Самозванцы

POV. Ян Первомаев

      К полудню сосуществовать с самим собой становится почти невыносимо. На столике застывают руины опустошенных чашек. Их фарфоровые бока, покрытые кофейным налетом, одиноко кренятся в бок, надстраиваются друг над другом в шаткие башни, ощетинившиеся буграми ручек, ребрами блюдец. Жан смотрит на это и украдкой качает головой, а я взмахиваю нетерпеливо пальцами, даже не оборачиваясь: — Еще кофе! — Ваше Высочество, вам дурно станет. Вы так сердечный приступ поймаете, может лучше… — Жан, кофе принеси!       Он покорно уходит, но я слышу, как сквозь зубы шипит себе под нос: «Хрен тебе, а не кофе!» Между чашками покоится письмо, все измятое, замусоленное моими нервными пальцами. Я сижу перед ним, отбивая дробь бесконечно дергающейся ногой по паркету. Вскакиваю, выругавшись под нос, задеваю коленом стол. Чашки звякают, несколько верхних пикируют, вдребезги разбиваясь об пол. Они там не первые. Снизу доносится стон Жана: «Господи, помоги!» Бросаю затравленный взгляд на руины белой крошки. Кричу: «Еще кофе!»       Делаю несколько нервных кругов по комнате, вновь бросаю взгляд на письмо. Могу ли я верить Эрику? Нет оснований считать, что он прав. Нет оснований считать, что у него нет оснований убить меня. Какую награду за мою голову назначил отец? Невольно представляю его обыкновенно сгорбившегося на троне в главном зале. Двери распахиваются, в помещение грациозными, чуть крадущимися шагами входит… Отчего-то мне видится Третьяков. Его коронная улыбка, поклон тому, этому. Вельможи шепчутся впечатлено, король едва заметно улыбается, кивает головой. В руках у Дмитрия клош. Он демонстрирует всем его поблескивающие покатые бока, приподнимает крышку, взмахивая в воздухе. На серебряном подносе моя безжизненная голова. На щеках выступили синеватые вены, язык выпал, глаза закатились, демонстрируя свите почерневшие белки. Дамы смущенно хихикают, прикрывая веерами осклабившиеся рты, вельможи одобрительно перешептываются. Король сияет!       Этот кадр мне дается особенно сложно. Видел ли я отца улыбающимся искренне когда-то? Да, видел. В далеком детстве, воспоминания из которого вырываются яркими вспышками, слепят, оставляя после себя темные пятна на глазах, ком в горле, сдавленную боль в висках. Я помню, как сейчас.       Вспышка: меня волокут двое стражников, стискивая огромными лапами в расшитых перчатках мои тонкие и длинные, как ветки руки. Сколько мне? Лет восемь, должно быть. Я сам похож на ветку: длинный, несуразно тонкий, светлые патлы торчат в разные стороны. По острому лицу градом катятся слезы, я ору зверем, рвусь, силясь вывернуться из хватки.       Вспышка: из соседнего коридора показывается неспешная фигура отца. Он ступает медленно, величественно, будто не слышит криков, будто торопиться ему некуда. Бросает на меня тяжелый взгляд. Стражники в его присутствии подбираются, отдают честь. Я что-то кричу ему, но это не просьбы спасти, не мольба, не взывание к жалости. Это проклятья. Отец будто не слышит меня. Кивает стражникам.       Вспышка: из коридора выскакивает такая же долговязая девчонка, вся усыпанная веснушками с ног до головы. Она задорно скачет, запрыгивает, зависая на руке отца, как на лиане. И лишь спустя пару мгновений тушуется, замечая меня. Но прежде — вспышка! — отец обращает к ней взор, и тот до краев полон искренней отцовской любви. Он улыбается, да, да! Подхватывает ее на руки. Аня смеется: ей так много видно с высоты отцовских рук! Папа — большой великан, но для дочери он становится добрым рыцарем, кружит ее, унося в полете куда-то дальше. Они больше не видят меня. Я больше не вижу ничего от слез.       Когда я последний раз называл короля отцом? В том разговоре, что связал нас летом в тронном зале. Он не знал, что я появлюсь. Я точно знал, что другого шанса не будет.       В самом разгаре прием, сегодня слушаются прошения. Из величавых в пол окон в зал проникают жгучие лучи полуденного июльского солнца. Дамы в корсетах начинают изрядно нервничать: вельможам не полагаются сидячие места, а приемы могут продлиться еще не один час. Окна распахнуты, но с улицы едва ли задувает вольный ветерок: воздух стоит, накалившись до предела. Барышни перекидываются взглядами, активнее машут веерами. У многих напудренные лица пошли пятнами, проступившие капельки пота катятся к своду декольте, попутно смывая пудру, смазывая ее на коже. Многие из них начинают жалеть о выпитых бокалах холодящего шампанского: алкоголь греет кровь, отчаянно хочется улизнуть в уборную. И так предательски давят корсеты!       Дамы виснут на локтях статусных кавалеров. Те пытаются смотреть с укором, хотя сами уже налились и сделались пунцовыми, как спелые яблоки в саду Третьяковых. Очки сползают по переносице, парик отчаянно зудит на голове. По ногам под плотной тканью брюк уже стекает пот.       Король развалился в кресле, лениво и медленно моргает. Никому не известно, слушает ли он. От него не было ни единого слова уже более часа. Многие начинают склоняться к тому, что он спит, но вмешаться не решаются. Рядом грациозно восседает Анна. Ее неживой взгляд персоны, весьма много думающей о себе, покровительственно следит за обращающимся, чем явно вводит в еще большую неловкость. Понимая, что ответа он не дождется, пришедший спешит откланяться. Король моргает — следующий. — Ваше Величество, я намерен сообщить новость, — ловко огибаю стремящегося преградить мне путь церемониймейстера, и почти-что прорываюсь на середину зала. Свита ахает, но, кажется, мое появление немного скрашивает их каторгу, потому что они немедленно устремляют хищные взгляды на меня. — Ян, что вы себе позволяете? Отец, прикажите выставить его! — едва выговаривает Анна. Тон сквозит потрясением, она едва не задыхается, стремительно надуваясь все больше и больше. Глаза пылают, но мечутся, ища одобрения отца, его отмашки. Находят Владислава, пытаются у него что-то выпытать. Тщетно. Ни один из них на нее не глядит. — Анечка, не лопните от натуги. Будет пренеприятное зрелище, — улыбаюсь, видя, как она багровеет от злости. — Да как вы?!.. — Молчать, — голос отца сел от возраста, но еще полон властной силы, которая дрожит в тембре. Он вскидывает руку, и Анна замолкает на полуслове, обращая стыдливый взгляд в пол. Мерзость. — Кто позволял тебе тратить время, отведенное для решения вопросов королевства? Или ты считаешь, что твои проблемы важнее проблем народа? — это относится ко мне. — Я считаю, что мое заявление напрямую связано с решением их проблем, — цежу сквозь зубы, опаленный стыдом. Изнутри подбирается злость. Как он смеет апеллировать к нуждам народа? Лицемер! — Я посчитал нужным сообщить, что собираюсь претендовать на то, что принадлежит мне по праву. Я намерен участвовать в гонке за престол, — смело смотрю в некогда решительные глаза. Где все это теперь? Где человек острого незаурядного ума, большой смельчак? Был ли он когда-то? Или быть может вспыльчивость была прощена молодости, даром ли она сгубила сотни тысяч невинных жизней? Историю пишут победители. Им решать, стоило ли оно того.       