Самозванцы

POV. Ян Первомаев

      Спустя два опустошенных бокала мартини, становится ясно, что спутницы не вернутся. Мне не привыкать. Не было еще ситуации, в которой кто-то просидел бы в моей компании, да еще и на людях, больше получаса. Ничего, я научен быть один. Цепляю зубочисткой зеленоватый бок оливки, вынесенной на отмель хрусталя, отправляю ее в рот. Все, можно идти. За столик напротив меня уже кто-то опускается с привычным для ресторана хохотом. — Уже ухожу, господа, — бросаю им с вежливым выражением, роясь в кошельке в поиске купюр. — Уже? Брось, Янчик, отчего бы не составить нам компанию?       Мгновенно поднимаю глаза. Этого еще не хватало. Передо мной усаживаются Алек с Дмитрием, оба румяные от алкоголя и напускно веселые. В глазах и не пахнет весельем. Еще бы. Мне хочется спросить у Дмитрия, как он держится, но я молчу. По крупной дрожи в руках, в которой он винит немалое количество выпивки, кристально ясно: Дмитрий в ужасе. И Алек тоже, без сомнения, иначе не улыбался бы столь широко. Не выпил бы столь много. — Вам что-то нужно, господа? — откидываюсь на спинку, закрывая кошелек. Предстоит долгая бесцельная перебранка, уйти с которой, означает, сдаться. У нас такие правила. Они пошли еще с давних времен, что-то менять поздно. С Третьяковым договоренность проста: Алек не должен знать, что мы дружим. Ему это не выгодно, он друг Алека. В нашем положении: враг моего друга — мой враг. — У тебя новая подружка. Забавная, — Алек скалится, внимательно следя за моей реакцией. Тяжело выдыхаю, стараясь не выдать напряжения. Приходится выдержать паузу, чтобы совладать с голосом и придать ему максимальную сдержанность. — Валерию сложно не заметить.       Он улыбается. Куда там! Чтобы мне удалось что-то от него скрыть — вот уж нет. Алек глядит насквозь, дразнится. — Подумываю предложить ей место у нас. Что думаешь? — Не лезь в мои дела, — отвожу хмурый взгляд. Замечаю, как мимо вихрем проносится силуэт, напоминающий недавнюю знакомую. Дженнифер утирает слезы, кометой вылетает в противоположную дверь. Осталась ли Валерия на балконе? И что случилось? Мне хочется выйти к ней, чтобы… Черт, чтобы что? Я неосознанно тянусь к ней, сам не понимая отчего. И отчего она вдруг оказалась рядом? И держится особняком перед теми, кому должна быть рада, но не предо мной. Ведет себя странно. Загадка. Дикая, непредсказуемая. Откуда она пришла, что занесло ее в наши края?       Третьяков скалится, манерно подается вперед: — Какие мы злые, Янчик! А что такое? Неужто она согласилась поддержать тебя? — в его вопросе есть доля искренности. Кажется. Им интересно, насколько мы близки.       В ответ я тоже опираюсь локтями о столешницу. И смотрю серьезно на Дмитрия в упор, интересуясь коротко: — Соскучились по имени «Валерия» в ваших рядах? Я не держу. Только, кажется, ветер переменился. — Ты бы поосторожнее на поворотах, Янчик. А то ветром сдует, — Дмитрий все еще давит улыбку, но лицо его хмурится.       Алек покровительственно касается его плеча. Отзывается: — Она — не единственное напоминание из прошлого. И это тревожит нас.       Значит, вот, о чем они пришли поговорить. Значит, напуган не я один. Но почему они? — Вас это не касается, — пристально гляжу на Третьякова, а тот прячет взгляд в стороне, словно происходящее его никак не заботит. Я добавляю нехотя. — Надеюсь, не касается. — Я покурю, — Третьяков встает, не оборачиваясь ни на миг, не говоря больше ни слова. Выходит на балкон. Мне хочется надеяться, что Валерии там больше нет, но и препятствовать я не смею. Она сумеет сама позаботиться о себе. Не мне тут играть рыцаря.       В отсутствие Дмитрия, Алек наконец обращает внимание на меня. Глядит серьезно, буравя непроницаемым взглядом. — Гибнут наши люди, — голос Алека звучит сталью. Он смотрит на меня с пытливым гневом. — Скажи, почему. Скажи!       Я замолкаю, недоуменно рассматривая его напряженное лицо. Впервые Алек говорит со мной с такой серьезностью, и в ней тонут все насмешки, все едкие колкости, какими мы привыкли перебрасываться на людях. Значит, он правда напуган. За кого?.. За своих людей, дурень. Не за тебя же! — Это ты мне скажи, — я встаю из-за стола, припечатывая пальцами пару шейлов к столешнице. И выхожу прочь, больше не оборачиваясь на Алека. Убедившись, что дверь за мной плотно замкнулась, панически оседаю на пол, зажимая ладонью рот. И требуется добрых пару минут, чтобы принять осознание того, что более всего меня напугало то, что это напугало Алека. Если Исаев нервничает, значит все совсем дурно. А если пришел серьезно говорить со мной, значит, жди беды.       В тишине наблюдаю, как мимо, не заметив в тени перехода меня, проходят неспешно Третьяков с Валерией. Он мягко придерживает ее сутулые плечи, тихо шепчет что-то. А она идет. Не препираясь, не доказывая, что все может сама. Молча идет с ним. Может и есть там действительно что-то? Ведь Алек тоже узнал ее, иначе бы о ней не заговорил. Это значило: «Мы приняли твою информацию». И, хочется верить: «Спасибо».       Выждав полчаса направляюсь следом. Осторожно заглядываю в купе. Дмитрий сидит на ее постели, пустым взглядом наблюдая за разгладившейся мягкостью черт. Заслышав шаги, оборачивается. И я вижу на его лице искренний страх и боль. Молча сажусь напротив. Он пересаживается ко мне. Мы оба молча смотрим на то, как Валерия спит. Вдруг Дмитрий произносит еле слышно: — Мне страшно, Ян, — он оборачивается, ищет в моем лице ответы. Шепчет сдавленно. — За тебя, за нее. За нас всех. Это добром не кончится, ты ведь понимаешь. — Понимаю, — мне приходится кивнуть. Конечно, я все понимаю. И знаю, что он хочет сказать. И он говорит. Смелости ему всегда было не занимать: — Мы, может, и по разные стороны сейчас, но я прошу тебя, будь осторожен. Мы что-то страшное натворили, все мы. И кто-то не может нам этого простить.       Я нервно усмехаюсь, глядя пустыми глазами в пол: — Она решила, это ты. — Я уже и сам почти так решил, — Дмитрий смеется, но выходит дурно. — Себя боюсь, ее боюсь. Что-то недоброе она принесла, не могу понять, что именно. — Она потерялась и пытается найтись. Кто заставил ее так сильно заблудиться — вот это вопрос. Но ты не вини ее сильно. Она напугана похлеще нашего, даже не понимает, что творится. Ей нужен друг, — я долго молчу, понимая, что лишним будет любое слово, какое я ни произнесу. — Пусть это будешь ты, — Дмитрий смотрит на меня решительно, мелко кивает. Улыбается, хотя я вижу, что он на грани срыва. И крепко обнимаю его за плечи прежде, чем он согнется в сдавленном беззвучном крике. Я прижимаю его близко, как могу, отзываюсь тихо: — Соболезную твоей утрате, друг, — чувствую, как он неловко кивает мне в плечо. Смеюсь, чтобы не разрыдаться со страху самому. — Сейчас она проснется и точно для себя решит, что мы с тобой спим. Это пагубно повлияет на дружбу. — Не думаю, что твою репутацию еще может что-то сгубить, — смеется он в ответ, украдкой мажа рукавом по глазам. Отмахивается. — Ну все, вали на свою полку. Но если станет одиноко, знаешь, где меня искать. — Придурок, — легко толкаю его в плечо, поднимаясь на ноги. На вопросительный взгляд Дмитрия отзываюсь, пожав плечами. — Госпожа Баженова заявили, что это простые смертные так выражают поддержку. Ну вот я и решил перейти на твой язык. Не благодари.

