Самозванцы

— Потрудитесь объяснить, куда мы, черт возьми? — Валерия фырчит сквозь сжатые зубы, силясь наладить дыхание от быстрой ходьбы.       Я до той степени занят попыткой усмирить подбирающуюся тревогу, что пропускаю и замечание мимо ушей. Оно не первое. Сколько их было? Черт его знает. Живот неприятно сводит от волнения, к горлу подбирается ком. Нужно взять себя в руки, с настроем на проигрыш ничего удачного ждать не следует. И все же что-то внутри твердит, что сегодня ничего не пройдет гладко. Дурные знамения: я ловлю их с самого раннего утра. Мутный силуэт в кофейной гуще на дне чашки, выпавшая совершенно не к добру Тройка мечей, вытащенная умелыми пальцами Жана из колоды. Он в этих вещах не ошибается.       Немного перевожу дух, лишь когда из-за горизонта выплывает высокое стройное здание, по красоте сравнимое с главным корпусом академии. На мой личный вкус, это даже красивее: больше воздуха в стройных колоннах, белый мрамор отражает лучи солнца, заставляя резные фигуры нимф почти парить над пьедесталами, удерживая на плечах темнеющие арочные своды. Сколько ни побываешь здесь, а каждый раз дыхание на миг перехватывает, заставляя застыть, завороженно вглядываясь в искусство, заточенное в камне.       Когда онемение проходит, кошусь на спутницу. Любопытно, какая она? Как реагирует на искусство человек, проживший большую часть жизни в трущобах? Впрочем, в ее утерянных воспоминаниях есть насмотренность такого рода. Баженову трудно удивить чем-то подобным, она повидала многое. Но не эта девушка рядом со мной. В ней все это слишком далеко. Есть ли у тела память по типу мышечной, какая заставляла бы восхищаться, даже если ты позабыл все знания об искусстве? Потому внимательно всматриваюсь в напряженные грани ее лица, выжидая реакцию. Удивите меня, Валерия.       Она произносит на выдохе: — Чтоб я сдохла… Это… Это.! — задыхается, оборачивается на меня в поисках поддержки. — Скажите же, что тоже это видите! — я лишь улыбаюсь благосклонно. Она сейчас прекрасна в своей дикой, неограненной сути: с вытаращенными глазами, чуть приоткрытым ртом, трогательной морщинкой, залегшей между бровей. Щеки наливаются алым, как бока спелых августовских яблок, губы шепчут что-то неслышное. Она полностью отдает себя восторгу, всецело наслаждаясь этим чувством. Я невольно улыбаюсь, чуть укоряя себя за недавний скептицизм. Когда я вижу в ней это, от нее не оторвать взгляд. Я кротко прислушиваюсь к голосу внутри, ощупываю собственные чувства. На смену приятному теплу приходит пустое бессилие. Ничего. Вообще ничего. И на что я мог рассчитывать? На то, что эта неординарная, по своему умная, по своему хитрая женщина сможет разбудить во мне чувства? Жалкое зрелище. От себя-то не сбежишь, господин Первомаев.       Бросаю взгляд вбок. Аллею от стремительно облетающей бурой листвы метет приятный юноша чуть старше нас, на вид лет двадцати пяти. От вида пересыхает во рту: напряженные мышцы спины, проступающие под сорочкой, широкие плечи, сильные руки, сжимающие колышко метлы, и этот издевательский бантик, в который завязаны ленты фартука, качающийся из стороны в сторону на завораживающих подтянутых бедрах. Вместо возбуждения накатывает холодная зависть. Я больше похожу на метелку в его руках, чем на него самого! Глупое слабое тело. Плечи у меня, как не силься держаться горделиво ровно, шире не становятся. Бедра и талия по-подростковому узкие, ладони и стопы несоразмерно широкие относительно тонких голеней и запястий. Рельеф тела неверный: угловатый там, где должен быть мягким и излишне мягкий в местах, где хорошо было бы показаться изгибу мышц.       Мне никогда не хотелось быть красивее: как-то просто не пришло осознание того, что внешность важна. Когда растешь взаперти от социума, многие подобные конструкты проходят мимо. Зато всегда хотелось стать сильнее. Хоть немного сильнее. Я смотрел на то, как дворовые бабы взваливают на круглые плечи тяжелые коромысла, смотрел, как мальчишки ловко карабкались по ветвям дерева, чтобы достать самую спелую грушу. Смотрел, как отец одной пощечиной выбил придворному зуб. И понимал: сила дает свободу. Мне хотелось отвоевать ее самому. Не вышло. А еще удивляюсь, что более похожу на принцессу, чем на принца. Неудивительно. Принцев-то из башни не спасают, а меня спасли. Точнее, спас… — Приятно, что кто-то в этом месте разделяет мой восторг, — произношу несколько тяжелее, чем следовало, не в силах унять ту эмоцию, что оставляет противное гнетущее ощущение в горле, заставляет сжимать нервно губы. — Многие так привыкли к Дармунду, что не замечают вовсе ни зданий, ни леса, ни статуй. А мне, кажется, не привыкнуть никогда. Столько лет прошло, а, сталкиваясь с Дармундом лицом к лицу, я все еще мысленно извиняюсь за вторжение. — Кому, если не вам, чувствовать себя тут как дома? — злая ирония. Валерия косится упрямо. Непокорная, не терпит слабостей: ни своих, ни чужих. — Дворцы, роскошь — ведь ваша стихия, разве нет?       Иногда я готов придушить ее за этот издевательский взгляд. — Дармунд не о роскоши, он о доме. И я в этом доме гость, как и вы. Я лишь сказал, что рад тому, что вы разделяете уважение к здешним местам. Ни к чему хорохориться на пустом месте, — цежу сквозь зубы, едва сдерживая раздражение. Вот и делись с ней чем-то искренним, ага, как же! Никаких манер, совершенно никакого такта! Впрочем, на другое рассчитывать и не приходится. «Забывчивость» Валерии мне сейчас крайне выгодна. Все та же смелость и острота ума, но все же благосклонность, отнюдь не свойственная Баженовой.       Даже любопытно, снискал бы я подобную милость, вспомни она мое жалкое прошлое и истинную высоту своего положения? Вряд ли. Она бы не заговорила со мной. И пусть у этой версии недостает манер, она может помочь. И отчего-то помогает. В такие моменты я думаю, стоит ли искать способы вернуть ее воспоминания?.. Нет, это дурно. Я клялся, что не буду добиваться победы грязной игрой. Она помогает — пусть так. Когда придет время, я не стану мешать ей вспомнить. Но, кажется, помогать тоже не обещал… — Оставим препирательства, мы здесь по делу. Прежде, чем мы войдем… — Мы пойдем туда? — Валерия глядит на здание недоверчиво, даже чудится страх в ее глазах. Нерешительно ведет подбородком. — Разве можно? — Конечно, — пренебрежительно отмахиваюсь. Что за мещанство в ней сквозит временами? Ах, да… Что ж, можно простить. — Сегодня здесь пройдет собрание Совета. А вот и главные гости.       Из-за толщи деревьев медленно выплывает процессия. Первыми появляются стройные ряды статных мужчин. Кто-то из них восседает на крепких лошадях с массивными широкими ногами и длинной бахромой шерсти, почти укрывающей копыта, прочие двигаются пешим ходом. Все они облачены в одинаковые черные мундиры с изумрудной вышивкой. Что тут скажешь, отец Алека знает толк в эффектности армии. За солдатами движется огромная золотая карета, только вместо колес у нее две длинные балки, которые крепятся за спины… — Это еще что за черти?! — Валерия опасливо пятится к двери, рука ползет куда-то к ремню. Только пальбы тут не хватало! Тороплюсь объяснить: — Возьмите себя в руки, бога ради! — бросаю раздраженно. — Играете знающую, так до конца доигрывайте! Господи боже… Это криноты. Не видели таких? — Никогда, — Лера нервно сглатывает. — Это нечто между слонами и стрекозами. Видите? Лапки совсем тонкие, однако весьма устойчивые. Дорогие животные. И крайне редкие. Есть только… — Только у императоров, — обрывает кивком Валерия. На мой немой вопрос ведет плечом. — Вспомнилось само собой. — Само собой? — улыбаюсь лукаво. — Ваши уроки с первокурсниками идут на пользу. Чем больше в голове родной информации — тем скорее все вспомните. — Там ваш отец? — спрашивает, не сводя глаз с кареты. — Верно. За ним едут члены Совета. Не стоит попадаться на глаза раньше времени, пойдемте, — собираюсь повести Леру за локоть, но она соображает быстрее меня и, кажется, с облегчением протискивается за тяжелую дверь подальше от величественных кринотов. Даже не ждет, пока швейцары откроют створку целиком. Вопиющее отсутствие этикета!       