Отец качает головой скучающе: — Я сыт по горло твоими выходками. В тебе говорит глупость и самонадеянность. Думаешь, это шутки? Престол — не игра. Ты не знаешь, на какие жертвы придется пойти. К тому же, — он ведет по мне медленным проницательным взглядом. — Необходима идеальная репутация, чтобы удержать народ. Ровнялся бы на свою сестру, — короткий ласковый взгляд на дочь. Та покорно кивает, признавая собственную безупречность. Отец вновь глядит на меня. — Свой шанс ты уже упустил, Ян. Мы все порядком наслушались от тебя в последние годы. Не кажется ли тебе, что заявлений достаточно? — Отец, он, верно, считает, что государством может править человек с такими наклонностями, как у него! Уму непостижимо, — Аня хихикает, обращая к нему полный любви взор. Голосок у нее елейный, певучий. Как у всех в нашей семье. На полутонах он сочится ядом. Отцу ее комментарии внушают, кажется, лишь скуку, но он улыбается в ответ. Свита подхватывает подобие веселья, скалит накрашенные рты.       Я искренне теряюсь на мгновение. Он поддержал ее? Да быть не может. Неужто она вознамерилась поддеть меня и в этом?! — Вы хотите поговорить о моих любовных интересах? В самом деле? — вскидываю брови, чувствуя, как горло стискивает обида. — Какая к черту разница, с кем я сплю? Я говорил вам сотни раз о проектах, но вы… — Наследнику не подобает быть мужеложником, — качает головой король. Видно, что эта тема ему изрядно наскучила. Да и не в первый раз мы говорим об этом. Прежде, за закрытыми дверями, он уже дал понять: откажись от престола и спи, с кем хочешь. Анне это прекрасно известно. Но ее все равно тащит в эту тему, лишь бы расковырять так и не затянувшуюся язву на душе нашего общества. Змея! — Подобные пристрастия можно встретить и при дворе, но никогда страной не будет править такой человек. На этом все!       Мне хочется сбежать, не продолжать более бессмысленных препирательств с тем, кто не привык слышать. Но я должен это сказать. Должен показать, что у меня есть голос. Свита слушает, следит внимательно. От того, какие слухи они растащат по дворцу, зависит многое. Они не знают, что я здесь из-за их длинных языков. Стоит им выйти за пределы зала, как эти языки немедленно поползут вылизывать чужие уши, рты, передавать сладкую горечь сплетен и ощущать жаркий трепет греха. Удержаться невозможно. На то и расчет.       Но вдруг меня пронзает мысль, от которой я теряюсь на миг. И вся моя уверенная решимость тонет, на лице проскальзывает тень ошарашенной глупой улыбки. Вот отчего он зол сегодня, вот почему позволил Анне перевести разговор в это русло. Ему нет дела до того, чем я мыслю, с кем сплю и что творю большую часть времени. Но одно волнует его неизменно сильно: власть. Оттого в последние годы он косится на Анну с легким недоверием. Оттого он не желает говорить со мной при ком-либо. Боится слов, которые могут сорваться с моих уст. Ему известно более, чем мне. И если ему так необходимо мое молчание, значит слова, что я произношу, все же имеют вес. Что ж, с этим можно сыграть! Я улыбаюсь смелее, чем когда-либо прежде: — Дело ведь далеко не в этих глупостях. Вы прочли мой проект, не так ли? — он молчит, но тяжелый взгляд красноречивее ответа. Вместо победного ликования меня нежданно захлестывает страх. Я отступаю на шаг, тихо, но упрямо произношу. — Это неизбежное будущее. Наше будущее. Мы должны… — Ты не знаешь, что несешь! Ты разрушишь империю своим легкомыслием, — голос отца разносится по залу раскатом. — Забудь о престоле! Забудь! Вывести его отсюда вон! — Это трусость, отец! — успеваю произнести я прежде, чем меня хватают под руки. — Неужели ты предпочтешь революцию, нежели признаешь, что ошибался?! Все еще можно исправить! Как ты не понимаешь?! Мама пыталась предупредить тебя! — дверь захлопывается перед моим носом. Конец очередной вспышки.       Кошусь на письмо. Насколько в праве я довериться этому человеку? Я обязан ему собственной спасенной жизнью. Касаюсь исступленно шрама, рассекающего правый глаз. Стоит ли оно этого? Вдруг отец прав? Я не готовился быть наследником, меня не учили. Анна знает больше. Анна в курсе государственных дел, ее знают, она знает многих. Что знаю я? Знаю, что если она займет престол, стране конец. Мы на изломе. Голод, война, не сегодня — завтра люди пойдут на дворец осадой, лишь бы сделать хоть что-то. Можно сжать зубы и вправить сломанную кость сейчас. Или оставить ее бездейственной навсегда. Они так боятся сделать хоть что-то, медлят, надеются, что в этот раз обойдется. А кость уже начала срастаться вкось. Еще чуть-чуть, и без нового перелома не обойтись. Но кто тогда станет этим заниматься? Уж точно не мы.       Из-за двери доносится тихое: «Может хоть вы его образумите. У него что-то вроде нервного срыва, кажется, черт его разберет». Это Жан. Секундная пауза, требовательный, но какой-то несмелый стук. Это уже не он. Третьяков стучать бы не стал, увидеть Исаева посреди дня — вещь настолько сама по себе невозможная, что я и не допускаю подобной мысли. — Валерия, это вы? — замечаю, что пальцы нервно выстукивают на ноге какую-то нервную мелодию. Ловлю их второй рукой, бросаю короткое. — Входите, — смахиваю со стола конверт с письмом, пряча в полку.       Она появляется в дверях в задумчивой опаске, рассматривает меня. Должно быть, Жан ее настращал, иначе не могу придумать причину такому сочувствующему взгляду. Она будто пытается вытянуть из меня какой-то ответ на вопрос, который не может озвучить. Мне не по себе. От нее не знаешь, чего ожидать. Привыкла рубить с плеча, никаких понятий о приличии, никакой субординации. Подобная ей может стать огромной проблемой. А может спасти. Нестабильность пугает. Уже разожгла конфликт с Исаевым. Благо, пока с младшим. Его расположение меня не заботит: всем, кроме короля, давно очевидно, что генерал Исаев лишь ждет момента, чтобы нанести удар. Яблоко от яблони. Как далеко вы сможете откатиться, Алек? Сколько нужно катиться, чтобы назвать себя честным человеком?       Я не доверяю ему, оттого их конфликты меня не заботят. Враг моего врага — мой друг. Другое дело, если она в своей жутковатой мании всегда оставаться правой, перейдет дорогу не тому. Такую не подкупишь, ни в чем не убедишь — тут можно положиться. Но как скажется на моей репутации дружба с персоной non grata? Выбрать в союзники подобную личность только за ее былую репутацию — большой риск. Она ни черта не помнит. Эрик говорит, посттравматический синдром, не удивительно. Но чтобы вот так напрочь? Ни одного вопроса о нем — и ничего, ничего! Эрик обещает, она вернется, если мы будем искренними, расскажем больше о совместном прошлом. Возможно ли это? Какова гарантия, что эти тайны не окажутся в чужих руках? За то, что обсуждалось десятки лет назад еще совсем детьми, нынешние мы можем поплатиться головой. Половина семей в опале, король как никогда пристально следит за каждым шагом. Неверное движение — и все взлетит на воздух.       