***

      Просыпаюсь только в начале одиннадцатого утра. За окном тянется равнина, вдалеке виднеются макушки деревьев. Подъезжаем.       Окидываю взглядом попутчиков. Дмитрия нет. Кристина — когда она вообще вернулась? — преспокойно спит, свернувшись в нижнем углу постели, замотанная в одеяло с головой. Валерия уже проснулась. Сидит, сложив по-турецки ноги, одета в белоснежную ночную рубашку, всю расшитую кружевом. Голая коленка упирается в край стола. На нем одиноко заигрывает со светом гранями стакан воды. Валерия с напряженным лицом методично дергает нить колокольчика. — Доброго утра, миледи, — стараясь сохранить безмятежность на лице, неловко сползаю с верхней полки. Черт бы побрал человека, взявшего такие билеты! Узнаю, что Жана рук дело, получит по шапке. — Ваша физическая форма ужасает. Если хотите выжить, советую научиться хотя бы лазать, — вот ведь стерва. По непроницаемому лицу непонятно, шутит она или пытается оскорбить. Хмыкаю коротко, кивая на нить в руке Валерии: — Проблемы с коммуникацией? — Мне заявили, что завтрак может получить только слуга. И где Рика черти носят… — она еще несколько раз нервно дернула. Покосившись на меня, нехотя бросила. — Ваш Жан заходил, пошел за завтраком. Зашуганный он у вас какой-то. Бьете? — в глазах блеснул вызов. — Я не бью слуг, это низко, — фыркаю, косясь на дверь. Предпочел бы, конечно, позавтракать в вагоне-ресторане, без присутствия остроумных и саркастичных, но Жан уже появляется с подносом. — Доброе утро, Ваше Высочество. Через час прибываем на станцию, — заявляет слуга, расставляя посуду. И вижу, как он старательно не смотрит на Валерию, упрямо делая вид, что ее здесь вовсе нет. — А больше ты ни с кем поздороваться не хочешь? — вскидываю брови, наблюдая за тем, как его уши моментально вспыхивают. — Доброе утро, мисс, — выдавливает из себя механическое, косясь на нее с явным неодобрением. И что это за новости такие? Он цедит сквозь зубы. — Рик занял не лучшее положение в очереди, простоит там еще какое-то время.       Лера отрывает глаза от бумаги, чуть улыбается в знак приветствия, легкий кивок тому в подтверждение. Что-то между этими двумя не так, но что именно — никак не пойму. Не знай я Жана, решил бы, что он влюбился. Не знай Леру, решил бы, что она играет отстраненность. Но этих двоих связывает нечто совсем иное, отчего он почти в ярости. А она веселится — вот уж не удивлен. — Всё, иди, Жан. Мы позавтракаем, — пододвигаю Лере вторую чашку. Она удивляется вполне искренне, немного неловко кивает на край кровати, подбирая ноги: — Чего вы там встали, садитесь. Спасибо, — она смотрит сначала на горячую булочку, потом на меня с немым вопросом. — Прошу вас, — улыбаюсь ее диковатым повадкам, разливаю по чашкам кофе. — Вы повздорили с подругой? Мне жаль. — Просто попутчица, — откликается она коротко. Спешным вороватым движением выхватывает булочку с тарелки, ловко разрезает на две половины. Одну протягивает мне, вторую, поколебавшись, жирно мажет паштетом. Вгрызается в край, жмурит глаза. Довольная. Никогда не видел, чтобы аристократки позволяли себе отразить на лице такое блаженство во время трапезы. Всегда постные выражения, будто еда — утомительный необходимый ритуал, тяготящий их. На Леру, даже со всеми ее остротами, приятно смотреть. В ней есть жизнь.       Проводим оставшееся время за пустой беседой, отвлечённой от общих проблем. Время послушно летит, и поезд, слегка подпрыгнув, тормозит на станции.       Дыхание перехватывает, как только в мутное стекло окошка вижу очертания купола. Вот он — вокзал. Наконец-то! Эту круглую крышу с острым шпилем, устремляющимся в небо, я узнаю везде.       В коридоре толкутся люди. Лера застывает на пороге купе в нерешительности, буравит недоверчивым взглядом тела. На ее лице мелькает секундно отвращение. «Позвольте, мисс,» — бережно беру ее за локоть, проворно протискиваясь меж людей. Я осторожно спрыгиваю на перрон, вдыхаю поглубже. Морозный воздух тут же выбивает горсть кашля из горло. Сколько сейчас вообще? Вижу, как люди, смело подставляя в первое мгновение лица ветру, тут же ошарашенно отшатываются назад, рассеянно оглядываются по сторонам. И ищут друг у друга ответы: что такого случилось? Чем мы заслужили немилость природы? Впрочем, мне не впервой видеть Дармунд таким. Многие еще помнят тот год. Год прошлого переизбрания. — Здесь не всегда так. Обычно в это время года Дармунд цветет. В этом году все не так, — бормочу едва слышно, но Лера слышит. Такая, как она, научена выцеплять самые незначительные слова из уст того, кого нужно. И меня она слушает именно так: вдумчиво, цепко. Хищно. Готова выхватить любое слово из ровной череды. А меня забавляет эта игра. Я трепался без умолку весь наш скромный завтрак, наблюдая, как она мечется в нерешительности, не позволяя себе в полной мере отвлечься на еду.       Чувствую, как чужая рука выкручивается из-под пальцев. Рассеянно оборачиваюсь и застаю на лице Леры ту же смесь испуга с отвращением. Я тяну пальцы, так и застывшие в воздухе, обратно к себе. Произношу несмело: — Простите. Я сделал вам больно? — Н-нет, — она силится взять себя в руки, шумно выдыхает. Выпрямляется, осматривается вокруг, будто еще может нащупать в окружающей обстановке нить нашего разговора. И нащупывает. — Мрачно здесь. И серо. Я думала, Камалия — теплое измерение. Теплая страна. — Верно, — улыбаюсь, веду взглядом по каменной площади, дорожками тянущейся к лесу. Поезд прибывает с подножия горы, тянется неимоверно долго по серпантину, что бы добраться до плоскости, на которой раскинулся Дармунд. Обычно макушки многовековых секвой приветливо поблескивают в рыжеватых лучах солнца. В Камалии всегда будто закат: все залито красно-оранжевым теплым светом. Он скачет резвыми лучами по округлым бокам булыжников, путается в кронах, ласкает возвышающийся белоснежный купол вокзала. Сейчас все не так. — Дармунд не всех принимает радушно. Когда я ступил на эту площадь впервые, он тоже встретил меня не совсем приветливо. Это ничего. Вы еще полюбите это место. — Вы полюбили? — она смотрит чистым незамутненным взглядом. Я теряюсь на миг. Отвечаю честно, оттого твердо: — Да. Это место подарило мне свободу. — Но не любовь сверстников, не так ли? Вас ведь, кажется, сильно недолюбливали, — она щурится, внимательно рассматривает меня.       Смахиваю плечом подступившую дрожь. Оборачиваюсь к Лере, бросаю быстро, задумчиво рассматривая мостовую рядом с ней: — Хотите знать? Я едва не погиб в тот год. Меня не полюбили и вас не полюбят. Не то время вы выбрали, чтобы появиться. Про таких, как мы, говорят: «Они принесли беду».       