Тут уже приходится тянуть Валерию за собой, потому что от великолепия коридора не оторвать взгляда. Сводчатый потолок выполнен из фресок, пол уложен хрустальной плиткой, под которой в подвальном помещении находятся теплицы. Стены украшают массивные гобелены, изображающие сцены заключения союзов между разными королевствами. Краем глаза замечаю и наш гобелен в нежно-голубой гамме с алыми вкраплениями. На нем прабабушка жмет ладонь бывшему правителю Невенфора. И еще не знает, что все это тщетно.       Валерия вдруг вырывает руку из моей хватки и останавливается перед гобеленом, вглядываясь в лица. Слышу, как голоса за дверью приближаются, тяну ее за рукав. — Пойдем-те, ну же! — Да погодите! Этот мужчина на картине… Кто он? — Бывший правитель Невенфора, — я тревожно озираюсь на приближающийся звук шагов. Сердце подскакивает к горлу, я уже готов тащить Валерию волоком, лишь бы скрыться, но воспитание, увы, не позволяет. Шепчу сквозь зубы. — Ради всего святого…       Валерия будто не слышит, бормочет раздраженно: — Это я и сама вижу, там написано. Как его звали? — Клемент Огинский. Идемте! — А… — тянет она, но я вижу растерянность в девичьих глазах.       Со вздохом добавляю: — Его потомки носили другую фамилию. Исаевы. — Алек… — Валерия завороженно тянется пальцами к лицу на гобелене. К шагам вдалеке коридора добавляются голоса. Всего какой-то один поворот отделяет меня от встречи с отцом. Я не выдерживаю, порывисто сгребаю Валерию в охапку, впихивая в проем соседней двери, пока та тараторит частым шепотом. — Как это возможно? Почему потомок бывшего императора Невенфора служит в Камалии? Да еще и главным советником! — Так, послушайте внимательно, — прижимаю ее к стенке подальше от двери. Выговариваю быстрым шепотом. — Не все вещи, которые вы услышите или увидите здесь, будут правдой. Союз с Невенфором был фиктивным. Прабабка обманула Огинского. Вот, взгляните.       Осторожно выглядываю в коридор и замечаю силуэты удаляющихся фигур. Выставляю в бок ладонь, давая Валерии знак, и мы безмолвно замираем на минуту, пока последний военный не скроется, разделяя нас дверным хлопком. Закрываю и нашу дверь, но теперь уже смело вынимаю из кармана фельяр, озаряя комнату лучистым нежно-голубым светом. Лера ахает, оглядываясь: — Комната была меньше…! Как?! — Запомните, Валерия, любую иллюзию может разрушить свет фельяра. Понимаете, о чем я?       Она нетерпеливо кивает, мягко касаясь пальцами места, где миг назад были каменные стены. Я останавливаю ее рядом с грудой полотен на полу. Жестом призываю присесть рядом. Приподнимаю верхнее из них, смахивая ладонью пыль. В полумраке на потертой ткани нам предстает некогда красивая вышивка. Нити поблекли, камни, похоже, растащила прислуга, но смысл по-прежнему ясен. — На одном из дружественных визитов люди прабабки напали на дворец Огинского, — на полотне красуется длинный стол, за которым восседает множество чудно одетых людей. А с нижнего левого края, точно полотно обожгло языком пламени, на картину сыпятся горстью мелкие люди, словно свора тараканов. Вот только на всех них изумрудно-черные мундиры. — Развязалась война, но Невенфор не был к ней готов. Около сотни лет измерение находилось под контролем Камалии. Но когда началась война с Нижнемирьем, — откладываю одно полотно, вытаскивая из-под него новое. Жуткая картина: рушащиеся стены, люди, невпопад бегущие в разные стороны. А в середине девушка. Лицо ее искажено страхом, по щекам текут слезы, тело: голова, плечи, грудь, — все это склоняется к младенцу на руках, стараясь защитить. А за волосы ее тащит такой же солдат в изумрудном мундире, вот только из головы у него торчат рога. — Они предали нас. Напали на наше же поселение, убили всех и объединились с Нижнемирьем. — Они хотели свободы, — слышу тихий голос Валерии. — Они желали вернуть родину любой ценой. Какое же это предательство, когда речь идет о завоевании? — Да как вы…! — я готовлюсь выплеснуть на нее горсть брани, но слова застревают в горле. Ее слова. Они застают меня врасплох, лишают бдительности. Несмело гляжу на полотно, пытаясь увидеть в нем то, что видел все эти годы. Та же девушка. Несчастная, совершенно несчастная девушка! Тот же младенец на руках. Тот же захватчик. Они не изменили поз, не поменяли выражения лица. Только что-то все-таки изменилось. Я замечаю, что на девушке дорогой костюм. Она из придворных, должно быть. Она могла быть той, кто отдавал ему приказы. На ее месте могла бы быть моя мать. Или я. Можно ли убивать человека за власть? Ведь не она же вела войска, не она все это затеяла. Но она причастна. Нет, к черту это наваждение! Я отмахиваюсь от тумана сомнений, чеканю с раздраженной уверенностью. — Как бы там ни было, мои предки поплатились жизнями сотен наших подданных, и оттого этого никогда Невенфору не простят. — А сколько их людей убили вы? — Валерия оборачивается иной. Ее глаза пронзительны, она глядит будто сквозь кожу. А губы сжимаются в горестном выражении. Нет, это презрение. За что? За то, что делали мои предки? Разве я ответственен за это? Внутренний голос подсказывает: если не ты, то кто? Неужели всю жизнь придется провести в попытках искупить грехи сотен предшественников? Выходит, вот такая ноша у королей? Несправедливо! Корит ли себя Валерия за грех собственной семьи? «Ее семья не брала ответственность за жизни миллионов подданных. Это ваша ноша. Тебе ее нести, » — с этой мыслью приходится примириться. — Довольно, — откладываю гобелен в сторону. Лера смотрит выжидающе, с вызовом. Она права, мы оба это знаем. Тысячи людей живут веками, считают, что жизнь почти безупречна, а человеку со стороны-то видно! Видно, что вся наша жизнь — жалкая ложь в попытке оправдать жестокость. Переведя дух, продолжаю. — Тем же днем они вновь отделились, став обособленным измерением. Только нелюди больше не желали правления Огинских, мол, не удержали власть. И…       Я достаю, пожалуй, самый чудовищный из гобеленов. Он почти серый, но не от старости. В мрачном небе, налитом по краям багряно-кровавым цветом, кружат узловатые галочки птиц. На полотне гневная толпа. В середине причина их злобы: на пень покорно сложил голову богато одетый мужчина. Он еще совсем молод, но лицо его — такое же, как у Алека лицо! — выражает скорбь и глубочайшую усталость. Над шеей занесен топор. Он тоже платит за грехи предков. Своей головой. — Правителем стал некто Эвис. О нем неизвестно ничего: ни кто он, ни из какого рода, ни где жил ранее. Невенфор отделился от всех измерений, разорвал союзы. Они стали полностью закрытой территорией, — я обреченно складываю гобелены обратно, вновь