Я смотрю на ее блуждающие по комнате глаза, как они с интересом рассматривают обстановку и подмечают детали. Правда ли, что там внутри еще осталась та самая Баженова? Поверить невозможно. То же лицо, те же черты, незаурядный ум во взгляде, стать, несвойственная юному возрасту: и тогда, и теперь. Но почему она здесь, со мной? Почему не с Алеком и Дмитрием, не с Кристиной — не в родном гнездышке, где ее безнадежно ждали много лет? Может ли выйти так, что она переменила курс? Что решила сделать ставку на меня? Подобная поддержка неимоверно поднимает меня в глазах высшего общества, однако лишь определенных слоев. Королю не понравится такой союз. Владислав может посчитать это угрозой. Свита примет это за измену.       Что будет, если вернется Валерия-настоящая? Вдруг ее внезапная благосклонность ко мне — не более, чем помутнение разума, отсутствие части памяти? Вернется память — рухнет наш хрупкий союз. Имею ли я право удерживать ее в неведении? Нет. Вершить судьбу человека в угоду своим интересам… Я на такое не пойду. Ну к черту!       Мягко беру Валерию за локоть, провожая опуститься в кресло. Она выворачивается из некрепкой хватки, глядит затравленно, будто я обжег ей кожу через мундир. В оливковых глазах плещется животный страх, отвращение. Кажется, она вот-вот то ли расплачется, то ли вытошнит мне на ботинки. А все от легкого касания. Что она пережила такого там, куда не пустила никого из нас? — Простите. Я не стану трогать, если вам неприятно, — она смущена, но лишь неловко кивает. Взгляд все еще мечется по моим рукам, желая удостовериться, что я не унес на подушечках пальцев часть ее кожи.       Она уж точно не стражница. Отец глупо ее описал: точно там солдат с сажень ростом, все извилины перекочевали в мускулы, разум не обременен интеллектом. А передо мной она: умная, хитрая женщина, способная на куда большее, чем может себе представить. В ней сохранилась девичья неуверенность, смешавшаяся с нажитыми травмами. Но где-то в глубине нее покоится та Баженова, что могла заставить утихнуть зал пожилых вельмож в свои восемь. Маги умнее своей юной оболочки, стареющей куда медленнее разума. Валерия была умнее нас всех. Проведя большую часть юности в Нижнемирье, где время течет несоизмеримо медленнее, она постигла многие вещи, когда мы еще баловались, кидая камушки в речных лягушек. Невозможно поверить, что отец знал, кто она, и прислал ее ко мне. Тогда кому в голову пришла эта идея? — Валерия, прошу вас, не жмитесь. Мне хочется верить, что вы умнее моего прошлого охранника. Я не нуждаюсь в груде мышц или безмолвном истукане. Мне… Возможно, мне нужен друг. Что скажете? Вы хотели бы дружить? — смотрю, как ее круглые брови удивленно приподнимаются. Что-то в этом взгляде не так. Она ожидала этого вопроса. Ожидала, но так и не придумала ответ. Но откуда?.. — С кем вы говорили до меня?       Она кивает покорно, не отрывая от меня взгляда. Уголки губ на миг вздрагивают вверх, глаза наполняются удовлетворением. Рада, что я догадался. Но произносит она тяжело, хоть и без утайки: — Алек Исаев, — от этого имени по лицу пробегает судорога. Как далеко он готов зайти в борьбе? Что он наговорил ей? — И что же? — в голосе на миг прорезается обида, но я давлю ее. А чего ты ждал? Они знакомы всю жизнь. Краткая игра окончена, Валерия возвращается к своим. А ты снова один. Как и заслужил.       Она качает головой, поджимает губы. И смотрит на меня долго-долго, будто в чертах моего лица может углядеть зыбкое отражение будущего. Думает ли она всерьез о предложении дружбы? Она достаточно умна, чтобы понимать, что это означает в нынешних обстоятельствах. Скитания, риски, постоянная угроза. Она не может позволить себе подобное. Не в ее положении. Ей нужны гарантии. Сейчас для всех она — самозванка. Впрочем, как и я. — Что вы вообще намерены делать? Вы ведь ничерта не смыслите в государственных делах, — она качает головой, в ее голосе я слышу горечь. — Зачем вы ввязались в это, Ян?       Бросаю взгляд на закрытую полку, в которой покоится конверт. Вздыхаю, отзываюсь, пожалуй, за последние недели впервые честно: — Иначе просто не могу. Не могу бросить свою страну… Вот так. На растерзание Анне. Но мне так страшно. Боже, как я боюсь ошибиться! — оседаю на кресло, затыкая рот рукой. И ошалелыми пересохшими глазами пялюсь куда-то в паркет долгие минуты. Я слаб. Я несколько недель изображал гордого уверенного болвана, чтобы убедить всех вокруг, что моей уверенности можно довериться, что у меня есть план. И что? По ночам я точно так же затыкаю себе рот, чтобы Жан не услышал криков. Просыпаюсь в холодном липком поту и часами всматриваюсь в ползущие по потолку сумрачные тени. Я боюсь всех вокруг, жду подвоха. А эти знаки?! Черт возьми, все вокруг твердит мне о том, что я совершаю громадную, почти чудовищную ошибку! Я боюсь самого себя, а вместе с тем спрашиваю: как бы поступил Он? Человек, которому чужды были сомнения. Я не Первый, предупреждение верно. Я жалкая копия, которая так отчаянно пытается продолжить его дело, но в сущности не представляет как. Он ни за что не позволил бы людям усомниться. Его уверенности хватало с головой. На всех. — Ян, то, что вы задумали — слишком много для одного, — вздрагиваю, когда пальцы, бездумно ковыряющие ногтями штанину, вдруг накрывают чужие. Мягкие, но не ласковые. Крепкие, с выразительными сбитыми костяшками. Она глядит мне в глаза с пониманием. Старается внушить слова, произнося их медленно и вкрадчиво. — Вам нужна помощь. — Нет! — отдергиваю руку, отшатываясь назад как от огня. Она качает головой. Во взгляде разочарование и жалость. Она шепчет: — Чего вы так боитесь? — Я никому больше не позволю мной помыкать. Никогда! — не замечаю, как из меня говорит тот юный раненный мальчишка. Он кричит, обиженно сжимает губы, чтобы не дать себе разреветься: при девчонках не плачут! Она глядит на меня как-то особенно. Мне думается, ей, как никому, известно, что значат эти слова. — Мне нетрудно вас понять, но попробуйте понять и вы. Если вы желаете добра своей стране, если намерены бороться не из собственной прихоти, а во благо, вам необходимо научиться выбирать верных людей и принимать их помощь. — Вы так уж уверены, что кто-то здесь намерен мне помочь?       Она смеется. Взирает серьезно. — Нет. Я считаю, все это — одна большая ложь. Вы играете судьбами, распоряжаетесь будущим миллионов. Дворяне, считающие, что знают, как лучше людям — просто смешно! Вздор! — она бросает это звонким смешком, но во взгляде ее ирония мешается с гневом. — Вы еще дети! И что? Устраиваете веселые старты, будто это игра. Эти убийства — вы их породили. Своим легкомыслием. Человеческая жизнь ничего не значит на пути к трону, не так ли? И вот результат. Как вы намерены это изменить, если не можете перешагнуть даже через собственный страх?       