Самозванцы

Ведьмино счастье -

Сорвать засовы,

Разбить оковы,

Поймать прибой!

Ведьмино счастье…

Ты слышишь, снова

Подруги — совы

Зовут с собой?!

Ведьмино счастье —

Кровавым пиром,

Глазницам — дырам

Огнем гореть!

Ведьмино счастье —

Любить вампира

И целым миром

Одной владеть!

«Ведьмино счастье» Полынья

      Покинув здание Совета после того, как последние участники заседания разбрелись, Лера поспешила прочь. Яна не застала, но решила не догонять. Пусть мальчишка все обдумает, пусть придет к какому-то решению. Пусть посчитает, что принял его сам. А Лера дальше все осторожно подкорректирует, за ней не убудет.       Ее захлестывал восторженный азарт. Все вышло как нельзя лучше, просто невероятно! Она недооценила Яна, надо признать. Но, судя по тому, что она наблюдала на Совете, к нему уже присматриваются влиятельные лица. Он может достичь вершины, если только она немного направит. Он ее защитит. Никто не посмеет прикоснуться к советнице короля. Только бы Ян не сглупил, только бы принял помощь. Он примет. Она не позволит не принять. За ним следила королева Силенциума, передал записку наследник Невенфора. Все должно сложиться великолепно.       Теперь же она спешным шагом торопилась к почте, дабы послать весточку Эрику. С каждым новым письмом, с каждым робким касанием запястья Дмитрия, было все сложнее писать туда, на родину. «Зачем ты вообще ему еще пишешь? Оборви связь, забудь, все это теперь неважно, » — твердил рассудок, но она не могла. Ее тянуло написать. Излагала она отлично, как он сам когда-то учил: подробно, с массой деталей, лиц, тем разговоров. Но все пустое, совершенно ничего по делу. Ей хотелось в письме закричать обвинением, показать наконец, что она все знает, что он не один тут ведет игру, что она не позволит относиться к себе, как к дуре. Но Лера боялась. Боялась, что может навлечь гнев, что может разбить ту хрупкую связь, что еще оставалась между ними, подпитываемая лишь ее тоской по сухому выражению лица, вечной колкости ума и фраз, недосягаемости всего образа в целом. Эрик был недостижимым идеалом, к которому хотелось прикоснуться, но что-то заставляло каждый раз отступать.       И вместе с тем был он. Совершенно другой он, чье имя она могла произносить. Дмитрий. Ласковый, интригующий, вожделеющий ее. К ней никогда не относились так: с трепетным восторгом, с готовностью упасть в ноги. Он смотрел на Леру, как на богиню, притом ни капли не преуменьшая своего достоинства. И порой в нем сквозило снисхождение. Он позволял ей легкие капризы, позволял чувствовать себя всесильной. А она смягчалась и тянулась к нему все больше, хотя внутренней голос отчаянно шипел: «Не смей! Он растопчет тебя, уничтожит, бросит умирать, как очередную игрушку. Если и не он убивает, смерти крутятся вокруг него. Ты навлекаешь беду!» Лера усмехалась злостно: «Я и есть беда».       Как бы отреагировал Эрик, узнай о ее… Она боялась называть это романом, отчаянно бежала от этого слова, стыдясь пошлости и откровенности. Нет, между ними было нечто иное. Нежное, терпкое, а вместе с тем горько-невозможное. Она не позволяла себе переступить черту. Этот человек мог ее, если и не убить, то рассекретить, поставить под удар. Она не могла вот так довериться.       Что бы сделал Эрик, если бы узнал правду? Лера десятки раз пыталась представить их встречу, после того, как все вскроется. Как он посмотрел бы на нее с холодным отчуждением, с разочарованием. Нет, она бы не пережила этот взгляд. Но более она боялась не увидеть ничего. Боялась, что он взглянет на нее так, будто между ними не было всех этих недомолвок, страсти, боли. Всего этого. Одного на двоих.       