Она хмурится недоверчиво: — Что еще за глупости? Это ж суеверия и… Бред, — Лера ждет, чтобы я согласился с ней, признал поражение и взял слова назад. Потому она их не приняла. — Факты. Хотите верьте, хотите нет. А только в тот год ветер переменил направление и принес холода. В «Клане» произошел переворот. Свергли бывшего главу — Михеева. В то время его отец правил в Дэловере, ныне переизбран. В тот год, после долгого затишья, кончилось перемирие. Но холода ушли, когда год подошел к концу. А ненависть осталась, — замечаю, как многие косятся на меня, выбираясь из вагонов. Их взгляды презрительно-надменные, прощупывают меня на предмет опасности, маскируют страх. И невольно цепляются за мою спутницу. — И кажется, на этот раз я привез вас, чтобы вновь разрушить равновесие. — Бред, — срывается с Лериных губ зло, нервно. — Я здесь не ради ваших глупых игр. Мне нужно, чтобы до конца года вы остались живы, только и всего. Прочее меня не касается. — Многие считают, это почти одно и то же, — я улыбаюсь легко, не собираясь вступать с ней в спор.       Спешим к каретам, припаркованным у вокзала. Я забираюсь внутрь, с нескрываемой радостью захлопывая дверь. Внутри нисколько не теплее, зато не дует проклятый ветер. Рядом плюхается Жан, тоже явно радуясь тому, что наконец скрылся с улицы. Лера занимает соседнюю, и карета трогается в сторону военных корпусов. Жан бодро указывает кучеру, чтобы тот развернулся, и как-то подозрительно пристально смотрит вслед уплывающему экипажу. Ну да чёрт с ним.       Дорога пролегает через густую чащу леса. Дармунд не получил ни одного комплимента авансом — все залуженные. И, проезжая под пологом раскидистых деревьев, я вновь признаю за ним статус «красивейшее место из всех восьми измерений». Прожив почти половину жизни в безвыходном плену замка, не могу сказать, что взгляд у меня так уж сильно скушен. Впрочем, и мнение это не только мое, а множества людей, побывавших в этих краях. И им можно верить. Они-то уж точно повидали больше меня. Одни только чертовы коридоры, заплетающиеся клубком вокруг тронного зала, бесконечно пустующие покои, одиночество и увядающие под толстым слоем пыли картины. Я сам был похож на этот многовековой замок, когда впервые вышел за его пределы. Сейчас, хочется верить, я больше напоминаю Дармунд: запутанный, смешавший в себе бесчисленное множество культур и судеб, утопающий в дикой зелени лесов, подчиняющийся их законам, а все же вольный, живой, бесконечно юный новыми и новыми студентами, пребывающими сюда из года в год.       Дармунд защищается от случайных глаз зеленым плащом леса, укрывающим гору и сам Дармунд с головой. Кареты пробираются по тропкам среди чарующей темени стволов, поросших белесыми грибами и разноцветным кружевом лишайников. Мрак из этого места не уходит никогда, лишь забивается подальше в чащу, таращится сверкающими глазницами из-за куста брусники. Многих можно встретить в этом лесу. Некоторых, лучше бы и вовсе не встречать. Дармунд — отнюдь не дружелюбен по отношению к излишне самоуверенным в себе. Деревья легко спутают, если свернуть не туда. Чаща дает приют невесть кому, по ночам воя на разные голоса. Каждый год здесь бесследно исчезает какая-нибудь заблудшая душа. И все же этот лес любят и уважают. Травники сбегают на далекие поляны, чтобы поклониться природе, попробовать выпытать что-то из бесчисленного множества секретов. Студенты вечерами тянутся по темным тропкам домой, не боясь сойти с пути. Совсем не страшно, если знаешь, куда тебе нужно. Если приходишь с добрым намерением. В Дармунде все живет, все дышит и все требует соблюдать правила.       От гильдии к гильдии тянутся узкие тропинки. В ночи они горят бумажными фонариками, мостящимися на кривых тонких ногах. У каждого по две, оттого они напоминают причудливых длинноногих демонов застывших истуканами посреди пути. Суеверные, припозднившись в ночи, оставляют у ног фонарей подношение: засохшее печенье или медную монетку. Но только никаких цветов! Редкие дороги для карет укрывают аркой тяжёлые мохнатые лапы елей и сгустки паутины. Пауков здесь отродясь не водилось. Поговаривают, сами фонари ее плетут из тусклого света. Кто ж его разберет.       Гильдия Аристократов находится совсем рядом с главной площадью. Эта часть Дармунда зовется «городской». Здесь легко поверить, что лес подчинен и приручен, он не осмеливается высунуться на проезжую часть, даже близко не подступает к площади. Посреди нее величественно возвышается здание академии. Его размеры едва ли уступают нашему замку. Готические тёмные колонны больше напоминают стволы или корни, оплетающие светлый фасад, спутывающиеся наверху в подобие шпиля, тянущиеся от каждой башенки ввысь. Само белоснежное здание тонет под этим черным покровом, лишь несмело выглядывает порталами окон. По периметру с балконов и карнизов свешиваются разные существа. В детстве я читал, что на здании академии есть все виды живущих ныне существ. Не знаю, правда ли — смешно, но никогда не обходил здание целиком. Будто сама академия этого не желает — вечно возникает какое-то исключительное обстоятельство, сбивающее с пути.       Полукруглые и заостренные проёмы, резные, как и весь фасад, на манер славянских теремов, обрамляют невероятные витражи. Каждый имеет свой сюжет и рассказывает историю о каком-либо существе. В основном, это мифы о происхождении каждого вида. Порой зрелище становится более ужасающим, чем притягательным. Лишний раз напоминание — вы гости здесь, не думайте что все это для услады глаз. У Дармунда свой характер. Он глядит придирчивыми взглядами сотен архитекторов, положивших жизнь на его создание. Это был символ единения, принятия все видов существ как равных. Сейчас уже трудно понять, где чья культура: время постаралось, смешав наследство Падшего измерения со всем вокруг. Потому роспись по дереву, изображающая причудливых хвостатых драконов, граничит с изваяниями мрамора, тут же тонет в темени глубоких гротов и выглядывает из них фресками, изображающими падение прошлого мира и зарождение нынешнего. Много воды утекло. Теперь уже и не скажешь, почему кимоно носят с корсетами, а кафтаны украшают индийские и африканские узоры. Все смешалось: на фарфоровых кружках, расписанных гжелью, тонкие силуэты гейш. Никого этим не удивишь. Это просто мы. Это просто так.       От здания академии, где проходит основная часть занятий для многих факультетов, тянется главная улица Дармунда — проспект Семи Гильдий. Она опоясывает площадь вокруг академии, от нее лучами уходят небольшие переулки, мощёные камнем — каждый идёт в сторону своей гильдии и называется соответственно.       Гильдия Аристократов находится всего в нескольких сотнях метров от Фонтанной площади перед академией. Стройные резные домики, переливающиеся в свете лакированными изгибами украшений, приветливо улыбаются проемами окон. У каждого дома один главный витраж. Какие просто повествуют сюжет легенды, но большая часть запечатлеет в себе историю целого рода. Его наследники неизменно поступают в академию и селятся туда же, где бывали их прадеды. Преемственность поколений — вот уж чего у Аристократов не отнять.       Дома образуют вереницу кривых улочек. Они утопают в деревьях, — вот уже и лес начинает выглядывать из-за фасадов, — а газон вокруг каждого дома соревнуется с остальными за статус идеального. В домах живут по двое, не считая слуг, — на большее количество людей двух этажей было бы мало. Этот посёлок окружает Дармунд с одной стороны.       