Мы долго молчим. Она не глядит на меня, будто не надеется, что я смогу подыскать достойный ответ. А я обдумываю сказанное. Она права. — Я ничего не знаю о жизни простых людей, но… Я хочу учиться. Я правда хочу помочь. И… Мне действительно нужна помощь. Только я не знаю, могу ли верить хоть кому-то в этом чертовом месте. Взять хотя бы вас. Могу я вам доверять?       Она снова смеется, бросает глухо и зло: — Нет, — Валерия буравит взглядом пол в безмолвной надежде на собственное успокоение. Оно не приходит. В один миг она оседает, упираясь лбом в ладони. Ее плечи едва заметно дрожат. Она давит из себя хриплое. — Я его подвожу. — Ох, милая, — мне нет смысла спрашивать, о чем она говорит. Все предельно ясно. Там, далеко за шероховатой поверхностью дорогой бумаги, исписанной прямым отрывистым почерком, есть кто-то, кого она безмерно любит. Он не позволит ей уйти, он подготовил для этого почву. Предугадал заранее, что я могу пожелать выйти из его жуткой игры, и прислал предостережение. Что со мной будет, если я не стану отчаянно ограждать ее от тех, кто был ей семьей, если вдруг помогу вспомнить. Уж не на эти ли мысли ты рассчитывал, Эрик? Восстановится память — прощай поддержка. Таким человеком ты считаешь меня? Не стоит мерить всех по себе.       Стыд обжигает изнутри. А ведь я действительно на миг допустил подобный исход. Упивался тем, что хоть кто-то из них наконец не считает меня чужаком. Глупец! Она, будь даже на грани смерти, ничего подобного не допустила бы. Нет, Эрик, такую, как она, удержать не удастся. Я не позволю. Ей одной решать, как сложится ее жизнь. Вот и все. — Валерия, он вам врет, — она вздрагивает от моих слов, вжимается в кресло, будто, отодвинувшись, может скрыться от прозвучавшего. Глядит покрасневшими от слез глазами с недоверием, тем диким животным страхом, какой прорезался в ней от касания. В них такое отчаяние, что я жалею о начатом. Он не дурак. Он не сейчас все это начал, очень давно, подготовил почву. Она не на краю пропасти, а уже давным-давно внизу. И глядит на меня, как на дурака. А я и правда дурак: хочу вытащить ее, лишь протянув руку. Не уверен, могу ли вообще ее спасти. Может ли хоть кто-то? Ты этого добивался, да, Эрик? Побоялся, что она куда сильнее тебя, и поломал, заставив играть против себя. — Вы не правы, — ее голос дрожит. Валерия сидит, напряженная, как струна, готовая сорваться в любой момент. Но не бежит. Там внутри еще теплится маленький огонек. От этого лишь больнее. Точно смотреть в глаза умирающего, что продолжает блаженно смеяться, пока лицо медленно стекленеет с улыбкой на губах. — Простите меня. Я зря это начал. Простите, Валерия. — Да что же это! — она наконец вскакивает, но не для того, чтобы убежать. Стоит надо мной, яростно сжимая кулаки до белеющих костяшек. По щекам ручьем текут слезы, но голос тверд. В нем слышится приказ. — Говорите, черт возьми! Так нельзя. Это нечестно! — Скажу. Скажу, что он до ужаса боится вам проиграть. Ему легче смешать вас с землей, чем признать, что вы — его слабость. Он не знает, что такое любить. Его никто никогда не любил. Поэтому он делает то, что умеет — губит вас, не давая вернуть прошлое. Эрику выгодно, чтобы так и оставалось, так вы слабее для него. Так вспомните же, черт бы вас побрал! — я хватаю ее за плечи, встряхиваю, пытливо заглядывая в разъяренные глаза. — Валерия, вы знаете, кто вы?       Она едко улыбается, но глаза напуганы: — Ну просветите! И кто же я? — Уж лучше я покажу вам, кто он, — я достаю из комода конверт, протягиваю ей. Покосившись в первый миг иронично, она застывает. — Вам ведь известно, от кого он, не так ли? — Откуда?.. — Читайте, — протягиваю ей письмо. Она касается неуверенно. Не доверяет? Заметив почерк, бормочет что-то себе под нос, ошарашенно бросая взгляд на меня. Я ожидаю. — Это его истинное лицо, Валерия. Насколько уродливое — вам судить.       Долгие минуты в комнате царит тишина. Когда Лера нарушает ее, голос серьезен и глух: — Вот как. Значит, всем вам известно то, что неизвестно мне. Забавно, — она поднимает на меня суровый взгляд. — Что, если он прав?       Уходит несколько секунд, чтобы понять, что она не шутит. Усмехаюсь нервно: — О чем вы? — Об этом всем. Если Эрик посчитал, что мне ни к чему ворошить прошлое, возможно, так и есть, — она говорит с непроницаемой серьезностью, но фразы больше похожи на нервный срыв. И я даже теряюсь. Неужто я переоценил ее? Эрик успел пустить корни так глубоко? В самом деле? — Послушайте, Ян, — говорит она ровно, но в глаза не смотрит. — Я ваша охрана, а не группа поддержки. Хотите ввязываться в политику — дело ваше. Только помните, что если переступите черту, я уже ничем не смогу вам помочь. У всего есть границы. Вмешиваться я не стану. Но советую задуматься: может остальные правы? Может, и вправду, лучше, если править будет тот, кто этому обучен?       В висках шумит. Радуюсь, что она уходит, не дожидаясь ответа, потому что ничего вразумительного на ум не идет. Я не должен позволять эмоциям брать верх. Она напугана, для нее это тяжело. Не удивительно, Эрик знатно поворочал в ее голове. Я поступил так, как велела совесть. Это ничего. Главное, что она боится услышать переубеждения. Значит, что-то внутри еще есть. Сейчас она на пределе, нужно дать ей время обдумать. Мне и самому не помешает привести мысли в порядок. То, что она сказала, имеет смысл. Мне не обойтись без помощи, раз я решил тягаться с судьбой, а теперь и с Эриком. Нужно переговорить. И боже, как же я не хочу идти к нему! Черт! — Мне нужно к Исаеву, — оповещаю Жана, осторожно заглядывающего в комнату. Он молчит, приходится обернуться. Густо покрасневшее лицо, вскинутые брови… Вот паршивец! — Ты что там себе придумал, наглец?! О деле поговорить! Ворота на ночь не запирай.       Жан тянет неуверенно, как-то виновато: — Не получится, Ваше Высочество, запрет Его Величества. Введен комендантский час. — Вот как? — отец, ну вы вовремя! — Беги к Исаеву. Плачь, умоляй, угрожай, но я желаю его видеть здесь. Ты понял?! Это важно!       И бездумно наблюдая, как Жан стремительно скрывается за дверьми, бросаю растерянный взгляд на пирамиду из чашек. Это я сделал? Вот черт… Нервы не мешало бы успокоить. И убрать это к чертовой матери! Не хватало Исаеву еще решить, что я тронулся умом. Впрочем, я посылаю слугу, чтобы пригласить его ночью в свои покои… Хуже, чем сейчас, уже точно не будет. И почему я так стараюсь ради нее? Почему так надеюсь, что сказанные в запале слова не были правдой? Есть в ней что-то, что пугает Эрика до трясучки. А меня завораживает.