оставляя их здесь на волю времен. И ускользает то скорбное лицо юноши за мгновение до его конца. — А дальше? Это ничего не объясняет! — слышу азартный шепот Валерии. — А дальше… Разумеется, Огинским, ныне уже Исаевым, это не понравилось, — придвигаюсь к самому ее уху, говоря как можно тише. — Об этом не распространяются, но я знаю, что Владислав не просто так здесь. Он стал союзником совсем недавно и по неизвестной причине. Теперь их род считается знатью, но каких-то пятьдесят лет назад они были в розыске. Я думаю, здесь что-то совсем неладное. Отца будто подменили с тех пор. А Владиславу это и на руку. Он хочет усадить Алека на престол, чтобы продолжить войну с Невенфором и вернуть его себе, присоединив и Камалию заодно. — В этом году выбирается правитель Камалии. В других измерениях тоже? — Валерия смотрит сосредоточенно в пол, но я знаю, что она видит там нечто совсем иное, проецирует на каменную кладку собственные мысли. — Не совсем. Правители измерений сменяются каждые пятьдесят лет и, обычно, эти даты не пересекаются друг с другом. Годы правления отца подходят к концу, поэтому этот год — год Камалии. Два года назад выбрали правителя Силенциума. У вас это измерение называется… Сейчас, что-то со стеклом… — Измерение Солнечного стекла, — вставляет Валерия раздраженно-спешно, не отрывая взгляда от пола. — Вы гении бездумных названий, вы в курсе? — она лишь фыркает в ответ, машет рукой в воздухе, торопя. Стражница, ничего дворянского! — Постойте, я не улавливаю суть. Камалию зовут империей. А у вас такой ужас со сменой власти — по сути, престол достается неизвестно кому. Если правителем становится глава победившего клуба, это может быть человек из вообще другой династии. Что же это тогда за империя? Чушь какая-то! — наконец, она поднимает глаза, которые вновь полнятся укором. А меня вновь захлестывает раздражением. Что за манера такая?! — Этой традиции не одна сотня лет, Валерия. А мы очень ценим традиции, — произношу с нажимом, пытаясь пресечь дальнейшую дискуссию. — Мы зовемся королевством, кто-то зовет нас империей, но все это одна большая условность, ибо, по сути, мы являемся единым измерением, которое живет по своим определенным правилам. Камалийцы привыкли к свободе, она у нас в крови. Потому еще сотни лет назад учредили передачу престола наиболее достойному, тому, кого выберет народ. Конечно, с определенными поправками. У вас ведь тоже в Нижнемирье нечто похожее. Только мелкие части, но все же. — Да, республики, — Валерия хмурится напряженно, чуть качает головой. — Никогда не жила в таком, не довелось. В Дэловере король. У вас нет крестьян и дворянства, у нас есть. Мы не свободны, в этом разница.       Разочарованно тяну: — Пожалуй, — вздыхаю устало. — Да, я же про Силенциум рассказывал. В общем, девушке, занявшей престол, было около двадцати пяти. — Я думала, всем по восемнадцать, как вам. — Нет. За пятьдесят лет правления государь обязуется родить наследника. Кто-то делает это раньше, но обычно никто не спешит, все тянут до последнего. Потому что смена престола происходит, когда младшему ребенку стукнет восемнадцать. Прочим претендентам может быть больше. У Анны так получается. — Не понимаю. А если в первый год правления родился ребенок, вот ему восемнадцать на восемнадцатый год правления, и что? — Правителю придется передать престол. — А если он против? — Обычно в такие моменты происходит переворот, — пропускаю нервный смешок. — А если правитель бездетен, то что? — Тогда ему нужно назначить кого-то, как правило, это дети советников. — Погодите, я одного не пойму, — Валерия трет пальцами хмурый лоб, силясь-таки понять. — Все так раздражены, что вы запретендовали на престол, хотя это ваше абсолютно законное право. Как это понимать? — Дело в том, что я, скажем так, не слишком-то запланированный ребенок. Да к тому же от другой женщины, не от той, от кого была рождена Анна. Повезло, что родители успели обручиться, это дало мне шанс. Я, в целом, появился лишь потому, что отец решил тянуть до последнего с передачей престола. Он там уже так долго, что всем как-то плевать — годом больше, годом меньше. — Что за безалаберность?! Это не год, это восемнадцать лет! — Вообще-то, по сути, это для магов восемнадцать лет. Мы немного иначе считаем возраст, один год нашей жизни ровняется трем человеческим. Поэтому, это скорее пятьдесят четыре года. Впрочем, на человеческий мы пересчитываем редко, все привыкли к такому исчислению. Но вы забавно мыслите. Что, первая махинация на восемнадцать лет вас не смутила, а вот вторая — да? — спрашиваю насмешливо, хотя понимаю, как дико все это звучит. Отец творит откровенный беспредел, а все молчат, как завороженные. Еще бы, после войны народ уже слово лишнее боится сказать, лишь бы снова не полыхнуло. — И как такие ситуации решаются? Когда два наследника, — после небольшой паузы спрашивает Валерия. — Так же, как и со всеми остальными претендентами. Побеждает самый рейтинговый клуб. Неважно, кто его глава. — Что это значит — «рейтинг»? Вы же студенты. Оценки, что ли? — Валерия кривится недоверчиво.       Отзываюсь, пренебрежительно фыркнув: — Нет здесь никаких студентов! Это вам не просто академия, каких по измерению сотни, Дармунд — академия для людей с достаточным статусом. Здесь все не из воздуха взялись. У всех репутация, титулы, у родителей — должности. Рейтинг и известность, имеется ввиду, сумма человек, поддерживающих кандидатуру наследника. — Как в государстве? — Ага! Государство! — снова невольно расплываюсь в улыбке, смакую приятное слово на губах, чувствуя сладковатый привкус свободы. — Король до жути это ненавидит! Он мнит себя монархом, не хочет отдавать власть народу. Но приходится. Сегодня как раз проводится собрание Школьного Совета. Король хочет взглянуть на кандидатов на его престол, окончательно утвердить все кандидатуры. До следующего года в Школьный состав никто не сможет войти. — А ребенок этого самого Эвиса тоже здесь?       А она умеет поставить вопросом в тупик. Отзываюсь неохотоно: — Не совсем. Год вышел странным, никогда прежде такого не случалось: чтобы выбиралось два правителя сразу. Но из-за мухлежа отца в этом году выбирается не только император Камалии, но и император Невенфора. Сегодня как раз должен приехать их наследник. — Он тут не учился? — Не считали нужным. Но теперь придется, — хмыкаю неодобрительно. — Бедняга вынужден будет общаться с камалийскими дикарями. Какая жалость.       Валерия пропускает едкое замечание мимо ушей. Она настолько настроена на поглощение информации, что обдумывание отражается на ее лице живыми эмоциями, стоит какой-нибудь мысли пронестись перед невидящим взором. — А как решится, кто будет правителем какого измерения? — Сегодня все расскажут, скоро начало. Я позвал вас, потому что мне нужны дополнительные глаза на этом вечере. Следите за всем, что покажется подозрительным, подмечайте детали. После расскажете. Я-то головой вертеть не смогу. — Меня не пустят туда, — Валерия глядит недоверчиво, ждет, будто вот-вот готова отказаться от этой затеи.       Хмыкаю: — Разумеется, нет. Но я знаю комнату на верхнем этаже с щелью в полу. Прямо над сценой, с которой выступает Совет. Говорят, там неплохо слышно. — Кто говорит? — она склоняет лукаво голову.       Откликаюсь беззлобной ухмылкой: — Пойдемте, Валерия. Нехорошо заставлять императора ждать.