Далее вдоль проспекта тянутся ряды лавочек и магазинов. От более дорогих мастерских, где выставлены кутюрные костюмы и платья, скроенные по последней моде, красивые туфли из самых дорогих материалов измерения, к более дешевым магазинчикам с одеждой для слуг, всякой утварью, ингредиентами для зелий и прочей чепухой. Между ними вклиниваются крохотные пекарни. В них ежедневно подаются великолепные персиковые пироги и ароматный кофе.       Чуть вглубь идут домишки попроще. Их крыши устланы соломой, стены покрывает глазурь штукатурки песочного оттенка. Быть может, изначально она была белой, но позднее пожелтела от времени и сырости. Здесь живут немногочисленные представители гильдии Слуг, которые еще не успели обзавестись хозяевами, а потому не живут с ними. Таких откровенно мало, дома в основном пустуют, потому и находятся в таком потрепанном состоянии. Те, кому они действительно могут пригодиться, стремятся остаться на ночь на кухне или еще где-нибудь. Все лучше, чем здесь, хоть вода на голову не будет капать. Еще одно заблуждение, что Дармунд безусловно богат, рассеивает этот райончик. Но он мал, эту язву легко не заметить на идеальном лице самой престижной академии.       На отшибе позади академии ютятся гильдии Ремесленников и Травников. Травники вообще отселены и от вокзала, и от академии подальше. Зато там между домами находится речка, через которую тянутся аккуратные мостики. Это место больше похоже на сказочное. Здесь дома не вытесняют лес, напротив, сплетаются с ним. Никаких стройных газонов, заборов, мощёных улиц — только аккуратные тропинки, двуногие бумажные фонари вдоль и домишки, поросшие мхом и плющом. Они возвышаются на длиннющих ногах, прилипают боками к стволам деревьев наподобие грибов, а некоторые и вовсе пропускают стволы через себя: кроны торчат из крыш. Кажется, здесь все стремится подняться повыше, чтобы исключить хождение по траве — между домами тянутся деревянные сооружения переходов. Взглянешь на хлипкие помосты, балансирующие бог знает на чем, и голова невольно кружится. А глаз не оторвать. Красиво.       Между гильдиями Ремесленников и Слуг, уже за лесом, находится вокзал. По правую руку, разделяя Ремесленников и Травников меж собой раскинулась огромная площадь — Ярмарочная. Сюда приезжают торговцы со всего света, дабы показать свои маленькие чудеса детям самых высокопоставленных людей. Здесь можно найти всё: от невероятных специй Невенфора, до доспехов с Грифринда. Заметит какая-нибудь наследница умелого часовщика — верный путь к признанию и славе. Грех не рискнуть.       С Травниками соседствуют хлева. Там держат разного толка существ, в том числе и лошадей, за которыми ухаживает гильдия Обороны, расположившаяся по ходу часовой стрелки на порядок ниже, по левую сторону от академии. Корпуса обороны, шпилями шатров отрезают от главной площади зал, где проходят учебные бои.       По соседству живут учителя, рядом располагаются почти сросшиеся воедино гильдии Учёных и Искусствоведов — самая культурная часть Дармунда. Если главной достопримечательностью в гильдии Аристократов считается бар «Глаз горгульи», а у Обороны — тщательно спрятанный в глубине леса публичный дом «Алая туфля», то здесь — величественное здание театра. Концерты, пьесы, постановки — все повидали его стены, в числе первых встречающие новых восходящих звезд. А за театром, глядишь, и уже виднеются дома Аристократов. Проспект Шести Гильдий замкнулся.       Я, по старой привычке, ещё выходя из поезда говорю Жану, что поедем через гильдию Травников. Мне хочется увидеть место, которое стало уже родным, и взглянуть на один, особенный моему сердцу дом.       Дело в том, что в каждой гильдии есть одно выделяющееся здание. Оно непохоже на все прочие своей роскошью и комфортом. Это большие дома, обставленные исключительно богато. В них имеется множество спален, кабинетов, гостиных и ванн. Эти дома рассчитаны на клубы, которые создают члены Школьного Совета.       Я в Школьном Совете оказался совершенно случайно. Вернее сказать, незаслуженно. Я не был гением мысли, не имел отличных оценок и безупречной репутации. Но на правах наследника, меня таки затолкали туда почти насильно. Я против не был. Жутко нравилась гильдия Травников — отличные и умные молодые ребята, увлечённые своим делом. У них всегда царит своя атмосфера: абсолютное внутреннее спокойствие, будто разделённое на две грани. С одной оно граничит с расслабленностью, лёгкостью и вдохновением, с другой — с диким весельем, на грани ужаса и искусства. Мне хорошо в их обществе. Поэтому, когда предоставили место куратора их гильдии, я возражать не стал. Боялся, конечно, что они в числе прочих отнесутся ко мне с неприязнью, что мое кураторство их больше отяготит, чем поможет, но опасения не подтвердились. Первыми людьми, принявшими меня в этом месте, оказались Травники.       В середине их поселка окнами на речку выходит дом, полностью обвитый плющом. Позади него раскидистый сад с деревянной террасой под навесом из витражного стекла. Посреди стоит огромный стол на гнутых ножках и причудливые кресла с мягкими подушками, будто созданные из гнутых корней деревьев. Окна во всем доме до самого пола, на втором этаже находится круглый балкон, с двумя выходами в спальни. Я точно знаю, на первом этаже находится светлая гостиная, кухня из темного дерева с белоснежными стенами, а ещё там есть огромная купальня. Знаю досконально каждую комнату, все мельчайшие детали интерьера и обстановки. Знаю об этом месте всё. С тех пор, как я поступил, я желал этот дом, как никогда не желал никого из людей.       Но есть весомое «но». Я не имею право заселить его, пока не обзаведусь клубом. А клуб до нынешнего момента я создавать решительно не хотел. Пусть годы травли и нападок канули в прошлое, на меня по прежнему взирают с холодной неприязнью. Обязательное условие для создания клуба: иметь по одному представителю с каждой гильдии. Чертов Ноев ковчег! Если бы можно было собрать одних лишь Травников…       К тому же, клубы не создаются на пустом месте. Их цель — сформировать круг приближённых вокруг предполагаемого Высочества. За клубами пристально следят кураторы. В клубы обычно сбиваются те, про кого в обществе могут сказать «безупречный». Юные представители влиятельных семейств в большинстве своем уже представлены при дворе, нередко появляются на балах и приемах. И чем больше слышно о каждом из клуба, тем он известнее. Разумеется, определяет это нынешняя аристократия. О народе, которым будут править эти детки, речь будто бы и не идет. Конечно, спроси простого работягу, кому он отдаст предпочтение: госпоже Лебедевой или графу Третьякову, — и весь этот хрустальный рай разобьется об суровое: «А кто они такие?» Куда приятнее полагать, что за голосами элиты стоят безмолвные толпы согласных.       