А что, если стоило пойти дальше? Ян уже заявил, что вправе быть наследником, теперь его так просто не уберешь у всех на глазах. Она при нем, значит и ее не тронут. Забрезжил шанс на нормальную жизнь, на ту, о какой она всегда мечтала. С мягкой постелью, с множеством еды, о стоимости которой не нужно переживать, с людьми, с которыми хочется говорить. И с Дмитрием. Могла ли она теперь так поступить? Не дожидаться, пока Эрик отвергнет, а расчеркнуть все самой, отправить в прошлое. Быть может, разбить сердце. «Не льсти себе, » — Лера качнула головой, проглатывая ком в горле.       Она обнаружила себя в дверях почты. Растерянной, застывшей в нерешительности, сжимающей письмо в руке. Письмо, которое теперь не значило ровным счетом ничего. В холле было больше народу, чем обычно. Она старалась приходить в часы перед закрытием, чтобы поменьше глаз ее застали, но в этот раз раздумья отвлекли, и она забылась. На рассматривание публики времени не было. Нужно было принять решение. Лера сжала письмо сильнее.       Нет, к черту это! К черту жалкие попытки завязать отношения с тем, кому наплевать. К черту страдания, которые он несет, к черту это идиотское задание, на которое он ее послал. Всё, хватит. Она выходит из игры. В конце концов, она и не обещала преданности. Должен был понимать, что она здесь ради того, чтобы сбежать. Нужно было держать крепче, если надеялся не упустить.       Лера сделала несколько нетвердых шагов. Взгляд блуждал по паркету, а перед глазами плыли короткие секунды счастья. Она прощалась с ними. Может стоило написать Эрику в последний раз? Сказать все честно? Нет, ни к чему. Она ему ничего не должна. Не нужны эти неловкие затянутые прощания. Теперь ее походка стала тверже. Она пересекла комнату и легким движением бросила конверт в огонь камина. Пламя радостно обхватило бумагу, кровожадно покусывая края. Лера отвернулась. На выход, назад, к новой жизни. Теперь она свободна. — Госпожа, — окликнул голос у самого входа. Она обернулась рассеянно, подбежала девочка-слуга, работавшая здесь. Протянула конверт. — Вам письмо, госпожа. Доставили сегодня.       Лера окаменела, разглядывая знакомый до боли конверт. Почему сейчас? Зачем? Как он почувствовал, что она готова освободиться? Почувствовал, и решил непременно удержать. Брось его! Брось конверт, избавься, отправь вслед за своим! Разорви круг! Она не слышала. Не слышала собственный голос. На негнущихся ногах вышла на крыльцо, бездумно разорвала конверт, выуживая письмо.       Боялась и одновременно надеялась увидеть в этом письме что-то, что заставит ее передумать. Молила об этом: «Пожалуйста, Эрик, скажи, что на самом деле чувствуешь. Хоть слово, хоть пол слова.» Уже точно для себя решила: если он скажет, что скучал, я брошу все. Брошу все, чтобы быть с ним!       В письме было всего три слова:       «Лорен,       Время пришло.»       Время пришло. С этой фразой она нарезала очередной круг по пустой в учебные часы ванной комнате. Время пришло. Вновь очередной виток по мокрому полу, вдоль зеленоватых стен, мимо душевых, чуть тронутых ржавчиной. В помещении стояла теплота и сырость, но Лера не чувствовала их. Ее трясло. Колотило крупной дрожью, страхом, отчаянным желанием броситься бежать незамедлительно. Что теперь будет?       