***

      На втором этаже мы вынуждены приостановить спешный шаг. На двери в заветную комнату красуется внушительный амбарный замок, всем своим видом отражающий то, что внутри нас никто не ждет. — Нехорошо, — тяну, осматриваясь вокруг. Надо бы приметиться, а то будет как в тот раз. — Дайте-ка я, — Валерия отпихивает меня в сторону. Не успеваю ничего сказать, как она с разбегу врезается плечом в дверь. Грохот стоит такой, что ай да ну. Пригибаюсь, яростно шиплю ей: — Вы сдурели?! Это не так делается! Хабалка! — А как же это делается?! — не менее раздраженно отзывается она. — Молчите! И смотрите, как бы сюда кто не примчался на грохот. Я сейчас.       Замираю в полуметре от двери. Нужно сосредоточиться. Медленно оставляю мысли о всем прочем, вдыхаю поглубже, в кармане сжимаю фельяр. Теперь самое сложное — пас. Взмахиваю руками, выдергивая из кармана фельяр, зажимаю в ладони, а на второй руке вытягиваю лишь два пальца. Рассекаю ими воздух пред собой и тут же выбрасываю руку с фельяром вперед, прямо в сторону замка. Темень чердака озаряет нежное-голубое свечение, замок щелкает. И остается на месте. Черт бы его побрал! — О, ну вы прямо-таки показали мне, как это делается! — слышу позади ехидный голос. — Можете сделать, как хотели, — отмахиваюсь, уступая дорогу, и стыдливо прячу фельяр в карман. Я ужасный маг.       С третьего удара дверь вылетает. Мы тихо входим, стараясь заглушить непрерывное чихание ладонями. Ну и пылища здесь! Валерия опускается на пол, не задумываясь о чистоте собственного наряда. Она уже целиком и полностью в работе. Касается пальцами края щели, склоняется ниже. — Видно неплохо. О, Ян, они входят! — она переходит на шепот и машет мне. — Идите, ну же! Я тут справлюсь. А вы уж и там, внизу, не подведите.

***

      Зал дышит, отзывается тихим шепотом и гулом. Он огромный, свод потолка тонет в полумраке, застревая где-то на уровне неба. Величественный полукруг сцены посередине заигрывает с хрусталем люстры, отражая мраморными боками ее свет. А мне становится не по себе от этой величественной громады. Примерно такая угодила на голову моему дядюшке, сэру Рэджинальду. Он, конечно, был неприятным человеком, но травма на всю жизнь. Сейчас я рад, что мне не придется сидеть там, под ней. Сейчас я думаю, что если бы она рухнула, никто бы не расстроился.       На сцене, во главе внушительного длинного стола восседает король. Небольшая пика, застывшая строго посередине хрустальной конструкции прямо у него над головой. Точно прицел. Жуть какая… Король мало похож на человека, каким я знал его в мои девять. Он изменился: не осталось крепости тела, какая прорезается в мужчинах за сорок и придает их телу сложение викинга. Когда-то он и был бородатым викингом, таящим изгиб губ под пышностью золоченых усов. Широкие брови с лихим разлетом, чуть грубоватая кожа, местами тронутая теменью веснушек, крепкая переносица с заметой горбинкой. И смелость превосходства в отблеске ореховых глаз.       Нет больше этого человека передо мной. Король состарился и стал сутул. Некогда крепкое тело, пожалуй, даже слишком крепкое для короля, обвисло и превратилось в жалкие останки былой красоты. В золотистый кудрях залегла проседь, неухоженная борода побелела вовсе, точно выцвела. Кожу покрыли пигментные пятна и морщины. Когда их стало столько? Силюсь припомнить, когда мы виделись в последний раз. Не удается. Но он стареет стремительно не по годам, это факт. Я отчаянно давлю яд улыбки, проступивший при мысли, что жить с грузом всенародной ненависти, должно быть, непросто.       Король старается держаться статно. Пролегшая между бровей борозда, пожалуй, единственное грозное, что в нем осталось. И все же на миг мне делается жутко. Эта пустота во взгляде, этот тусклый ореховый отлив — что кроется на той стороне? В уме ли он? Помнит ли меня или хотя бы себя? Он положил всю жизнь на то, чтобы возвести между собой и людьми баррикады высотой в вечность. Как он там за ними? Пожалуй, известно лишь одному человеку.       По правую руку от него… Нет, не жена. Владислав Исаев — главный советник. Всем, кто пускал про них слухи, отсекли язык. А не пустить было невозможно: король говорит лишь с ним, и лишь через него передает приказы. Страшнейший человек в стране выглядит не так чудовищно, как можно ожидать. Он сухой высокий мужчина, тронутый годами куда меньше, чем король. Когда представляешь себе зло во плоти, видишь не такого человека. Он мог бы быть обычным дворянином, каких сотни: прямоугольное лицо, тонкий горбатый нос, не слишком высокий лоб, не слишком волевой, а все же выразительный подбородок. Любопытно, Алек тоже будет таким? Хотелось бы. Владислав по простому сдержанно красив. И, имей его лицо чуть менее суровое выражение, сошел бы за весьма приятного. Но все портят глаза. Мутные, ледяные, с хищным отблеском стали голубые глаза, как два куска, отколовшиеся от вершины айсберга. Он может убить взором. Это не шутка.       Пересекаться взглядами не стоит, если желаешь сохранить при себе некоторые тайны. Владислав из тех, что имеют реально любопытные способности, а не как у меня — чушь собачья. Он медиум. Разум оппонента для него открытая книга, в которой он властен писать на полях страниц, изменять порядок фраз и их смысл, а может и одним махом вырвать целую главу. За его спиной не один десяток тронувшихся умом. Все они были величайшими людьми, случайно перешедшими ему дорогу. У меня есть основания полагать, что в их числе и госпожа Баженова. Сумеет ли она почувствовать это? Кто знает.       Слева от этой неразлучной парочки, развалившись на троне, полу-лежит та, кто из раза в раз заставляет мое сердце биться чаще. Правительница Силенциума — Марвина Палмер. Говорят, она из рода кельтов, а они уж точно знали какие-то тайны мироздания, потому что эта женщина способна свести с ума похлеще Владислава. Если ему вы будете сопротивляться, то ей не придется даже пошевелить пальцем: жертва сама упадет в ноги. Иногда я задумываюсь, за кого бы я принял ее, встреть случайно на улице. В ее внешности ничего примечательного: синеватые вишневые губы, узкий подбородок, стремительный разрез глаз, из которого на тебя взирает змеиный зрачок. Золото радужки оттеняет платина длинных прядей волос, перехваченных тут и там то лентой, то нитью амулета, то сплетающихся в мелкую косичку. На голове почти такой же хаос, как и внутри. Все тело пятнами покрывает чешуя. На лице светлая кожа лишь вокруг рта и треугольником над бровями, все остальное покрыто серебристой чешуей, словно стальными латами. За этими латами прячется загадочное нутро.       