козлах бесподобной лаковой кареты такого же сливочного оттенка, как сами лошади. — Ух ты! Вот это кони, — тянет Дмитрий, с явными нотками восхищения в тоне. И глядит широко распахнутыми глазами, как смотрит ребенок на нечто совершенно чудное.       Я лишь сдавленно выдыхаю: — Анна, — и несмело тяну Дмитрия за рукав, стараясь скрыть досаду в тоне. — Идем, а? Не просто так вылезли.       И Третьяков отчего-то оставляет язвительность при себе. Хотя прекрасно видит мою реакцию. Но подчиняется, кивает в противоположную сторону. И мы скрываемся за поворотом, более не видя ни кареты, ни ворот, ни лошадей.       Идем вдоль стены поместья, выходящей окнами в сторону озера. И все бы ничего, только идти до него по меньшей мере метров пятьсот. Хорошо хоть, что территория поместья в этом направлении занята садом. Мы ступаем по ровной каменной кладке мимо фонтана, увенчанного скульптурой маленькой эльфийки, задиристо оттопырившей худенькую ножку в сторону. И все здесь какое-то пышное, зеленое, дикое. И мне кажется, я знал это место всю жизнь. Быть может, не кажется. — Смотри! — шепчет вдруг Дмитрий, хватая меня за локоть. Мы резво прячемся за один из внушительных вазонов с цветами, сияющий отколотым краешком прямо по направлению солнца. Собираюсь было возмутиться, но Дмитрий тревожно кивает в сторону тропинки. За кустами различаю фигуры стражников, торопливой поступью шагающих в нашем направлении. — Вот дерьмо! — успеваю прошипеть прежде, чем Третьяков прижимает ладонь к моему рту. Стражники тем временем ровняются с нами, продолжая свой путь. Краем уха выцепляю часть тревожного разговора: — Черт бы побрал этот проклятый бал! Как с ума с ним посходили! — ворчливым басом причитает грузный низковатый стражник, переставляющий ноги с какой-то удивительной ленивостью для раннего утра. Почесывая бороду, бросает с досадой. — Господам-то хорошо, знай себе, пьют, да барышням под юбки лезут. А нам — следи! Ещё этот чёртов принц, чтоб ему пусто было!.. Нет бы сидеть ровно на своей богатой заднице, да наслаждаться. Так понесло ж куда-то!       Тот, что помоложе, прежде шедший впереди, вдруг стремительно оборачивается. Первый едва успевает затормозить, дабы не впечататься в его грудь. Этот высокий и статный. Однако юностью в нем и не пахнет. По жесткому лицу и волевому взгляду мгновенно становится ясно, что ему светит блестящая карьера. Судьба любит таких: прямолинейных, жестких, непоколебимых. Он цедит отрывисто: — Молчи! Случится с ним что — чья голова полетит первой? — помедлив секунду, он добавляет со вздохом. — Дурное время. Убийства эти, слышал? Говорят, могут самому принцу угрожать. Понял? Так что молись, чтобы нашёлся поскорее.       А меня от его слов вдруг укалывает совесть. Осторожно наклоняюсь Дмитрию, шепчу: — Он прав. Их накажут, если меня не найдут. Может вернемся?       Дмитрий фыркает, бросая косой взгляд. И продолжая следить за стремительно удаляющимся юношей и семенящим следом напарником, выговаривает негромко: — Расслабься, Янчик, это просто купание. Мы ушли всего-то на полчаса. Ну побегают, поищут. Ну поволнуются. А потом найдут тебя со мной в саду целого и невредимого. Представляешь, какое счастье у людей будет? Дай им получить свою порцию чудес, не жадничай. Идём уже, я скоро расплавлюсь на этом чертовом солнце, — и мой спутник в полусогнутом положении бросается куда-то за фонтан, набегу успевая подмигнуть мне. Бросив последний тревожный взгляд туда, где стояли стражники, неохотно двигаюсь следом. Неужто убийства, и правда, начались из-за меня? Чушь какая…       Путь преодолеваем без особых проблем. Стража больше не появляется, а никого другого в саду, по счастью, нет. Все заняты приготовлениями к вечеру. Оно и к лучшему. Уже через десяток минут мы выходим к берегу.       С той стороны склон все-таки куда красивее, чем здесь: воду пронзают острые пики камышей, где-то в зарослях ютятся крохотные кувшинки, а ивы все клонят и клонят усталые головы к воде, мягко обнимая ее безупречную гладь. Чуть поодаль деревянный мостик, смело уходящий выступом на пару метров вперед, сияет внушительной дырой посередке — доска проломилась. И все там какое-то сонное, разморенное солнцем. И все слегка грустит по уходящему лету, покорно ожидая зиму и все же мечтая о весне.       Только одно выбивается из общего спокойствия картины — чья-то согнутая фигура, застывшая у воды. Одна из девушек, о которых говорил Дмитрий? Непохожа. И ведра у нее с собой нет, и выглядит как-то не так, как должна выглядеть крестьянка. Уж больно… Яркая. Приглядываюсь по мере того, как мы подходим ближе, и вдруг застываю. Грудь снова сдавливает тревогой. Я различаю знакомые розовые локоны, небрежно спадающие на плечи. А глаза, желто-зеленые, как виноград, пронзительно умные, быстрые, опасно проницательные глаза устремлены прямо на меня. Узнала? Ну еще бы. — Видишь, на том берегу? Это же она, верно? — вплотную подхожу к застывшему чуть впереди Дмитрию, холодно изучающему фигуру на том берегу. И отчего-то стараюсь почти не шевелить губами, будто с такого расстояния она может прочесть мои слова. — Янчик, тебе бы стоило быть осторожнее, — всё внутри сжимается от этих слов. Значит, не показалось. Значит, опасность не иллюзорна, а вполне реальна. И вдруг осекаюсь. «Янчик»? Оторопело оборачиваюсь к Третьякову, чтобы наконец заметить его ехидную ухмылку. Шутит! — Если я возбужусь посреди двора, это будет отвратительно с точки зрения субординации. Алек мне потом припомнит.       Нервно выдыхаю, возвращая мысль, что ничего необычного не происходит. Дмитрий просто как всегда шутит. Всё как всегда. — А мне какое дело? — усмехаюсь, решая на радостях поддержать шутку. — Твоя субординация ко мне никакого отношения не имеет. Все и так знают, что ты делал с половиной двора… — подвигаюсь ещё ближе, склоняюсь к уху, выговаривая медленным вкрадчивым шепотом. — А вторая половина делала это с тобой. — Грубиян, — смеется, а я успеваю заметить на его щеках легкий румянец. — Алеку нравятся сквернословы. — Ещё раз его упомянешь, я тебе челюсть сломаю, — бросаю миролюбивым тоном, осознавая, что никто из нас не воспринимает эту угрозу всерьез. — Какой ты всё-таки добряк! А все же странно, чем тебя девчонка заинтересовала? Они вроде не по твоей части, — интересуется Дмитрий, легко сбрасывая сорочку на траву.       Черт, точно! Так глупо отвлёкся! Оборачиваюсь к озеру, высматривая её, но вижу лишь стремительно удаляющуюся фигуру. Сколько бед она еще мне принесет? Вот ведь блядство!