Приказ отдан. Теперь неповиновение явно, теперь от нее ожидают результата. За его отсутствие ответит лично. Всё прахом. Ей виделось юное, хрупкое, царственно-великолепное лицо Яна, не изуродованное даже чудовищным шрамом по правому глазу. Даже слепота в этом глазу не уродовала. Пронзительный ум, смелость, решимость, пылающая во взгляде, заставляли трепетать. Да, он вздорен и излишне юн. До неприличия юн. Но это пройдет. Он повзрослеет, дайте только время. Напитается умом от тех, кто уже опустил в покровительственном жесте руки ему на плечи. Его готовы пустить в полет. Нужно только время. Время, которое Лере приказали отнять.       Он никогда не повзрослеет. Не исчезнет резкость голоса, взрывные нотки протеста, звучащие в его устах со звонкой гордостью. Он никогда не увидит народ, который так отчаянно хочет спасти. Никогда не почувствует на себе миллионы взглядов, сквозящих восторгом. На него не взглянут, как на императора. Он не доживет. Он не переживет даже эту ночь. Весь его протест был напрасен. Всё было зря.       Она задрожала во всхлипе, сжимаясь в клубок, оседая на пол. В попытке задавить рыдание бездумными нервными взмахами скрюченных в спазме рук, уронила себя на пол. Ткань рукава промокла, коснулась кожи прохладной влажностью. Лера перевернулась. Теперь и лопатки утонули во влаге. Она со всей силы ударила ладонью об пол, чавкающим шлепком разгоняя воду. Еще удар и еще. Она вновь ощущала себя бессильной. Жалкой. Эрик делал ее такой. Всегда хотел, чтобы она оставалась такой, чтобы была удобной для него. Чтобы ползала на коленях, вылизывая его ботинки.       Лера заставила себя сесть. Мягкий свет приглушенных ламп плясал в водяных разводах. Вода отразила и ее саму: встрепанную, осунувшуюся, с запавшей синевой под глазами, опухшими щеками от слез. Лера мазнула ладонью через все лицо, отирая соль. Выругалась, глядя на собственный злой оскал в отражении. Усилием, заставила себя окончательно встать. Оправила рукава своего лучшего платья, надетого по наитию Яна. Он отозвался: «Это роковое бордо смотрится на вас удивительно честно, Валерия. Не оставляет иллюзии, что кровопролитие вам чуждо.» Она приняла за комплимент. Теперь, взирая на себя в зеркало, она расправила плечи, обрамленные грациозным изгибом ткани, делающим тон кожи еще более светлым и гладким. Руки, в которых таилась сила, крылись за нежной вуалью полупрозрачных рукавов. Ему стоило понять, что тебя не приручить парой красивых фраз о незамутненном будущем. Он ведь не глуп. Но решил, что может тебе доверять. Безумец. Теперь все встанет на свои места. Лера потянула уголок губ вверх. Отражение взирало на нее с едкой решимостью. Она склонилась в книксене, наслаждаясь ядом на собственных губах. В белках глаз, казалось, пляшут силуэты деревьев, объятые тьмой. Теплую влажность помещения пронзил порывистый ветер, коснувшийся растрепанных розоватых кудрей. Лера улыбнулась шире, смелее. Оправила волосы точными движениями пальцев, точно зная, что руки направит невидимой силой, что каждый жест выйдет точно. Потому что она выказала почтение. Она поклонилась в приветствии. К ней будут благосклонны.       Лера никогда не понимала, что двигало ей в моменты, подобные этому. Она вообще в жизни мало что понимала, но умела слушать судьбу, улавливать знаки. И они вели ее. Никто никогда ее не учил, она училась у Его Величества Случая. И он научил простой истине, что магия — это не громкие слова, не всполохи пламени. Это то, что у тебя внутри. Нужно лишь вслушаться.       Потому что магия — это танец. Яркий, завораживающий, разгорающийся постепенно, как костер, тянущийся к небесам. И Лера тянулась ввысь ладонями, ощущая не пространство вокруг себя, но могущество леса, окружавшего здание. Резким разворотом она расчертила круг, повела бедром, отталкивая полумрак. И шептала. Слова сами рождались на языке, срывались с губ легкой полупрозрачной дымкой пара, а вместе с ними уходило отчаяние и злость. На место им приходило величественное спокойствие.       