На моей памяти Марвина говорила всего раз шесть, но каждый раз этого ждали с упованием и пугались, как грома среди ясного неба. Она сама такая — непредсказуемая. На заседаниях и переговорах молчит и вечно много пьет исключительно янтарно-переливчатый коньяк. Смотрит лениво и как будто сквозь кожу. Бог его знает, что она там видит.       Если говорит, то голос ее хриплый и совсем не нежный. Не должен быть у девиц такой голос. А у нее такой. И сама она такая. Отрывистые, а порой излишне ленивые действия, отстраненность, иногда походящая на медлительность — все это никак не идет ее чудной линии подбородка. Если она говорит, все торопятся спастись бегством. Это ровный поток брани и высказываний настолько острых, но точных, — о которых думали, но никто в здравом уме не сказал бы, — что все присутствующие долгую пару минут силятся осознать случившееся. А затем беседа снова вспыхивает, будто Марвина молчала, но все силятся говорить чуть увереннее и громче обычного, смеются натянуто. Боятся, что она заговорит вновь. Даже не знаю, хотел ли бы я быть похожим на нее. Но у Марвины есть, чему учиться, факт. Будучи самой юной в Совете, она ни разу не позволила никому хоть в чем-то ее принизить. — Господа, все прибыли? Мы можем начинать, — советник Марвины, молодой претенциозный юноша по имени Леон (даже фамилию его не знаю, как-то неудобно выходит), косится на королеву за одобрением. Марвине плевать. Ее взор устремлен на бокал, который она перекатывает в тонких пальцах. Лишь на миг во взгляде прорезается интерес, когда, омерзительно шаркнув стулом, с медлительным кряхтением король поднимается из-за стола.       От неожиданности на ноги подрываются все присутствующие в зале: члены Школьного Совета успели занять места за небольшими круглыми столами, островками разбросанными по помещению. Владислав и Леон стоят и без того, Марвина лишь чуть иронично косится на грозную фигуру, делает короткий глоток. Прочие члены Совета торопятся тоже встать, пока я крадусь к единственному свободному месту почти в самом конце зала.       Краем глаза успеваю заметить иссушенное годами жеманное лицо Шарлотты Эманс — правительницы Доловэра. Жуткое измерение, если быть честным, не представляю, как Валерии удалось там выжить. Зато дикость можно простить — даже эта пожилая дама с невероятным пышным париком на голове выглядит слегка сумасшедшей и то и дело неуместно громко хихикает. Советника с ней сегодня нет, но хорошо, что хотя бы сама здесь. Она единственный представитель Нижнемирья, кому позволили входить в Совет. В оправдание стоит сказать, что только в Доловэре живут разумные существа. Впрочем, в этом тоже есть доля вины Высших Измерений.       Место достается крайне выгодное: вижу почти всех, а чтобы взглянуть на меня, требуется вполне явно обернуться. Незамеченным это не останется, а никому здесь не хотелось бы признавать, что Ян Первомаев им интересен. И от короля на достаточном отдалении, чтобы он с дурным зрением не смог меня различить. Сталкиваться с ним взглядами отчаянно не хочется.       Спешно осматриваю обитателей столов-островков, пока они опускаются на места. Слева от меня Алек, чуть впереди него — Анна. Почти у самой сцены — парнишка с живым подвижным лицом и глубоким шрамом через щеку, что не мешает ему широко улыбаться. Маттео Вито — куратор гильдии Ремесленников и, пожалуй, чертовски подходит своему званию.       Гильдию Искусствоведов курирует госпожа Лебедева. И даже присаживаясь на стул, она мнит, что делает это идеальнее прочих. Живое воплощение фразы: «Красота — не главное». По правую руку от нее молодой человек с темно-серой, покрытой глубокими тусклыми впадинами, кожей. Его камзол сшит по особому крою — так, чтобы сзади оставалось место для массивных белоснежных крыльев, точно такого же цвета, как его идеальная шевелюра на голове. Неописуемая внешность ангелов — все же один из самых коварных мифов в истории. Коварнее только сказки о Боге.       Ангелы в реальности ничем не напоминают прообразы с икон — это, зачастую, уродливые создания, больше походящие на горгулий, чем на людей. Иногда вместо ног у них птичьи лапы, вот только внизу они переходят в львиные. Жуткое зрелище. Быть может, Бог не так уж и милостив со своими детьми. Считается, они, как и вампиры, одни из немногих первородных существ. Впрочем, вряд ли до наших дней дожил хоть один чистокровный представитель. В любом случае, имя этого юноши — Винсент, и он куратор гильдии Науки. Его клуб на одной строчке в рейтинге с «Кланом» Исаева. Между ними давняя негласная вражда еще со времен объединенного Клана, когда им заправлял Михеев. Но к черту всех их. К черту.       Куратор гильдии Аристократов отсутствует по очевидным причинам. Пустующий стул впереди заставляет нервно сглотнуть, чтобы как-то избавиться от тягучего кома в горле. Когда-то эта рана заживет. Когда-нибудь. — Я приветствую всех, — громогласно начинает король. — Главный вопрос сегодняшнего собрания, помимо оглашения финального состава Школьного Совета: как распределятся престолы Камалии и Невенфора между победителями, — свою страну он произносит гордо и долго, потягивая гласные. Перед словом «Невенфор» повисает едва заметная короткая пауза. То ли пытается смириться с отвращением, то ли припомнить название. — Ведь кто-то должен будет стать моим наследником, — величественный взгляд, в котором сквозит теплота — на Анну. Та как бы смущенно улыбается, будто не понимает, о чем речь. Мерзость. — А кто-то займет престол Невенфора. Но прежде, я бы хотел представить двух новых учеников, прибывших к нам с далеких земель в качестве представителей древнейшего рода Эвис. Дармунд рад приветствовать вас в своих стенах.       Замечаю, как из-за дальнего от меня столика поднимаются две фигуры и горделиво кланяются. Едва могу разглядеть их отсюда. Зато прекрасно слышу раскатистый, чуть урчащий, как у кота, приятный голос: — Приветствуем, Ваше Величество, — вот так манеры! У Валерии что ли выучились? Никакого уважения, ни малейшей дани статусу. Где все «для нас большая честь»? Неслыханная дерзость. Невенфор, ничего не скажешь! Наглецы.       Это в самом деле девушка? По силуэту, кажется, так. Да нет, голос вроде женский, только какой-то странный, далекий… Когда осознание приходит, дыхание на миг перехватывает. Сирена! Настоящая сирена! Прямо здесь?! Уму непостижимо! Но как? — Как прошло ваше путешествие, мадемуазель? — учтиво интересуется Владислав от имени короля, будто и не замечая пренебрежительного отношения. — Не возникло трудностей? — Полагаю, ирония над моим происхождением здесь неуместна. Благодарю, все прошло хорошо, — аж слышу, как скрипят зубы отца. Осадить при всех короля принимающей страны? Не уверен, что она смелая. Скорее глупая. Совет переглядывается растерянно. Действительно, а что они могут поделать? Выслать назад их нельзя, сразу разгорится конфликт. Только терпеть. Быть может, не так уж и глупа.       