Потому мне было глубочайше все равно на подобные игры много лет. Я знал, престола мне не видать: отец готовил в наследники старших детей. Блистательные близнецы, один краше другого. Анна всегда была любимицей отца, он потакал всем её просьбам. Свет этой юной звездочки мог затмить лишь один человек, тот, с кем даже отец говорил на равных. Никто не ожидал, что он вдруг угаснет. Но все будто и не заметили: Анна засияла еще ярче, и света хватило, чтобы люди позабыли ком-то третьем, кто в то время лишь только выбрался из заточения в свет. Мне было не до размышлений о престоле. Я вдохнул полной грудью и не мог надышаться. Я был бы счастлив и так. Я был счастлив. Но все круто изменилось. И я изменился.       Из пелены раздумий я вырываю знакомый силуэт, заставляющий меня немедленно поперхнуться воздухом. — Тормози! — сиплю я Жану, на ходу распахивая дверь. Тот в панике кричит кучеру, попутно пытаясь затолкать меня обратно. Карета неохотно тормозит, неловко кряхтя. Лишь тогда я спрыгиваю и направляюсь к молодому человеку.       Исаев. Тот, что младший, Алек. Алек… Смакую горечь имени на губах. Должно быть, никогда гордость не позволит произнести мне его вслух. А иногда так хочется узнать, как оно будет звучать из моих уст? До стонов, до немого крика, до жгучих слёз и разодранных в кровь рук.       Пожалуй, Алека я мог бы узнать с закрытыми глазами, стоя на голове. Мне известно об этом человеке все и ничего. Его грубость, отсутствие грации, резкие рубленные движения, такая же манера говорить — я досконально знаю каждый жест. Ледяной взгляд, пробирающий до костей, мне как родной.       И это чувство граничит в моей груди с жутчайшей ненавистью. Иногда мне самому становится страшно от того, что делается в секунду, когда его вижу. То уже не я — безумный вихрь бесконтрольной ярости. Говоря откровенно, я боюсь его. Знаю, на что он способен, и знаю, что с ним не смогу остаться непоколебим. С ним я боюсь себя. Боюсь того, кого не могу контролировать в себе.       Не знаю, красив ли он. Быть может. Когда-то, помнится, я имел совсем другой ответ на этот вопрос. И был готов разрыдаться под пронизывающим взглядом холодных синих глаз. У меня дрожали колени, стоило услышать хриплый вкрадчивый голос. Исаев никогда не был манерным. Он говорит отрывисто, хмурит брови и смотрит сверху вниз оценивающим цепким взглядом. Его худое лицо внушает страх. Впалые скулы, волевая линия подбородка, глаза, кроющиеся под тяжёлыми веками, будто смотрят откуда-то изнутри черепа — синяки под ними кажутся удивительным атрибутом для человека его происхождения. Вечная болезненно-белая кожа, тонкая, что сквозь неё поразительно проступают капилляры, заставляет чувствовать себя неуютно. Всё в нем пугающее, хотя, пожалуй, он действительно красив. Это хищная красота, как у плотоядных растений. Дьявол в человеческом обличье — манит, завораживает и отталкивает одновременно.       Увидев его здесь, я застываю на какое-то время в безволии. Он стоит на другой стороне улицы. До самого подбородка высокий ворот мундира, аккуратно уложенные ярко-голубые волосы треплет ветер, перекидывая на одну сторону. К чему этот цвет? Я слышал, как кричал его отец, увидев впервые с такими волосами. А потом месяц с его щеки не сходил чудовищный кровоподтек. Это был отчаянный жест неповиновения, злой протест. Подавленный протест. А цвет остался, вместе с ним — неизгладимая картинка его побитого лица. Быть может отец потому разрешил оставить? Быть может, сам он вспоминает этот момент каждый раз. Однако я смутно помню Алека другим. Темные волосы удивительно подчеркивали хрустальный блеск его глаз. Кто знает, может быть однажды он признает борьбу выигранной и позволит себе вернуть тот цвет. А может, теперь это и есть настоящий он. С тем неизгладимым шрамом на щеке и злобой в хрустальных глазах. Все может быть.       Бледные длинные пальцы нервно сжимают плечи. Эти руки могут поведать историю его долгой жизни в красках: здесь белизна выступающего сухожилия, тонкие линии шрамов, испещряющих кожу, прерванные островками багряной запёкшейся крови на израненных костяшках, и бесконечные мозоли на крепких ладонях, привыкших к оружию, грубых, но способных быть нежными.       Он задумчиво смотрит в окна дома, утопающего в плюще. Моего дома. По этому взгляду не совсем понимаю, о чём думает. Мне кажется, что он смотрит не на дом, а на меня. Быть может, мне хочется так думать. В его взгляде читается интерес, без тени злой иронии. Но мне никогда не получить от него такой взгляд. Однако меня настораживает, что слуги суетливо несут саквояжи прямо к порогу. — Исаев, что вы здесь делаете? — спешно спрашиваю, останавливаясь в метре от него. Ближе подойти боюсь.       Он лениво оборачивается, будто не слышал моих шагов. Оглядывает с ног до головы, как совершенно незнакомого человека. Меня больно колет обида и некоторая тоска. Наконец, разворачивается ко мне, скрещивая руки на груди. Дёргает уголком губ, чуть сдвигает брови. — Здравствуй, Ян.       Не может не поражать то, как он меняется, когда рядом нет никого, кроме меня. Тогда Алек становится совсем другим — каким-то уставшим и будто бесконечно старым человеком, прожившим долгую утомительную жизнь. В глазах невысказанная печаль, мне не заглушить её. И, видно, не понять. — Почему вы… — не успеваю спросить, потому что он вновь отворачивается и интересуется, глядя на балкон. — Думаю, какую половину занять: левую или правую. Вы как считаете? — Вы переезжаете сюда?! Но как же… — чувствую, как настигает настоящая паника. Взгляд прыгает от дома к Исаеву. Почему он забирает мой дом?! Всплеск обиды едва не проливается слезами через край. Едва сдерживаюсь. Во мне бушует обида и… Ревность. — Позвольте, вы ведь курируете гильдию Обороны. Почему здесь?       Алек вновь разворачивается. В глазах его на секунду показывается всплеск претензии. — Милый Ян, ваша чудная сестра заняла клубный дом гильдии Обороны. Должно быть, вы в курсе, она курирует женский состав. Теперь. Полагаю, у вас, Первомаевых, так принято — лезть туда, куда не просят.       Молчу, не зная, что сказать. Хочется кричать, бить руками о землю. Запереться в доме одному, никого больше туда не пускать. Никогда. Пройтись по этим чудесным комнатам, заглянуть в каждый уголок. Наконец остаться в той чудной гостиной на втором этаже. Облить всё керосином — такой красоте даже это не навредит. Лечь на деревянный пол, слушая биение собственного сердца и шелест листьев за окном. Достать сигарету и спички. Закурить. Всего один раз в жизни позволить себе. Жадно втянуть дым горького индийского табака, неспешно выпустить его сквозь приоткрытые губы. Наконец, отбросить спичку в сторону. Просто лежать и глядеть, как огонь лижет расписной потолок. Остаться навсегда вместе с этим домом, стать единым целым. Чтобы он никому не достался. Никогда. — Вы… — Я знаю, Ян. У нас с тобой так повелось, похоже.       