***

      Нескончаемая громада часа крошит под своей массой мое хрупкое терпение прежде, чем внизу на лестнице наконец раздаются шаги. Я подрываюсь на ноги, всем своим существом направляясь к двери. Он здесь? Украдкой касаюсь повязки, закрывающей добрую половину лица, внутри гадкий голосок призывает отказаться от этой затеи, укрыться на время. Чтобы он не видел меня таким. Утихомириваю голос. Не время для глупостей, это важно. И все же что-то во мне заставляет метнуться к креслу, принимая непринужденную позу. И с этим ребячеством я ничего уже поделать не могу. Черт, а что, я здесь просто так сижу? Хватаю чашку, машинально делая из нее глоток. Морщусь. Ледяной кофе.       Дверь открывается, а я отворачиваюсь, вроде и не сам Жана как на пожар отправил. Слышу несмелый тихий голос: — Ваше Высочество…       Оборачиваюсь. Жан стоит в дверях, опустив взгляд в пол. Лицо его бледно, почти нездорово. Замечаю, как тело крупно дрожит. Что Исаев, черт возьми, сделал?! Поднимаюсь из кресла рывком. Жан затравленно отшатывается, глядит широко распахнутыми глазами, едва не плачет. И ни с того ни с сего оседает коленями на пол, что я и шагу не успеваю ступить. Упирается лбом в пол, оттуда бормочет: — Я подвел… Я подвел вас и мисс Князеву. Должен был привести… Не смог.       Я присаживаюсь рядом, мягко касаюсь плеча. Жана будто пробивает разрядом тока. Не отрываю руку, чтобы не пришлось касаться заново, тяну его приподняться. Спрашиваю, всматриваясь в бегающие по сторонам тревожные глаза: — Что сказал Исаев? — губы Жана мелко дрожат, я наклоняюсь ближе. Говорю тихо, но вкрадчиво. — Эй-эй, послушай меня. Я спрашиваю, что сказал Исаев? — Я не выполнил приказ, — он не глядит на меня, скорбно качает головой. — Я заслуживаю наказания, Ваше Высочество. Это недопустимо.       Отдергиваю руку, чувствуя, как щеки заливает румянцем. Бросаю громче нужного: — Ты это брось! И это не приказ вовсе, ясно? — Жан глядит на меня недоверчиво. Я спешу прибавить. — Мне нужно знать, что он сказал. — Мсье Исаев сказали, что готовы говорить, только если вы придете к нему в покои. Я пытался уговорить, но тщетно. Сказали, вам полезно будет… — Жан смущенно запинается на полуслове.       Рычу раздраженно: — Не продолжай. Когда он назначил встречу? — Хоть сейчас. Сказали, что по вашему наставлению заняли правую спальню, — Жан глядит на меня, медля мгновение. Затем наконец произносит, отводя в сторону взгляд. — Насчет комендантского часа… — Тебе приказали за мной шпионить, — киваю коротко, прекрасно понимая, что он так неловко пытается сказать. — И тебе придется доложить об этом ночном визите, я понимаю.       Жан кивает с выражением, напоминающим почти-что упрямство: — Я доложу. Доложу, что видел, как ночью мимо нашего дома проехал странный экипаж. К вечеру температура упадет, встанет туман. Вряд ли я смогу рассмотреть что-то отчетливо. Заверю, что Его Высочество спросили, кто это поехал, но я не знал, и вы изволили уйти в покои. Более их не покидали до утра. По крайней мере, я не видел, — он взирает на меня выжидающе. Несмело присовокупляет. — Ведь я мог бы и не заметить, верно? Так ведь бывает. И довольно часто. — Спасибо, Жан, — протягиваю ему ладонь. Он жмет ее неумело, едва заметно улыбается. — Я слуга, такой же, как и все прочие. И то, что я ваш слуга, не делает меня особенным. Мы все равны. — он медлит мгновение, добавляет твердо. — Может, вы и не гениальный правитель. Может, выйдет чепуха. Но в Дармунде у всех членов Школьного Совета есть шанс побороться за престол. Нечестно, что вам одному нельзя, — он уходит, учтиво кивнув, а я еще пару секунд смотрю ему вслед.       Опускаюсь на стул перед зеркалом и долго-долго гляжу в собственные глаза, пытаясь разглядеть в них что-то от будущего правителя. Не нахожу. Обычные глаза обычного человека. Я один из многих. Но в Дармунде у каждого есть шанс. Нечестно, что мне одному нельзя.       Поддеваю пальцами повязку. Сколько уже прошло, дня четыре? Больно. Я наклоняю голову, осторожно отлепляя окровавленные бинты. К горлу подступает ком. Уходит несколько долгих минут на то, чтобы успокоить дыхание, прогнать видение перед глазами: еловые лапы, бьющие в лицо, чьи-то лиловые глаза, тающие во мраке не стихающего крика. Не сразу понимаю, что глаза передо мной уже карие. Мои собственные. Равно, как и крик.

***

      Выхожу из дома, когда стрелка часов плавно касается одиннадцати. Бросаю беглый взгляд наверх — темное небо налилось серо-фиолетовым, как спелая слива. Есть в часу перед грозой что-то завораживающее. Когда воздух становится совершенно сухим, а все на миг застывает, трепетно ожидая следующего такта, вслушиваясь, стараясь его предугадать. Сегодня ночь уже не тешит теплом. Все холодное и настороженное. По улице волочится бледный туман. Жутко. Никогда я не видел в Дармунде подобных ночей раньше января.       Обычно в это время года в одиннадцать на улицах еще тепло и людно. В очагах на участках разводят огонь, аристократы стараются сохранять сдержанную грацию, но сложно противиться пьянящему дурману летней ночи: отступающей жаре, свежим, едва опавшим хрустким листьям и страсти, горящей ночи напролет, до самой зори. Кутаются в пледы, пьют еще прохладное вино, не успевшее напитаться запахом гвоздики и кардамона — вестниками затяжной осени.       В гильдии Травников в это время царят лучшие часы: каждая живая душа выбирается на воздух, кутаются в пушные шали, цепляющиеся за ветви тонкими путанными лохмами. Вываливают на траву прямо у буйных костров собранные сухоцветы, лечебные корни, пожухлые ягоды. Хохочут, пляшут, насаживают добычу на нити, пронзая острой медной иглой, вяжут бесконечные бусы разговоров, остекленевших листьев мяты, скукоженного шиповника. И так и засыпают у тлеющих поленьев, утыкаясь мокрыми носами в чье-нибудь теплое плечо, кутаясь в шаль, хранящую такое множество тайн и секретов не одного поколения их семей, что голова кругом.       В этом году Дармунд холоден и чужд. Он не рад приехавшим, не узнает лица тех, кого когда-то звал своими детьми. Это все чувствуют. Редкие фигуры, выглянувшие на балкон, кутаются посильнее и прячутся назад, в тепло. Каждый гадает: что случилось, пока нас не было летом? Все опустело. Исчезла из этого места жизнь. Дармунд ощетинился, пронзая морозным ветром укора каждого приехавшего. От этой перемены всем не по себе. — Трогай.       Едем не более шести минут. Завидев фасад милого сердцу дома, в груди что-то приятно ноет, заставляет упрашивать время поспешить. В мечтах уже нетерпеливо перебираю под ногами кладку ступенек, тяну на себя тяжелое кольцо входной двери. Там будет все, что я знаю. Там будет он, сын холодного, чужого Дармунда. Но сам другой. Близкий.       Если и были в моей жизни непостижимые тайны, то лишь одна: почему Алек? Из сотен куда более приятных лиц, хороших манер, чуткого отношения, он не дал никому и шанса. Не дал мне шанса выбрать кого-то еще. Он никогда за меня не решал. Никогда не тянул к себе, наоборот, полсотни раз отталкивал, предостерегая. Сколько таилось в наших коротких встречах злости, невысказанных чувств, выплеснувшихся в шквал обиды, перебранок, драк. Сколько крови, сломанных носов, криков: «Просто дай мне уйти!» И неспособность уйти. У нас обоих. Обоюдный Стокгольмский синдром, в котором нас заточил невесть кто.       