Владислав откликается чуть раздраженнее, чем следовало бы: — Кто ваш советник? И как ваше имя?       Девушка пропускает смешок. — Он не мой советник, Ваша Светлость. Это наследник Невенфора. — Й-а сам, — еле выговаривает мягкий и тягучий мужской голос. — Лор-энцо Эвис, Ва-с-ш-э Ви-сочэ-ство, — слышу улыбку, но какую-то ироничную. Что ж, похоже, любезничать они не собираются. — А им-я мадэ-муаз-эль — Эл-изабет Волтэ-рн. Позвол-те говор-ит на ротном? — и не дожидаясь ответа, по залу прокатывается шепот, но отнюдь не тихий, а режущий слух. И в нем перебивками какой-то еще звук, похожий не то на плач, не то на смех. Все присутствующие в страхе зажимают уши, король раскатисто выкрикивает: — Довольно!       Шепот, лезущий в голову через уши насильно, тут же обрывается. — Ваш язык запрещен, вам это известно. Не без причин! Потрудитесь говорить на общепринятом, — Владислав вклинивается заместо короля, тот благосклонным кивком соглашается с его словами. За гневным тоном старательно прячется страх. — Прост-итэ, Вас-ше Ви-сочэ-ство, — я вновь слышу неприкрытую улыбку. Он… Издевается? Не разгорелся бы скандал. — Присядьте, — вкрадчиво бросает Исаев.       Обе фигуры опускаются на места. Отсюда не видно почти ничего, но я вдруг точно ощущаю, что совершенно черные глаза с белым ободком радужки внутри вдруг смотрят прямо на меня. Нет, я не чувствую, буквально вижу их прямо перед собой, равно как и улыбающееся веснушчатое лицо, покрытое вязью светящихся тонких линий, составляющих удивительный узор. Я вижу, как его губы шевелятся и слышу шепот, прямо у себя в голове. Он все такой же бессвязный и жуткий, но я различаю в нем: — Здравствуй, юный император.       По телу бегут мурашки, опасливо осматриваюсь по сторонам. Неужели никто больше не слышит? Замечаю, что Алек косится с некоторым недоверием. Его голубые глаза цепко оглядывают меня, будто тянут этот дикий чужой голос наружу, будто он слышит все, что в моей голове. Скрываю кисть от взоров Совета за скатертью, складываю пальцы в неприличный жест. Алек фыркает и отворачивается. Пронесло. Делаю несколько спешных глотков вина из бокала, любезно принесенного кем-то из обслуги. — Он не услышит, — раздается вновь где-то над самым ухом. Рывком разворачиваюсь, но рядом никого нет. На меня косятся люди, король на мгновение запинается в своей речи, но продолжает ее, что-то внушая о значении клубов и ответственности. Черт бы побрал эту ежегодную волокиту!       Не понимаю, чего хочет этот парень. И кто он? Демон? Тоже сирена? Как ему ответить? Я не обладаю телепатией, на нашем курсе вообще мало телепатов, только Винсент. И что я должен сделать? Нет, прочь этого юношу и его глупые игры. Мне не до него. Осушаю бокал окончательно в надежде прогнать из головы всю эту дурь. Вслушиваюсь наконец в слова короля, который, похоже, закончил вступление и перешел к сути. — Принцип рейтинга строится на том, какие люди входят в ваш клуб. Чем известнее личность, тем выше ее рейтинг, а значит — и рейтинг клуба. Итак, раз уж в этом году у нас выбираются два правителя, то ими станут те два куратора клуба, что займут верхние места в рейтинге. Кто именно будет управлять каким измерением — решит жеребьевка. Раз у нас есть два представителя от Невенфора, я назначаю вас, Элизабет, куратором гильдии Слуг, — она поднимается со своего места и склоняется в низком поклоне, мельком полоснув испепеляющим взглядом по королю. Еще бы, довольно унизительно попасть в слуги. А отец делает вид, что не заметил этого, хотя я чувствую его самодовольство кожей. — А вы, Лоренцо Эвис, станете куратором гильдии Аристократов.       Произносит спокойно, ни один мускул на его лице не совершает лишнего движения. А я чувствую, как внутри все наливается свинцом, а нос и глаза щиплет от обиды. Неужели он все забыл? Для него это действительно ничего не значит? Мы невольно переглядываемся с Алеком, и я с удивлением замечаю в его глазах сочувствие. Отвечаю тем же, мягко, едва заметно кивая. Для него это тоже не пустой звук, не очередное место. Для нас обоих куратором гильдии Аристократов будет только один человек. Навсегда.       Внезапно чувствую, как перед глазами начинает все плыть. Неожиданные слезы? Да нет, я совершенно спокоен. Только сердце колотится в бешеном ритме, норовя вырваться из горла. Да что со мной?! Горло вдруг сдавливает спазмом. Вот черт! Я вскакиваю на ноги, опрокидывая стул. Тот с грохотом обрушивается на пол, обрывая короля на полуслове. Все на мгновение замирает. Сбитый рукой бокал оставляет на скатерти винно-бордовую рану. И все смотрят на меня одного, даже Марвина. А я срываюсь с места и несусь к вазону сбоку.       Едва не влетаю в стену, успевая уцепиться за нее холодными подрагивающими пальцами. И тут же сгибаюсь над вазоном в спазме. Меня безжалостно, болезненно тошнит, а сзади давят невидимой плитой десятки взглядов. Нестерпимо хочется почувствовать чью-нибудь крепкую ладонь на плече. Почему-то представляется рука Валерии. Я отгоняю это желание, не успевая разобраться в его мотиве.       Никто не двигается с места. Меня буравят взорами на предмет объяснений, уже закрадывается раздражение из-за затянувшейся паузы. Я не отваживаюсь обернуться, боясь даже представить, как смотрит на меня король. Он не видел меня несколько месяцев. Может полгода? А я и не желаю его видеть до сих пор! Но теперь он вглядывается в мою спину, отчего хочется проблеваться снова. — Кто-то… Отравил вино… Не пейте! Оно отравлено! — на сцену опасаюсь кинуть даже беглый взгляд. В этом побеге от неизбежного сталкиваюсь с Анной. Она мягко улыбается, приподнимает округлую бровку. Касаясь губами граненого бокала, задевает его зубами, отчего по залу прокатывается едва уловимый звон. Вино окрашивает кожу в сливовый, Анна слизывает виноградную горечь языком. Намек более, чем очевидный, сестренка. Выдавливаю тихое, — Простите, — горло саднит. Делаю пару нетвердых шагов к столу, стараясь преодолеть расстояние как можно быстрее. Только бы поскорее сесть, только бы скрыться с глаз, от взгляда которых тошнит еще больше. Сам не замечаю, как тело заносит в сторону. Столы перед глазами кружатся и плывут, смешиваются в сплошное пятно. Я врезаюсь в кого-то, он ловит на удивление крепко и умело. Слышу куда-то в шею холодное: — Кто-то не умеет пить, — по залу раскатывается эхо смешков. Я силюсь непослушными пальцами собрать пространство перед собой в кучу, цепляюсь не понятно за что. Бесконечно попадается под руку чужая рука. Наконец она ловит за запястье, пресекая попытку, а мне все кажется, что я проваливаюсь куда-то. Алек поднимается с места, толкает меня в сторону. Заваливаюсь, но он не отпускает, пока я не упираюсь в сиденье стула. Сознание пытается обработать информацию, что я только что упал на Алека Исаева при полном зале народу, но мозг перегружен, а оттого ленив. Я поднимаю смазанный взгляд, смотрю, как Алек чуть брезгливо одергивает рукава рубашки. Губы плывут в смазанной улыбке, которую я не успеваю сдержать. Алек косится почти злостно.       