Поднимаю на него вопросительный взгляд. Одному Богу известно, сколько мы уже не говорили с ним. Не перекидываясь едкими замечаниями, не пытаясь унизить друг друга — по-настоящему говорили. И не о деле, а просто так. Я понимаю, почему они сдружились с Третьяковым с самого детства, и так и остались не разлей вода. Оба прячутся за маской совсем других людей, живут так месяцами, годами, не выбираясь наружу. Не знаю, что заставляет их показывать себя настоящих, но точно знаю, что заставляет прятаться. Быть может и я неосознанно делаю тоже самое. Быть может, осознанно. — Я бы выбрал правую сторону, — произношу через силу. На секунду в глазах Алека мелькает удивление. Он улыбается одним уголком губ, всего на секунду. — Мне кажется, там… — Предположим, там лучше обставлена комната, — предлагает Алек, совершенно повседневным тоном. — Они совершенно зеркальные, так что… — Я знаю, Ян, — медленно качает головой, продолжая ухмыляться. — Будешь заходить на чай? — его ухмылка становится издевательской. Сколько слов успел сказать мне без маски? Около десяти? Может, пятнадцать? — Не сомневайтесь, Исаев, — бросаю грубо, отводя глаза, потому что чувствую, как горят уши. Он хрипло смеется, и не отворачивается, продолжает смотреть на меня. Знает, что я готов умолять его отвести взгляд, но, чёрт подери, смотрит и злорадствует! — Ты жутко милый в этих нелепых эмоциях, — произносит он снисходительно, продолжая улыбаться и смотреть фирменным прищуром. Удивительно, как этот жест у нас похож. Может, он достался мне от него? Правда, на фоне остальных его подарков, этот какой-то недостаточно жестокий. Странно. — Не могу сказать о вас того же, — отзываюсь в ответ. Понимаю, что разговор давно исчерпан, что мне нужно идти, но по прежнему стою, цепляясь за каждое его слово, сам не понимая почему. Не знаю, понимает ли он это, но улыбается, глядя на окна дома. Без издевки, искренне улыбается. Смотрит на него, а не на меня, и произносит таким же будничным тоном: — Погода в последние дни мерзостная. Что-то недоброе происходит. — Верите в приметы? — усмехаюсь, хотя и сам понимаю, что это совсем не примета. Действительно происходит что-то плохое. Очень плохое. — Я думаю, что тебе не стоит создавать клуб, — его голос совершенно никак не меняется, а во мне начинает закипать злость. — Я думаю иначе. — Ян, ты собрался тягаться с Анной? Мы оба знаем, что произошло в тот день. Думаешь, она не сделает то же самое ради престола? — оборачивается, и я вижу тревогу в глазах. А ещё свою боль, отраженную в глубине его зрачков. — Она моя сестра, — слышу дрожь в собственном голосе. — И его тоже, — Алек произносит с тяжестью, и тут же отворачивается. Я знаю, что сейчас он нервно сжимает губы и прикрывает глаза. И знаю, что эти слова ранят нас одинаково сильно, оставляя очередной багряный рубец на сердце. — Ты бы смог? — вопрос режет прямо по свежей ране, заставляя едва не скулить, моля прекратить. Пользуясь тем, что он не смотрит, закусываю губу, стараясь выплеснуть все эмоции в боль. Чувствую кровь на языке. — Я не знаю. — Тебе придётся. Ты ведь так рвёшься туда. Неизвестно зачем, — в последней фразе звучит усмешка, от которой меня окончательно пробирает злоба. — Если не я, то кто?! Ты что ли?! Вздор! Это не мой выбор, у меня нет грёбаного выбора! — крик вырывается сам собой, да с такой злостью, что на нас оборачиваются все люди в округе. Плевать. Перехожу на яростный шёпот, задыхаясь от кома в горле. Подхожу ближе. Сейчас не боюсь его, потому что знаю, я куда страшнее, и чувствую его страх невербально. Он боится моих эмоций. — Она не представляет, что делать. Мы ходим по грани, год — два, не более. Всё сгорит дотла в огне революции. Там будет уже нечего спасать! Или всё изменится, и изменится правильно, по-настоящему… Ни она, ни я не знаем, что делать. Но она — продолжение того, что уже и так затянулось. Марионетка. Они хотят посадить её на престол, чтобы удержаться самим. За ней старая власть. За мной — ничего. Это моё преимущество. И если мне действительно придется… — Дай Бог, чтобы рука не дрогнула, — серьёзно говорит Алек. В его глазах вижу только понимание, без тени оценки. Постепенно успокаиваюсь от этого, поправляю волосы.       Только сейчас начинаю осознавать, что почти околел, стоя на улице без пальто. Жан там, в нескольких метрах от нас, держит его в руках. Но ни за что не подойдет — понимает, что сейчас нельзя.       Мне нужно остыть, прийти в себя. Алек смотрит на меня спокойно, наконец негромко произносит. — Спасибо за совет, Ян. Я выберу правую спальню. Надеюсь, что… Впрочем, вам пора. Холодно, вы замёрзли. Спасибо за беседу, я прояснил кое-что для себя, — Алек кивает мне и уходит, не дожидаясь ответа. А мне и нечего ответить. Возвращаюсь к Жану, чувствуя себя выжатым, как лимон. Нужно ехать домой и наконец спокойно отдохнуть.       Оставшуюся дорогу Жан хранит молчание, лишь изредка сочувствующе косясь в мою сторону. Его молчаливая компания для меня сейчас, пожалуй, лучший из возможных вариантов. — Идёмте, Ваше Высочество. Приехали, — его осторожный голос заставляет меня вновь сфокусировать зрение и осмотреться. В окне вижу небольшой домик, по переулку Аристократов он значится под номером семь. Я живу здесь с момента, как поступил, вот уже шесть лет. И всё никак не съезжаю.       Выхожу из кареты, кутаясь посильнее в плащ. Ещё пятнадцать минут назад кричал, не думая о холоде, а теперь он пробирает до костей. Толкаю скрипучую железную калитку. Её прутья сплетаются в красивый узор, в середине увенчанный головой льва с позеленевшим от времени глазом. Это единственный двор, где деревья не растут стройными рядами, а их кроны не выстрижены в идеальные фигуры. В моем саду растут яблони. Их кривые стволы причудливо изгибаются, а ветки тянутся к балкону на втором этаже.       Скольжу быстрым взглядом по горько-шоколадному фасаду здания, разбавленному белыми оконными проёмами. Кое-где, в основном у земли, по стене ползёт мох, а некогда величественные капители потрескались и приобрели сероватый оттенок. Дом постарел за мои годы, проведенные здесь. Постарел, но не стал родным. Навсегда остался лишь перевалочным пунктом на пути к недостижимой мечте.       Толкаю тяжёлую дубовую дверь и оказываюсь в длинном коридоре, ведущем в холл. Сбрасываю туфли, ступаю по холодному паркету, осматривая помещение. Мало что изменилось за лето, что я провел не здесь. Всё та же лестница на второй этаж, всё тот же книжный шкаф на гнутых ножках напротив, пыльная хрустальная люстра и портрет какого-то неизвестного господина с пышными усами.       Заглядываю в гостиную. Камин угрюмо смотрит своим темнеющим проёмом, два кресла и маленький круглый столик, заваленный бумагами и книгами всё ещё на своем месте. В углу стоит диван и лампа для чтения. Зажигаю ее, она заливает комнату теплым светом, какой не проникает из-за плотных гобеленов штор.       