А впрочем, известно кто. Всегда идеальный, смелый, до ужаса гордый. Всегда первый. Первый, среди лучших. И те же карие ореховые глаза, та же улыбка, тот же профиль. Чуть более симпатичный, может. Чуть более подходящий он. Чуть менее достойный я.       Ночами, просыпаясь с немым криком, я часами смотрю в потолок. Я представляю, что его никогда не было. Что мы с Алеком всегда были вдвоем. Я давлюсь слезами от бессилия. Потому что это с нами уже навсегда, это не вычеркнуть с подкорки мозга, не стереть. Эту ненависть, порожденную из отравленной любви. Алек не смог пережить потерю. Я не смог отпустить его следом. Уцепился, сам обжигаясь, морщась от боли, сильнее цепляясь зубами. Переломил. И остался наедине с тем, кому не способен помочь. Потому что и себе не способен. А отступать поздно. Теперь мы повязаны кровью, выбитыми зубами, всеми яростными, страстными, хриплыми на выдохе, тихими: «Будь ты проклят». — Приехали, Ваше Высочество, — осторожно произносит Жан. — Пойти с вами?       Короткий нервный смешок. — Еще чего! Один пойду. И не жди, езжай домой. — Ваше высочество, а вы… — он не решается, но в глазах блестит тревожный интерес. Киваю, разрешая спросить. Жан силится сделать вид, что ничуть не сомневался. — На ночь останетесь? Не стоит. Мсье Исаев… Вам решать, но, как по мне, он немного… — Что? — выжидаю заинтересованно.       Жан выдыхает: — Говнюк.       Секунду мне удается себя сдерживать. В следующий миг я разражаюсь хохотом. Еле выдавливаю: — Уж чего не отнять, — спешу заверить. — Разговор может затянуться. Не стоит тебе тут светиться, только внимание привлечешь. Ничего со мной не будет, вернусь к утру. Езжай.       Спорить Жан не решается.       Экипаж оставляет меня одного в тусклом свете фонаря. Посильнее кутаюсь в плащ, спешу уйти в тень деревьев, дабы скрыться от глаз. Калитка любезно открыта, сбоку алой лентой привязана записка. Раскрываю. Ни за что бы не поверил, что Алек из тех людей, кто станет выписывать у букв вензеля, но глаза не врут. Стройные буквы предостерегают: «Вечером все будут в главной гостиной. Желаете остаться незамеченным — пройдите по правой лестнице сбоку. Полагаю, вам известно, куда она ведет.»       С этим человеком ничто не бывает однозначным. Что мешает главе клуба заявить: «Вечером зайдет Ян Первомаев переговорить. Не бросайте в него колющие и режущие предметы.» Сказал бы, и раз и навсегда обозначил наши отношения сугубо деловыми, пусть и с привкусом взаимной холодности. К чему эта секретность, ребяческие игры? Сердце знает, какой подсказать ответ, чтобы ночами было про что выть. Но если без пустых надежд? Похоже ему просто нравиться ставить меня в неудобное положение. И, если застукают, пойдут слухи, что я лазаю к нему в спальню. Кто вообще ведет переговоры в спальне?!       Продираюсь через колючие кусты в кромешной темени сада, карабкаюсь по боковой лестнице, вьющейся по правому крылу, стараясь согнуться до уровня перил, дабы блеклый свет луны не выдал кому-нибудь мой силуэт. Взбираюсь на просторный балкон, общий для двух спален, выходящих громадными окнами на задню сторону. С дороги каждый ленивый не пялится, да к тому же шикарный вид на лес. Чудное место.       Створки правой двери приоткрыты, из них сочится тягучий теплый свет. В окне замечаю его силуэт — Алек рваными движениями припадает к полу и вновь взмывает на сильных вытянутых руках. Отжимается. Ни минуты без тренировок. Я пожалею об этой встрече. Делаю было шаг назад, но Алек замечает шевеление. Встает, отряхивая руки. И приоткрывает створку прежде, чем я успел бы скрыться. Не выходит навстречу, напротив, удаляется куда-то вглубь комнаты. Кидает на ходу: — Не ожидал, что решишься прийти. Тем лучше. Заходи уже, — он, не глядя, оправляет волосы, взъерошивая пятерней. Не обращая на мое присутствие ни малейшего внимания, стягивает мундир, оставаясь в одной рубашке. — Я тоже от себя не ожидал, — тяну, несмело ступая по комнате. Каждый шаг дается новым вопросом: а это не лишнее? Где грань, за которую мне заступать запрещено? Опасливо сторонюсь кровати. Алек, кажется, замечает, чуть улыбается, но молчит. Спешу перебить его мысли. — Есть дело. Мне нужна услуга.       Он оборачивается, смотрит на меня с легким изгибом иронии на губах. Закладывает руки крест накрест на груди, отзывается: — Я не актерка, Ян. Это зовется помощью. Хочешь чтобы помог — попроси.       Плотно сжимаю губы, чувствуя, как ненависть в первую очередь к самому себе закипает изнутри. И чего я ожидал? Зачем пришел?! — Ян, пришел говорить о деле — говори. Не изволь ломаться. Я ж не о чем-то непристойном просить говорю, — и лучше бы он издевался, чем то, чем он занимается. Покровительственный тон слишком знаком моему слуху, слишком часто со мной так говорили. Слишком редко это хорошо заканчивалось. Ощущаю, что бессознательно ковыряю ногтем ладонь в попытке вернуть себя в реальность. Я больше не ребенок. Но отчего я все молчу, ничего не могу ему сказать?! Почему просьба о помощи сейчас кажется чем-то куда более грязным и жалким, чем если я немедленно встану перед ним на колени и раскрою рот? Просить значит сдаться. Ни за что.       Алек вздыхает, нетерпеливо опускаясь в кресло: — Да ты зайди, чего на пороге мнешься? Так дела не делаются. Даже лица в этой темени не вижу.       Войти дальше в комнату, перешагнуть темную грань балконного закутка и очутиться на свету кажется так привычно легко, а вместе с тем абсолютно невозможно. Это единственное место в Дармунде, которое я знаю не благодаря кому-либо, а скорее даже вопреки. Потому присутствие здесь Алека кажется мне инородным, но до пугающего наслаждения верным. Комната полна его запаха, примет его обитания, знаков. Покрывало чуть смялось, где он присел, войдя в комнату. Дверца в шкаф приоткрыта, из нее торчит рукав сюртука. На столе покоятся брошенные перчатки. На его коротконогом собрате красуется высокий серебряный чайник и две чашки. Ждал все-таки.       Свет больно режет, я укрываюсь от него ладонью, как будто невзначай прикрывая сторону ранения. Алек глядит с неотрывной серьезностью, пока я в смущении наконец не отнимаю руку. Он умеет держать лицо. И если бы я не знал его так хорошо, решил бы, что ему все равно. Но по едва заметно сузившимся зрачкам, по тому, как напряглись его скулы, как губы чуть заметно дрогнули, ясно — он в ужасе. Чувствуя, как щеки заливает стыдливый румянец, я спешно отвожу глаза, отворачиваюсь, стараясь подыскать там позади какую-то причину, но кроме темени за окном нет ничего. Алек неспешно подходит. Не спрашивая разрешения, грубовато касается сразу тремя пальцами подбородка, разворачивая к себе. — Исаев, держите дистанцию! — бросаю раздраженно, отступая на шаг. Я жалок. Боюсь его, и этот шрам — лишь очередная уязвимость. Он ничего мне не сделает. Но его слова, — я, черт возьми, знаю это! — я буду перемалывать их весь последующий месяц. От того, что он скажет, сейчас зависит то, смогу ли я вообще выйти когда-либо с этим уродским лицом на люди. Боже, просто смешно! Уродливый император, подумать только! И жалкий! Твою мать, безмерно жалкий! — Вам больно? — спрашивает Алек в каком-то недоумении.       