Слышу гулкое: — Сопроводите господина Первомаева к выходу, он, видимо, перебрал, — произносит король неживым тоном, глядя куда-то сквозь меня. В нем нет укора, нет злобы. Нет вообще ничего. Меня для него нет, даром, что фамилии одинаковые. Так ведь случается, верно?       Ко мне срывается охрана, Алек делает едва уловимый поворот, закрывая меня спиной. Это секундное, это пройдет, как только он осознает, под чьим взглядом находится. Его отец следит внимательно, от него этот волевой изгиб плеча, не сулящий ничего доброго, не укроется. У Алека будут проблемы. Пока он не успел заработать их еще больше, спешно выдаю хриплое: — Я имею право остаться до полного оглашения списка, — выходит скорее жалко, чем грозно, но на меня косятся удивленно, будто не ожидали вовсе, что я способен разговаривать. Мило. — Это ведь дело недолгое, Ваше Величество. Я задержусь, — момент, который ночами мучил меня, являясь в приступе бессонных видений на грани рассудка, наступает неожиданно мягко и быстро. Как так и нужно. Я видел это сотни раз, эта дрожь по всему телу, холод стынувшей в венах крови мне знакомы. Наши взгляды с отцом встречаются. У него такие же глаза, как у меня, но совсем иные: в моих нет той стали, что поселилась глубоко внутри отцовского взгляда, нет хищной нечеловеческой злобы, вызванной… Чем? Сознание знает этот липкий, холодный, парализующий мозг ответ. Это страх. Отец боится. Боится самого себя, а оттого весь мир. Мои слова — угроза для него. И он одним взглядом готов переломить мне хребет.       Глубоко под этим неприкрытым желанием убить я вижу загнанный панический вопрос: «Что там, в списке?» Он еще не знает. Он думал, я несерьезно, что я не решусь ослушаться приказа. Это объявление войны собственному роду. Теперь никакая Баженова меня не спасет, ее прикрытия будет недостаточно. Я под прицелом. Курок уже возвели. — Клубу нужно название, — хрипловатый голос пускает волну мурашек по обледенелой коже. Зал, прежде замерший в оцепенении, едва заметно вздрагивает, это ощутимо по колебанию воздуха. Она рушит гром тишины этим тихим замечанием. Она знает, что моя фамилия в списке. Моя фамилия в списке. Все вышло. Черт возьми, вышло!       Марвина буравит меня загадочным взглядом, давит ленивой полуулыбкой. Она смеется? Она заявила при всем Совете, что знает поболее Камалийского короля, она, самая молодая в их рядах! Эти слова значат многое. Времена меняются, подул южный ветер. Он принесет беды, несомненно. И перемены. Она хочет видеть меня их частью? Нет, вздор, самонадеянный вздор! Она играет. Знает, что ей ничего не будет, а мне ее слова могут стоить жизни. Здесь нет никого за меня, не стоит забывать об этом. — Самозванцы — везде самозванцы, как ни назовись, — негромкая колкость Алека вновь вызывает волну смешков. Слова доносятся до стола Совета. Уголки губ Марвины ползут выше. Надеялся на ее поддержку? Глупец!       Она ждет. Ждет, что я теперь скажу, когда всем уже ясно происходящее. Когда каждый здесь намерен сровнять меня с землей за ту излишнюю наглость, что я себе позволил. Я веду плечом, намереваясь изобразить беспечность. Ее нет и в помине. Меня колотит так, что в пору рухнуть в обморок, виски саднит от накатившего понимания, в горле липкая горечь страха. В точности, как у короля. Ни за что! Я не сломаюсь, как он. Никогда. — Важно не название клуба, а то, за какие идеи выступают его члены, и на что они готовы пойти ради их достижения, — я знаю, что Алек изучает меня серьезным взглядом, чувствую его касание на себе. Я знаю правила: он топит меня, я отражаю атаку. Мы на людях, а значит иначе никак. Всегда один и тот же сценарий для публики: фехтовальный поединок. Защита. — Я готов нести свои мысли смело при любом названии, — защита. — Пусть будут «Самозванцы», — я оборачиваюсь на Алека. — Если вам так угодно, господин Исаев. — укол. Алек застывает, будто в самом деле не ожидал, что я возьмусь защищаться. Здесь все ждут, что я стану терпеть молча, не смея поднять взгляда от носков собственных ботинок. Их непросто винить: я был живым доказательством этому на протяжении многих лет. Что ж, времена меняются. Впрочем, от Алека это недоумение почти оскорбительно.       Конфликт стихает сам собой, пока мы с Алеком вглядываемся в глаза друг друга. Он сглатывает, нервно крутит пуговицу на манжете. Во взгляде непонимание, граничащее с обидой и испугом. Он косится опасливо на стол Совета. Знаю, чью фигуру он высматривает. Нас видели. У него будет бесчисленное множество проблем. Дерьмо! Нет, к черту, не хотел высовываться — стоило держать язык за зубами. Нападаешь — будь готов к сопротивлению.       Когда он наконец усаживается на место, взглядом пространно блуждая по плитке пола, старший Исаев поднимается, торжественно зачитывая список тех, кто сможет побороться за престол. Я уже знаю, что мое имя там, но все равно тревожно вслушиваюсь, боясь не услышать. Список тянется почти бесконечно, вот уже становится ясно, что Лебедевой в нем не будет: она давно заявила, что не станет претендовать на престол. Равно, как и не будет в нем прислуги Эвиса- она здесь за тем, чтобы защищать господина, а не участвовать в схватке. Вот уже в нем мелькнуло имя Алека. Владислав тянет его едко: «Алексей Исаев», — Алек вздрагивает, и лицо его становится напряженнее. Никто так не зовет его кроме отца: Алек заставил всех уяснить, что это запрещено. И я столь давно не слышал эту форму, что прислушиваюсь к ней осторожно, рассматривая Алека. Ему не к лицу это сочетание звуков. Он короткий и острый, как лезвие ручного клинка. Он ненавидит церемонии, привык к грубой резкости. Там, где он рос, нет времени на разглагольствования. Я знаю, что это имя ранит его, и мне хочется поскорее забыть. Этот человек скроил себя сам, выточил из камня, сам дал себе имя. Того, к кому обращается Владислав, здесь нет. Пусть зарубит это на носу.       