На пару шагов отступаю, и застываю на месте. Мне видится, будто совсем настоящий человек, оставшийся в памяти неизгладимым впечатлением. В свои девятнадцать он выглядел не менее, чем на двадцать пять. Глаза — перелив кипящей меди — смотрели со спокойным интересом, вчитываясь в черты лица, точно в строки. Он не скрывал этого взгляда, иногда улыбался полюбившемуся моменту, но все это было так, будто в помещении он был один. Никто не улыбается, приветствуя книгу, чтобы та не чувствовала себя неловко. В его внешности все было подчинено прямым углам и линиям: прямоугольники очков, суровый подбородок, острые срезы скул. Он походил скорее на профессора, чем на студента. И был старше меня на четыре года, что по меркам простого человека около двенадцати. Мы никогда не говорили. От таких, как он, смеющихся над тобой, когда ты не делал ровным счетом ничего, ждешь нож в спину при первом неверном движении. Мне, видевшему прежде от силы около сорока человек, не дано было понять такого, как он.       Когда в пятнадцать я поступил в академию, стало ясно: друзей я не наживу. На меня тут же начались нападки, быстро переросшие в ожесточённые драки. Одна из них кончилась… Плачевно, скажем так. Впрочем, не о том речь.       Тот вечер был похож на прочие, за исключением разве что того, что в этой стычке мне не удалось остаться хоть малость целым. Помню, как ввалился в гостиную и рухнул на пол. Ладони скользили по какой-то вязкой багровой жиже, но осознания, что это такое, как-то не приходило. Я почти не мог дышать, практически не видел. Единственное, что отчетливо запомнил — его расслабленный силуэт. Он вальяжно развалился на диване, что-то читая. Я часто видел его таким, но тогда меня поразило его лицо. Оно более не было спокойным: брови выгнулись в гримасе страха и непонимания, рот приоткрылся. А глаза, казалось, почернели почти полностью.       Очнулся я в смутно знакомом месте, будто оказался по ту сторону настенного зеркала в спальне. Потом я понял: это была его спальня. Он сидел рядом и с совершенно невозмутимым лицом бинтовал мою кисть. Увидев, что я очнулся, он впервые отразил на губах некое подобие улыбки. Я решил, что у меня бред.       Мы много говорили в ту ночь. Я не мог поверить своему счастью, а оттого больше молчал и слушал. Он был первым, кто отнёсся ко мне по-человечески в этой школе. Я был так рад.       Мы не были друзьями, лишь соседями. Но ту ночь мы спустили на разговоры всю без остатка, опомнившись лишь от лучей солнца в окне. Я больше молчал, вслушиваясь в его вкрадчивую речь, будто он считывал текст со страницы одной из своих бесконечных книг, а не выуживал их из головы. И взгляд у него был такой: сосредоточенный, серьезный. Я боялся хоть слово вставить, чтобы только не спугнуть смутное чудо, случившееся со мной. Боялся, что сейчас кто-то войдет и скажет, что была допущена ошибка, что этот человек не должен был заговаривать со мной. И он уйдет, оставляя меня снова одного. Я боялся этого до сдавленного в груди дыхания. Боялся одиночества, готового вновь утянуть меня в свой омут на неопределенный срок.       Прошло шесть лет, а я все не могу его забыть, хотя мы так навсегда и остались друг другу лишь соседями. Но за дневной рутиной, бесстрастными обменами приветствиями и безразличием крылись поздние встречи, которых мы оба ждали. Сидели в его комнате в креслах у окна и говорили. О разном. Он вырос в семье военного, отчего мне была еще удивительнее его дикая тяга к знаниям. Он мог поведать обо всем на свете, но никогда не говорил о семье. Я не допытывался. В этих делах мне нечем было ему ответить.       В конце учебного года он уехал. Был отправлен на службу куда-то, точно не знаю. Остались нетронутыми книги в шкафу. Он еще хранили его касания на страницах, его запах, помнили его взгляд. И я помнил, хоть он давно уже и канул во времени. Должно быть, такие люди просто остаются с тобой на годы. Быть может, навсегда.       Видение нехотя испаряется, вместе с ним тает серьёзный не по годам юноша. А я направляюсь на второй этаж, огибая Жана, послушно следующего с саквояжем за мной. Ещё не до конца прихожу в себя, как отвлекаюсь на голос: — В какой из комнат вы живете? — спрашивает Жан, скептично оглядывая обстановку. Добавляет тихо и зло. — Вообще вам не по статусу, халупа какая-то.       Я усмехаюсь коротко, оставляя замечание повисшим в воздухе. Отзываюсь: — Моего соседа давно нет. Давно нет, а комнату его я так занять и не осмеливаюсь. Левая сторона, да. Там моя спальня. — Левая? — искреннее удивление в его голосе заставляет обернуться. — Я был уверен, что, вы предпочитаете прав… — он давится на полуслове, застывая каменным истуканом. Лениво фыркаю: — Быть уверенным — моя обязанность, а твоя — носить вещи. Вот и вперед.       Жан поспешно скрывается в спальне, пряча улыбку на губах. Моя напускная строгость повеселила его, но от неприятной темы отвлекла. И хорошо. Доверенные в этом вопросе мне не нужны, хватает Третьякова с его излюбленными шероховатостями.       Пока Жан разбирается с багажом, я позволяю себе заглянуть в соседнюю дверь. Всё на своих местах: комод для вещей у самого входа, над ним зеркало в гнутой оправе. Посреди комнаты большая кровать, рядом тумбочка с небольшим торшером из витражного стекла. Напротив письменный стол соседствует с книжным шкафом, около окон два кресла. Плюхаюсь в одно из них, оглядываюсь к двери.       Тут же накрывает новым воспоминанием. В комнату влетает насквозь мокрый Третьяков. Глаза пылают ужасом, слипшиеся волосы облепляют лоб. Красивая одежда висит мешком. Под тонкой рубашкой, прилипшей к телу, часто вздымается грудь. Он едва ли может что-то сказать. Шатаясь, подходит к стене, заваливаясь на неё плечом, сдавленно дышит, прижимая руку к груди. И вдруг я слышу всхлип и нечеловеческий вой. Вижу, как его грациозная крепкая фигура ломается сухой ветвью, оседает на пол, сжимаясь в клубок.       Я подбегаю, судорожно пытаюсь соскрести его с пола, будто это немедленно уймет истерику и поглотит мой собственный страх. Делаю лишь хуже: приступ сменяется всполохом ярости быстрее, чем я успеваю от него оградиться. Одна рука сжимает мое запястье, вторая — горло, обе он спихивают меня на кровать. Взгляд в зеленющих глазах темный, отчаянный. Все лицо обветренное и красное то ли от слез, то ли от гнева. Я стараюсь совладать со своим страхом, чтобы забрать часть его. И убеждаю, что Дмитрий друг, он не станет делать дурного. Ему просто страшно. Давлю из себя хрипым вдумчивым тоном: — Дмитрий, я здесь, эй. Что там произошло? — одно неверное слово может кончиться кровопролитием. — Юлиан… Они забрали Юлиана! Они… — и снова стон, вой. Он отшатывается от меня так, будто моя кожа обжигает его в миг, ударяется спиной о комод, сжимает пальцами волосы на голове и кричит что есть сил. А я тону в этом крике, чувствуя, как внутри что-то, что ещё секунду назад спешило, бежало вперёд, вдруг замерло.       Юлек был моим третьим соседом. Его предшественник продержался не более двух месяцев. Парень был весьма странный — вечно бормотал что-то себе под нос, а, когда нервничал, грыз ногти. Кажется, он страдал какой-то душевной болезнью. Через два месяца его нашли повешенным в петле где-то в лесу. Я снова остался один. Но не надолго.       