Из-за сковавшего горло страха и обиды на все вокруг, не могу выдавить и слово, лишь дергаю отрицательно головой, буравя взглядом носы собственных ботинок. Алек кивает своей мысли, произносит уверенно: — Шрамы красят мужчину, — он хочет коснуться, убедить меня этим касанием, что слова искренни, но не решается. Потому что я — не он. Потому что только его он мог приободряюще касаться, ему дарил улыбки. Мне — нет. — Садись, разговор, похоже, будет долгим.       Он умещается напротив меня в кресле, разливает чай по чашкам. Я все еще жду подвоха, слишком давно нам не удавалось сохранить нейтральность разговора. Я все не могу перестать бросать тревожные взгляды на дверь. Вдруг кто-то зайдет? Слухи… Черт с ними, но Алек немедленно вернет на место свою обыденную маску, и я уже не докричусь. — Да заперта она, — наконец вздыхает Алек. — Пришел говорить, вот и говори, — он лениво отпивает из чашки, рассеянно блуждая взглядом по сторонам. Он на своей территории. Здесь ему не нужно вымучивать из себя фамильярность, он говорит так, как привык. Так, как общается с парнями из отряда, с Третьяковым, со своим клубом. С теми, с кем может позволить себе не держать лицо. И это снова греет во мне глупую надежду. — Речь о Валерии, — услышав имя, он настороженно поднимает глаза. — И об Эрике. Вы ведь согласились ему помочь, не так ли? — Я помогаю старому другу и подруге, что обсуждать? — спрашивает резко, отставляя чашку в сторону. — Кому из них вы больше хотите помочь? Ему или ей? — тяну медленно.       Алек загадочно пожимает плечами: — Я не альтруист, Ян. Кому помогаю — лично мое дело. Действую в своих интересах, в этом уж не сомневайтесь, — он медлит немного. Добавляет, будто неохотно. — Эрик нашел ее, вернул домой. Дорогого стоит. — Вернул домой, как же! Вы ее вообще видели? Шарахается от прикосновений, болтает его фразами, вся какая-то зашуганная… — А вы не лапайте чужую женщину, и шарахаться не придется! — бросает он грозно. В серьезных глазах плещется подтверждение тому, что он тоже об этом немало думал. И его это беспокоит. — С чего вам так интересна Валерия? — Алек смотрит долго и проницательно, стараясь подыскать новое оружие. И расплывается в улыбке. Находит. — Решили, она поможет? Вздор! — Вам не кажется, Исаев, что честнее было бы предоставить выбор ей самой? Эрик превратил ее в марионетку. Уж не знаю, что он такое сделал, но ей просто необходимо все вспомнить. Он приволок ее в эту страну, окружил «друзьями», — я произношу это со всем скепсисом, на который способен. — А вы вообще уверены, что сможете ей помочь? Что хоть кто-то сможет? Она убила бы себя, узнай, в кого он ее превратил! Прошлая и не взглянула бы на такого, как он. Вспомните его жалкие попытки, — Алек отводит взгляд, не желая соглашаться. — Это жестокость, вы же понимаете!       Он понимает. Но согласиться с человеком, с которым привык спорить во всем — не такая простая задача. Он долго смотрит в сторону, размышляя о чем-то своем. Я знаю, он пытается понять, можно ли мне верить. Куда проще помочь призраку из прошлого с фамилией Калугин, чем Первомаеву. Не тому Первомаеву. Наконец он вздыхает тяжко и нехотя: — Леру нужно спасти.       Не веря собственным ушам, не успеваю сдержать растерянную улыбку. Получилось? Алек хмурится, качает головой. — Не тебе, Ян. Я спасаю старую подругу. Не дам утянуть ее на дно по твоей прихоти. Хочешь набрать сильных союзников, в надежде устранить наследницу? А что предложишь, когда проиграешь? — Если проиграю! — бросаю несдержанно громко.       Алек устало наклоняется вперед, опираясь локтями на колени, опускает подбородок на сцепленные пальцы. — Ты же понимаешь, что поможет разве что чудо? Обойти Анну… Ты разозлил уже многих. Эти смерти — предупреждение всем нам, в первую очередь тебе. Не лезь. — Она загубит страну! Отец не даст ей оборвать войну. Кончится тем, что люди просто умрут с голоду. Толку тогда от этих новых земель, а?! Ее нельзя сажать на престол! — А тебя? — Алек смотрит внимательно. — Тебя можно? Что о тебе известно? — он выставил вперед ладонь. — Вспыльчивый, — большой палец касается подушечкой ладони. — Не умеешь держать язык за зубами, — указательный накрывает его сверху. — Беспорядочен в любовных связях, — опережаю средний палец злобным: — Извольте пояснить, в чем же беспорядочность? Я вам не Третьяков, не завирайтесь!       Алек смеется: — Третьякову простят многое, потому что ничего не ждут. Другое дело — ты. К тебе прикованы сотни взглядов, и что ты заявляешь? Что спишь с мужиками. Какой реакции ждешь? — Скуку. Только такая и должна быть реакция на обыденные вещи, — отзываюсь упрямо. — Ты наивен, Ян. Тебя растили в идеальном мире, но ты понятия не имеешь, какие настроения у реального народа. Для них твои слова — дикость. Конечно им более симпатична Анна! — Я смотрю, вы от нее без ума, — попытка говорить бесстрастно разбивается о горечь обиды. — И как удобно, что для нее путь расчищен, верно, Алек?!       В миг его холодное лицо искажается гневом. Он рычит зычно: — Не смей! Не тебе говорить об этом. Ты не король: слишком глуп и юн. Побереги себя и не высовывайся, — я застываю на месте. В голове эхом звучат слова «не король». Алек добавляет с какой-то неясной мне интонацией. — Наследником может стать любой, кто выведет клуб на первую ступень, — он замолкает на мгновение. — Отец считает, есть шансы. — Папенькин сынок, — шиплю сквозь зубы. — Ах ты… — мы вскакиваем на ноги синхронно. Он едва заметно ниже меня, но намного сильнее, уж точно. Воспользовавшись накалом момента, поймав бешеную волну адреналина, бьющуюся в висках, хватаю его за ворот рубахи. — Кто, ну? — дёргаю губой, замирая. По едкой ухмылке Алека кажется, что его безмерно забавляет данная ситуация. — Зовешь меня мужеложцем, а ведь и сам…       По лицу Алека проходит судорога, похожая на страх. Он выдыхает: — Не смей. — Бросьте, Исаев. В вашем положении это уже просто смешно. Сам великий и ужасный Алек Исаев боится даже себе признаться, что он ге…       Он ударяет локтем наотмашь, сбивая хватку моих рук, заставляя отшатнуться на несколько шагов. Левую скулу отчаянно жжет, а Алек, воспользовавшись моей секундной растерянностью, уже вжимает меня щекой в стену, больно заламывая руку за спину, что мне остается только неловко барахтаться в его хватке. — Ну, что ты теперь скажешь, м? — злой смешок Алека раскатывается по комнате гулким эхом, я слышу его будто откуда-то издалека. Заломанное запястье болезненно тянет, упирающийся в позвоночник локоть прошибает на дрожь. Я пытаюсь взять себя в руки. Успокойся, Ян, это просто Алек. Он балуется, не более того. Он не причинит вреда. — Алек, пусти. Пожалуйста, — собственный голос уже перебивается дробью не попадающих друг на друга зубов, запястье в чужой хватке отчаянно дрожит, глаза и нос щиплет. Грудь будто сдавливает в тиски, я силюсь сделать вдох, за ним ее один, второй, третий, пятый. Воздух не поступает в легкие. Перед глазами расплывшиеся лица, которые память услужливо стерла, десятки липких рук. Жмурюсь, но видения не проходят.       