Лес наблюдал. Еловые ветви были свидетелями магии, которую Лера творила по наитию. По зову чего-то свыше. И тьма покорилась, лес принял подношение. Танец оборвался резко, казалось, вместе с тем стих и аккомпанемент завывающего ветра. И Лера мгновенно успокоилась, чуть сдавленно выдохнула. И пошла. Она знала, что на протяжении всего пути ей не встретится ни одна живая душа. Об этом она просила неведомую силу: чтобы у ее решения не было свидетелей. И шла она долго, но ветки не давили тяжестью на голову, не хлестали в лицо, а податливо расступались. Под ногами, словно сама собой, нашлась какая-то тропка, в конце которой теплился мягкий свет. И Лера спокойно двигалась вперед, укрываемая хвоей от проливного дождя, не замечая того, что уже давно высохла, а капли дождя не падают на голову, путаясь в плотной хвое. Лишь на опушке на щеку слезинкой упала хрупкая капелька.       Лера обернулась к лесу, стоя уже практически перед домом. Робко улыбнулась, почтительно склонив голову. И напоследок подмигнула, задиристо рассмеявшись. Бросилась прочь к дому, в нетерпении, в тревоге и притом, в неистовом ликовании.       В последствие, Лера так и не поняла, зачем в тот день заявилась к нему на порог. В душе ведь зрели тревожные предположения, ожидание чего-то тяжелого, но еще совершенно эфемерного. Она уже знала — Третьяков ей не пара. Знала с самого первого дня, как они случайно, непредвиденно для самих себя, сошлись. И знала куда яснее после разговора с Амалией.       Лера набросилась на него с поцелуем, стоило Дмитрию в одних лишь шелковых штанах, сонному, совершенно босому, приоткрыть дверь. Страсти не было, был страх. И дабы его перебороть, Лера решила действовать. А там уж, глядишь, Третьяков подхватит.       И он подхватил. Секундно отступив было, набросился на нее с тем же напором, что и сама Лера. Поднимаясь на второй этаж, они не разрывали поцелуя, беспорядочно шарили руками по телам друг друга, то и дело больно ударялись спиной то о перила, то о дверной косяк. Ввалились в комнату уже почти в равной пропорции голые: где-то на ступенях осталась дубленка Леры, ее платье цвета бордо, брошенное безвольной ненужной тряпкой, одна туфля (во второй она доковыляла до самой постели) и даже чулок.       Дмитрий бесцеремонно опрокинул ее спиной на матрас, стал спешно то кусать, то целовать хаотично шею, грудь, живот, пока пальцы ловко развязывали шнуровку корсета.       Тут-то и сдалась психика, уже которую неделю пребывая в состоянии настороженного баланса. Усталость и тревога перевесили. Леру будто окатило из ведра ледяной водой. Она вдруг резко и глубоко вдохнула, как человек, только что вынырнувший из глубин реки, судорожно схватилась руками за простынь, попутно неловко отпихнув Дмитрия коленом. И тут же, с наработанной грацией наемницы, оттолкнулась от его плеча, делая кувырок, и вмиг оказалась на ногах, стоя с противоположной стороны кровати. Смотрела ошалело, тяжело дыша, а к горлу подкатил ком, не дававший вымолвить ни слова. Дмитрий растерянно улыбнулся:       — Играете со мной? — попытался обогнуть кровать, но Лера с такой же молниеносностью сменила позицию, вновь оказываясь по ту сторону. Дмитрий растерянно нахмурился, повел плечами. — Вы объяснитесь?       — Простите, Дмитрий Михайл… Дмитрий. Простите меня, — она побормотала сдавленно, едва сдерживая рваные бесслезные всхлипы. — Я не могу…       — Но вы ведь сама, — он кивнул на дверь. По лицу было понятно, что он по-прежнему не понимает. Хочет, но не улавливает.       — Я знаю. Все считают, мы не пара. А я такая дура, я до сих пор даже не понимаю, кто в действительности такая. Я запуталась, влезла не в свою шкуру, на мгновение забылась. Решила, будто мне действительно место среди вас всех, — она сдавленно прошептала это, как какую-то огромную тайну, сказанную по большому секрету. — Все пошло не по плану, когда объявились вы. Я так старалась, но… Я не знаю, кто вы, Дмитрий. Думала, мне удастся вспомнить что-то, но… — Лера уже плакала. Пыталась вытереть щеки руками, но слезы все набегали и набегали. В какой-то момент ее это совсем довело, и она раздосадовано всхлипнула и окончательно разрыдалась, оседая на пол. Она не понимала, что с ней. Страх, от которого секундно удалось сбежать, настиг троекратно, захватил целиком и полностью, поглотил голос разума. Лера боялась. Боялась ситуации, в какой оказалась, боялась, какая теперь пойдет молва о ней, когда люди узнают, что она сама заявилась в спальню к мужчине, боялась, что Дмитрий не поймет, или, что еще хуже, поймет все целиком и полностью. Но более прочего боялась себя. Того, кто назывался внутри нее ею самой. Может, она была самозванкой в собственном теле? Кто знает.       Дмитрий успел поймать ее под руку. Мягко и непреклонно убедил одними лишь движениями присесть на кровать, буквально самостоятельно поднимая обмякающее девичье тело. Сам опустился на корточки перед ней, заглянул в глаза. Лера хотела сказать что-то едкое, особо не понимая зачем. Казалось, что необходимо уколоть его сейчас, да посильнее, будто от этого щеки перестанут гореть алым, сразу в легких появится воздух.       Он повел себя совсем не так, как она ожидала. Это ведь Третьяков — сердцеед, у которого новая девица на завтрак, обед и ужин. Ему нельзя отказать, он не примет отказ. Самоуверенный, нетерпеливый. Жестокий. Он оказался совсем другим.       — Ну и работа у вас, Валерия Григорьевна, — он потянулся к ее щеке, замирая в паре сантиметров от кожи, спрашивая разрешения. Она поймала его кисть, сама приложила к пылающему румянцу. Холод его рук приятно жег. — Мне показалось, вы пришли что-то доказывать. Мне?       — Не вам, — качнула головой Лера. Постучала пальцем по виску, тут же морщась от боли. — Себе. Хотела убедить себя, что имею на это право. — На что? — Дмитрий вскинул брови.       Лера честно призналась: — На вас.       Дмитрий помедлил мгновение, затем кивнул, чуть склоняя голову. Поймал ее запястье, нежно касаясь губами выступающей косточки. Прошептал одними губами: — Вам и не следовало сомневаться. Впрочем, ведь это и не та причина, не так ли? Вы пытались доказать, что принадлежите самой себе, а не кому-то по ту далекую сторону, от кого бесконечно надеетесь убежать в мою постель. Рад быть полезен, Валерия Григорьевна, — Лере показалось, что она заблуждается. Даже подняла взгляд на Дмитрия, чтобы убедиться, что собственные уши не лгут. В чужом голосе, полном привычного веселья и хитрости, крылась обида и какая-то невысказанная боль. Глаза Дмитрия, тонущие в полумраке, отражали тоскливый отблеск.       