Наконец мне попался тот самый идеальный сосед. Я так думал. Юлек появился на пороге этого дома совершенно внезапно, но с ходу поразил меня лучезарной светлой улыбкой в самое сердце. Он умел удивлять. Первым, что поразило меня до глубины души, было то, что он оказался братом человека, которого я всё это время с грустью вспоминал. Юлек не походил на него ни единой чертой. Глаза, — один хрустально-голубой, а второй — серый с вкраплениями карего, — сияли из-под белоснежных, как морозный иней, ресниц. Оба мы были светлоголовыми, но его волосы были совершенно прямыми и едва заметно отливали металлом. Куда мне со своими пшеничными! Худое лицо и довольно слабое на вид телосложение подкрепляли то, что за его спиной красовались белоснежные крылья. Ангелы были редкими гостями в академии, хотя и не вымирающим видом. Их, равно как и демонов, несколько недолюбливали за смутные и неопознанные следы в истории, хотя, по сути, они были такими же магами, как и все прочие, только фельярные камни им не требовались.       Нас с Юлеком поселили вместе случайно. Факультет Обороны был переполнен, а оттого парней селили куда придётся, и он попал ко мне. Не скажу, что был не рад. Паренёк был весёлый, хоть и немного застенчивый. Его воспитывали так же, как и брата, поэтому первое время его каменное лицо не отражало и тени счастья, хотя было заметно, как это чувство норовит пробиться наружу. И постепенно он оттаял. Мы как-то невзначай сдружились.       Юлек оказался удивительной смесью невероятного обаяния и страха его показать. Перед ним не мог устоять никто — он более походил на лучик солнца, чем на человека, но так отчаянно старался это скрыть, то порой на него было больно взглянуть. Я знал, кто воспитал его таким. Мне уже доводилось видеть более старшее творение одного и того же человека. И оба явно не подходили факультету Обороны, что первому удавалось скрывать лучше, чем Юлеку. Порой тот возвращался с тренировок и подолгу смотрел неотрывно в одну точку, не заговаривая ни с кем.       И, что еще больше поразило меня, он был в близких отношениях с Третьяковым. Третьяковым, от которого у меня дрожали колени, от которого хотелось бежать, как от самого жуткого демона сарказма, похоти и разврата, сдобренного отборным рвением к приключениям. И рядом с ним Юлек. Сдержанный, ровный, чистый. Впервые я увидел настоящего Дмитрия через призму взгляда Юлека. Увидел и уже не забыл.       В моей жизни было место одной ключевой установке: мое счастье никогда не длилось долго. Тогда выдался непростой год. Все знали — грядёт что-то непоправимое, но никто не ожидал, что всё произойдёт так быстро. Война возобновилась внезапно, когда всем уже казалось, что этому не бывать никогда. Без предупредительного в воздух, без выхода на бис. Один день просто расчеркнул всё на «до» и «после».       Страна не была готова. Армию собирали буквально из всех, кто имел приличное количество конечностей и хоть каплю разума. Ребят из Обороны старше восемнадцати забрали прямо из корпуса, не дав времени на сборы и прощания. В один день нам просто объявили, что этих людей больше нет. Приказали забыть имена, фамилии. Просто не думать. Но не думать было невозможно.       Так мы остались с Третьяковым один на один против непосильного для нас испытания: я потерял друга, он — нечто куда большее. И Дмитрий открылся удивительным образом. Боюсь представить, что бы со мной было без него. Он был разбит, равно, как и Алек, друживший с Юлеком ничуть не меньше нашего. Никто не мог оправиться от произошедшего ещё много месяцев. Третьякову с Исаевым просто случайно повезло. У Дмитрия был день рождения через неделю. У Алека — через месяц.       Так я вновь лишился незаменимого друга. Селить в его комнату было некого — новых учеников в тот год почти не поступило из-за военного положения. Его комната осталась нетронутой. Спустя месяц после отправки приходили люди, чтобы забрать часть одежды и необходимое. Я собрал всё самое нужное и передал письмо — Дмитрий умолял запихнуть его куда-то так, чтобы ни за что не нашли при досмотре. Так и сделал.       Больше мы ничего не слышали о Юлеке. Ходили слухи, что его полк кинули едва ли не в самое пекло. Но ни слова о погибших и пострадавших не было известно. Вся информация держалась в строжайшей тайне. Не знаю, стало бы нам легче, если бы мы узнали правду, или нет. Так можно было иногда, в минуты слабости, тешить себя надеждой, что этого светлого, совершенно неприспособленного к боям юношу убережет чудо. Способно ли оно было защищать от пуль? Мы не знали.       Война вновь прервалась полгода назад. Я слышал, воевавшим разрешат вернуться обратно в академию, но, если честно, страшно думать о том, есть ли там вообще кому возвращаться. Но в комнате я оставил все нетронутым по сей день. Она по прежнему, как и я, верно ждёт. Точно не знаю чего. — Ваше Высочество, вам плохо? — слышу робкий голос Жана. Оглядываюсь на прочих слуг, снующих по комнате. Жан понимает меня без слов, и через минуту никого из них уже нет. — Я просто устал, идёт? Давай сделаем вид, что это так, — произношу, откидываясь на покрывало. — Вам чем-то помочь? — Ах если бы, Жан. Даже я тут не могу себе помочь, — прикрываю глаза, чувствуя, как голова вот-вот треснет напополам. — Оставлю вас ненадолго, — он отзывается тихо, но еще с полминуты ждет, не решаясь уйти. Наконец дверь за ним закрывается.       Лежу, провалившись в объятия кресла, ещё минут семь, стараясь утихомирить мысли в голове. Наконец встаю, медленно прохаживаясь по комнате. Круг, и вновь торможу у цинично выставленных кресел рядом с этим паскудным малюсеньким окошком. Как в тюремной камере. Издевательство! Рывком задёргиваю штору, плюхаюсь обратно в кресло. Глупо пялюсь в стену напротив, надеясь, что рано или поздно мысли просто перемелятся в труху и исчезнут.       Снова стыдливо скрипит дверь, и вижу, как Жан медленно заглядывает внутрь. Да что ж тебе от меня нужно?! — Тут письмо, — быстро подходит, опуская передо мной конверт. Не смотрю на него, отворачиваясь, и нарочито гляжу на шторы. Слуга вздыхает и уходит.       Встаю из-за кресла, продолжая нервно расхаживать по комнате. Где-то на пятнадцатом круге всё же бросаю мимолётный взгляд на конверт и меня парализует. Буквально застываю на месте, глупо хлопая глазами. Стою так, кажется, около десятка столетий, продолжая пялиться на рельефную бумагу, украшенную витиеватым почерком.       Наконец отмираю, постепенно осознавая, что, должно быть, схожу с ума. Медленно крадусь, боясь, что видение доступно лишь под определённым углом обзора. Но письмо отказывается исчезать и всё ещё претенциозно лежит на столике, заставляя каждую мышцу моего тела мелко подрагивать.       Резким движением хватаю конверт, верчу его, осматривая на предмет нереальности. Признаков не выявлено. Окончательно принимая мысль, что свихнулся, оседаю в кресло, глупо улыбаясь тонким линиям, складывающимся в имя, какое я уже не думал еще раз увидеть. Все же. должен быть лимит в странных совпадениях и встречах. У всего есть пределы. Губы сами шепчут тихое: — Эрик Калугин.