Когда из уст доносится: «Первомаев», — я ожидаю следом услышать совсем иное имя. Все ожидают. Он должен был быть сейчас здесь, должен был расслабленно потягивать вино, которое для него все равно, что вода, должен был отвешивать колкости по поводу излишне пафосных реплик отца. Нет, тогда бы и король говорил иначе. Он был бы иным: все таким же могучим и волевым, не было бы этого жутковатого старикашки с пустыми зрачками. Я не такой, как он. Я не способен взирать на мир с горделивой улыбкой, зная, что каждый отдаст за меня голову. Я не могу вытащить отца из того состояния, в которое его погрузил старший Исаев. Я не могу пресечь одним взглядом весь шепот, оборвать косые взгляды, заставить их наконец заткнуться. Я не герой. Но вслед за величавой фамилией следует совсем не тот мягкий перелив звуков, на который рассчитывал народ, отвечая на вопрос, кто станет следующим императором. Его любили, его правления ждали, как ждут восхода солнца. Я оборвал этот свет. — Ян Первомаев, — произносит Владислав с явной неохотой. На меня никто не оборачивается, но я чувствую, как внутренне каждый из сидящих здесь сжался. Их готовили к этому всю жизнь, они готовы перегрызть сопернику горло за престол. Каждый знает, в каком порядке станет убирать конкурентов с пути: оставить сильных напоследок, избавиться от мелочи. Отныне я в этом списке номер один. В пяти таких списках.       Когда я уже готов подняться из-за стола, замечаю, как на край его приземляется записка. Озадаченно поднимаю взгляд в поисках отправителя. Первым сталкиваюсь с Алеком. Он смотрит пытливо, будто надеялся, что я обернусь, а теперь лишь хмурится, легко покачивает головой, указывая глазами на свернутый вдвое лист. Значение разобрать легко, я почти слышу его грубоватый голос: «Не трожь». Становится любопытнее.       Я пробегаю взглядом по остальным, и встречаю лукавые глаза господина Эвиса. Он смотрит с любопытным выжиданием, а у меня пересыхает во рту. Озираюсь, силясь понять, заметил ли это еще кто-то. Всем наплевать. Записка на краю стола становится чем-то отнюдь не добрым, она может оказаться опасной. Я кошусь на нее, как на ядовитую змею. Ничего хорошего в таких записках не бывает. Сговор между опальным наследником и чужаком из вражеского измерения? Вот так союз! А Лоренцо все ждет. И я, опасливо оглядываясь на Исаева, разворачиваю письмо.       Записка коротка и совсем не ядовита, но шипит голосом Лоренцо в моей голове, проговаривая краткие слова:       «Ваше Высочество,       В свете моего недавнего прибытия, я не слишком осведомлен о здешних правилах. Но у меня есть поручение отца, а в наших краях такие вещи значат многое. Он наказал держаться Вас. Я предлагаю дружбу. Вы поможете забрать, принадлежащее мне по праву, а я, в свою очередь, готов поделиться сведениями, которые, надо полагать, окажутся вам интересны. Я располагаю информацией о том, как погибла Ваша матушка. Вернее, как она была убита. Я поделюсь. Если мне еще не удалось вас убедить, спешу заметить, что госпожа Третьякова покровительствует мне. Она согласилась быть моим регентом, она же посоветовала написать вам.       Искренне жду встречи, нам есть, что обсудить. Уничтожьте записку после прочтения.       Л. Эвис»       Краешек бумаги в моих пальцах намокает от проступившего ледяного пота. Я бездумно пялюсь на строчку, где витиеватым почерком выведена фамилия, знакомая мне с детства. Она его регент. Она поддержала его, а не меня. Проклятье! Я был почти уверен, что заручусь поддержкой, она так гладко расстилала смутные обещания, что все удастся, если только за моими плечами замаячат влиятельные фигуры. И что теперь? Она встает на сторону соперника. Она, единственная, кто согласился бы мне помочь! Можно сворачивать затею хоть в эту же секунду, считай, я уже проиграл.       Вновь тревожно перечитываю строчки. «Сведения» — это слово тревожит меня не на шутку. Как много он знает? Что он вообще может знать?! Мама умерла своей смертью во дворце — такова официальная версия. За попытку поставить это под сомнение, пятнадцати людям отсекли языки на глазах у всего двора. В Камалии ее имя больше не упоминается вслух. «Может это скорбь? Может отцу так проще пережить потерю?» — этим я успокаивал себя многие годы, тайно боясь, что однажды проснусь и не вспомню, как ее зовут. Я твердил ее имя про себя, лежа в постели и пялясь в темный потолок, изо дня в день. Из ночи в ночь. И не допускал даже краем сознания подумать о том, что могло произойти тогда. Такое случается. Люди умирают в своих постелях, их может сбить лихой пролеткой, может отравить яд, размазанный по дну бокала. Во сне уходят безгрешные. Так ли она была безгрешна? Почему отец хранит все это в тайне столько лет?       Это письмо может лишить языка и меня, и чужеземца. Оно влечет беду, но вместе с тем… Кто-то впервые считается со мной. Он захотел поговорить не с Анной, не с Исаевым, а именно со мной. «Так наказал отец». Император Невенфора знает обо мне, более того, знает о моей матери? Все это веет чем-то весьма опасным.       Я быстрым движением складываю лист еще дважды, прячу его в карман жилета. Вновь сталкиваюсь глазами с Алеком. Он безмолвно вопрошает, я неопределенно веду плечом. Он пытался предупредить, что письмо может быть опасно. Действительно, можно не развернуть, пресечь попытку к контакту, и остаться чистым и незапятнанным в этой истории. А можно все узнать. И тогда отказаться, сделать вид, что ничего этого не видел, не удастся. Знал ли Алек содержание письма? Знает ли он что-то о бывшей королеве Камалии? Я быстро притягиваю салфетку, спешно черкаю на ней вопросы один за другим. Замираю, осознавая, что все это тянет на допрос. Он не ответит. Его это повеселит — моя паника. Сминаю салфетку, досадливо бросаю ее в бокал, наблюдая, как белый комок напитывается багряным оттенком. На мой стол приземляется еще одна записка. Я разворачиваю ее уже совершенно покорно. Теперь терять нечего. Угловатый спешный почерк сообщает:       «Дурной день для конных прогулок: собирается дождь.»       А больше в записке ровным счетом ничего, но мне достаточно и этого. Я коротко киваю, не поворачивая головы. Прячу лист в тот же карман, тихонько отодвигая под собой стул. Более не забочусь ни о словах, звучащих со сцены, ни о том, посмотрят ли на меня косо за ранний уход. Плевать. Голова отчаянно кружится от нахлынувших эмоций, мне чудом удается добраться до двери без происшествий. Выхожу из зала, чувствуя, что вот-вот либо осяду на пол, либо вырвусь из оков тела и ринусь ввысь. Что-то во мне рвется в полет, несет по коридору легко, словно я парю над полом. И одновременно так жутко кружится голова и по-прежнему тошнит. Я победил, я справился, я доказал, что имею на это право! Я показал отцу, что у меня есть голос, показал Алеку! Я смог.       И вместе с тем я нажил проблем. Стоило лишь чуть-чуть высунуть голову из песка, как тут же со мной намерены говорить. Любое желание делиться информацией в наших кругах не имеет цели дать собеседнику оружие. Напротив, это угроза. Сообщив что-то, вы ставите оппонента в безвыходное положение, в котором нет права игнорировать очевидное. И я уже в этой точке. Что ж, пути назад в любом случае нет. Моя фамилия в списке. Гонка началась.