Когда снова открываю глаза, Алек уже умудряется усадить меня на пол, облокотив о стену, тревожно смотрит в глаза. Заметив за страхом каплю осознанности, грубовато спрашивает: — Панические атаки? Давно? — меня снова утягивает куда-то, тело снова дрожит. Алек встряхивает за плечо, заставляет глянуть в глаза. — Ян, панические атаки. Давно? — Пару недель, — кое-как выдыхаю, тут же судорожно пытаясь поймать губами воздух. Алек качает головой. Злой запал, плеснувший совсем недавно, перерастает в раздражение с налетом заботы. Иначе он не умеет. Бормочет тихонько: «Сплошное наказание,» — спешно наливает из графина в чашку воды. В ней плавают темные чаинки, оставшиеся на белоснежных стенках. Он предлагает кружку мне. — Выпьешь?       Пробую взять, но половина воды выплескивается мне и Алеку на брюки. Жду едкого комментария, но Алек будто и не замечает. Обхватывает мои пальцы покрепче, прислоняет холодный фарфор к губам. Делаю несколько глотков, постепенно чуть успокаиваясь. Таращусь на Алека, не решаясь что-либо сказать. Паническая атака перед человеком, с которым у нас строгие правила: «Никаких проявлений близости». Я допустил ошибку. Я вынудил его проявить заботу, это мой недосмотр. — Первомаев, да перестань ты думать хоть на минутку, — вздыхает Алек, наконец присаживаясь на пол рядом. Я чуть улыбаюсь, он переводит дух. — Смерти моей хочешь! Не знал я, что у тебя, ну…       Что у тебя такой сбой дала психика после того, что случилось. Что ты такой слабак, что не можешь это пережить. Тяну хмуро и неловко: — Оно не всегда так. Когда нервничаю…       Алек косится: — Чего нервничал? Будто я тебе голову откушу.       И он говорит это так, что я не до конца убежден, что не откусит. Алек дотягивается рукой до моего колена, чуть встряхивает. И от этого неясного, грубоватого жеста, щеки и лоб заливает краской. Мы нервно смеемся, оба почти-что не смущенные этой странной паузой. Я почти забываю, что кто-то может зайти. Почти ощущаю, что мы уже взрослые, что можно оставить это ребячество.       Нет. Завтра все будет по-старому. Да и сейчас все по-старому. Ему нравишься ты слабый. Он не хочет признавать за тобой силу, считает Анну лучше. Он не позволит перейти ему дорогу. А я не сдамся.       Завтра все будет по-прежнему. Алек замкнется в своих комплексах, будет язвительно хамить, тревожно оглядываясь по сторонам: что скажут люди? Порой я благодарен, что мою репутацию уже не склеишь, как ни крути. Что бы я ни делал, люди смотрят на меня с презрением. Мне не нужно переживать, подыскивать верные слова, пытаться угодить. Я для них самозванец. Они никогда меня не примут. И пусть. Зато я честнее многих.       Уже сейчас все так, как и было. И даже в этом простом жесте сквозит наша обоюдная боль. Хочется сцепиться: руками, губами, языком, стать единым целым, слиться в один восковой ком, плавиться под его руками, пока тело не осядет парафиновыми каплями на его кожу все без остатка, не станет второй кожей. Алек глядит на меня с болью. Он изменяет незримому прошлому со мной. Мы предали его забвению, вычеркнули, сделали вид, что этого никогда не было. Но он помнит. Он, я, Третьяков, Лебедева. Каждый чертов человек помнит эту искру, которая вдруг угасла на наших глазах. В темноте проще не замечать. Легко делать вид, что мы привыкли блуждать наугад, натыкаясь на случайных людей, наощупь пытаться узнать друг друга, по запаху, по вкусу.       Он изменяет со мной прошлому. Я изменяю самому себе. — Ну и зачем полез? — спрашивает он, хотя прекрасно знает ответ. Чтобы мы на миг позволили себе касаться друг друга, чтобы попытаться узнать. Того, кого я знал всю жизнь. Или не знал вовсе. — Ты… Чертов самонадеянный болван, вот ты кто! — все, что могу выдавить из себя. Наклоняю колено вбок, смахивая его ладонь. Он следит за тем, как скукоживаются и опадают его собственные пальцы, будто это чья-то чужая рука. Усмехается коротко, хрипло: — Слишком длинный язык. Девчонки без ума? — он знает, что это глупый вопрос. Что он должен принадлежать ревнующему человеку, а Алек не может ревновать по своей природе. Ревнует тот, кто любит. Алек не ревнует. — Зачем это делаешь? — он заглядывает искренне мне прямо в глаза. — Лезешь в драку, хотя знаешь, что слаб. Грязнословишь, хотя выращен там, где за подобные слова дают по губам. Задумал занять престол, хотя тебе дали понять, что ты скорее умрешь. Не надоело бодаться с судьбой? — Все злятся за то, что я не так гениален, как он. Но я хочу учиться, — поднимаю на Алека взгляд, шепчу одними губами. — Я буду любить свой народ. Даже, если я не могу заменить для вас всех его.       Алек долго молчит, плотно сжимая губы. Отворачивается резко, сильнее стискивает зубы. Ему больно. Он произносит, не оборачиваясь ко мне, севшим голосом: — Тебе не нужно становиться ним, чтобы тебя любили, — и эти слова даются ему тяжелее, чем все прежнее, что он когда-либо произносил, обращаясь ко мне. Я знаю, как много для него это значит, оттого замираю, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Зачем, Алек, зачем ты делаешь себе только больнее? Зачем я делаю то же самое?       Тянусь к нему кончиками пальцев, касаясь плеча. Она косится на мою руку, рычит сквозь зубы: — Сорок четыре секунды. На то, чтобы ты убрался отсюда. После — богом клянусь, я…       Я впиваюсь в его губы, прямо в их горькое выражение, в злостный оскал. Кажется, разбиваю нижнюю. На языке привкус металла. Алек яростно вцепляется в меня зубами, языком, сжимает волосы на затылке, шею. Я чувствую его боль, как свою, нам обоим с каждым мигом все сложнее дышать. Для него это чересчур. Это — признать поражение, сдаться. Алек не позволяет себе подобного. Никто из нас не способен сделать боль меньше, каждая встреча — новый всплеск. К этому привыкаешь. И хочется больше, еще больше. Чтобы изнутри рвало на куски, чтобы потом в ярости разбивать костяшки о шершавую штукатурку, беззвучно кричать в бессилии.       Он никогда не лжет во времени, будто это единственное, что имеет вес. Будто без этого мир рухнет, сойдет с петель. Он отсчитывает секунды с поражающей точностью, ни одной лишней. И когда он произносит хрипло, отпихивая меня за плечо, но стискивая его крепко, не отпуская далее: — Время вышло, — я понимаю, что нужно уйти.       Алек встает, неловко опираясь рукой об пол, оправляет рубашку. Рассеянно плетется по комнате, опирается о столешницу. Я тоже встаю. Слежу за его ленивыми, рассеянными движениями. Он косится, бросает хриплую усмешку: — Аудиенция окончена.       Кровь шумит в ушах, когда я встаю на ноги. Горячую кожу приятно опаляет ночная прохлада, кажется, будто с нее поднимается пар, когда я затворяю за собой балконную дверь. Не оглядываясь, считаю ступеньки вниз. Ровно одиннадцать. Знаю, что Алек тоже не обернулся. Закусываю губу, все еще чувствуя на ней грубые касания чужого языка. И это видение вытесняет одно из старых. И на миг мне кажется, что я смогу это пережить. Все это пережить. Однажды все будет хорошо.