Она прошептала, цепляясь за его ладони изо всех сил: — Мы ведь с вами оба не совсем свободны. Вы любите своего юношу, не вернувшегося с фронта. А я, на большую беду, никак не могу выбраться из плена одного человека, оставшегося на моей родине. Так бывает. Мы ничего друг другу не обещали, все еще может кончиться вот так, без лишних обид…       Дмитрий глянул на нее с неожиданной серьезностью. Она никогда не видела, чтобы он так смотрел: с обидой, но вместе с тем отчаянной решимостью, непреклонной убежденностью во взоре. Сильный, непокорный. Никому не позволит решать за себя. И безумно гордый. Гордым обстоятельства — не помеха. — Вы правы, в моем сердце есть место человеку, который мне дороже жизни. И до сих пор я никому не позволял соседства с тем, кому я сам — не соперник. Не смейте заставлять надеяться, что он не вернется. Не смейте! — Я и не думала, — Лера повела плечом. Глянула на Дмитрия со всей честностью. — Если бы я верила в Бога, то молила бы его еженочно о возвращении Юлиана. Клянусь вам, Дмитрий. — она видела, что он сомневается. Не в честности ее слов, а в том, готов ли пустить в свою жизнь. Для него это было непростым решением, он будто колебался, вручить ли ей какое-то страшнейшее оружие против себя, или сохранить позиции, остаться под маской саркастичного любовника, не позволить им обоим перейти ту грань, за которой не останется места маскам. Лера тихо сказала. — Когда он вернется, все станет иначе. — Не станет, — отрезал Дмитрий. Он еще думал, его тяжелый взгляд еще рыскал по половицам в поисках ответа. Наконец он вздохнул. — Не будет ничего иначе, потому что уже сейчас так, как есть. Вы уже заняли часть моего сердца, вычеркнуть вас хотел бы, но не могу. В том виноваты не вы, это я рожден бракованным. В моем сердце способны уместиться больше, чем один человек. — Любовь — не грех, — Лера улыбнулась болезненно, повела плечом.       Дмитрий глянул на нее с вызовом: — Не грех? Вы думаете, то, что причиняет другим боль, способно оправдать условное название «любовь»? — вопрос был не о том. Его слова были вопросом, намерена ли Лера продолжать при таком раскладе. Не будучи единственной, зная о существовании другого, заранее заявляя, что не посмеет бороться. Она размышляла. Будет ли это лучше, чем с Эриком? Там она хотя бы была одна, эти отношения всецело принадлежали лишь им самим. И что вышло? Боль, разочарование, страх. Здесь она не одна. Лера задала горький вопрос: — И кем я буду для вас? Любовницей? — она дрогнула от этого слова. Вспомнились неприлично короткая юбка, усеянная рюшами, чтобы хоть как-то скрыть дешевизну, помада гипнотического алого оттенка, размазанная по губам пальцем. Одна на всех. Грубые толчки, отдающиеся болью по телу, чьи-то сальные пальцы, сжимающие бедро до синяков. Только не вслушиваться в слова. Не принимать на свой счет, не вдумываться в то, где рыскают его руки. Сейчас это не твое тело. Не чувствуй, не думай, не говори. Пусть он заплатит. Заплатит и уйдет, а ты побредешь замерзшей вдоль улицы, отирая тыльной стороной ладони мокрые ляжки. Побредешь в сомнительное тепло, где наконец укутаешься в старое шерстяное одеяло и придвинешься поближе к тлеющему камину. Наверху нужно быть тихими, чтобы не спугнуть бедностью жиреющих богачей на первом. Здесь нет перьев и страз, нет пьянящего дурмана веселья. Тихие замерзшие женщины, уставшие после рабочего дня. Точнее ночи.       Дмитрий будто увидел своими глазами все то, что видела она. Тогда, давно, будучи совсем юной. Она показала ему. Позволила взглянуть на то, как она росла все это время. Третьяков вздрогнул и отряхнулся. Она криво усмехнулась. Поймав усмешку, он испугался собственного жеста, устремился было к ней, но осекся. Она глянула горделиво, с вызовом. — Не вздумайте меня жалеть. — Этого не будет, — глухо произнес Дмитрий. Лера даже удивилась, как быстро он согласился, но тот быстро добавил со всей серьезностью. — У нас с вами такого не будет. С вами этого больше не случится. Я не позволю.       Лера хохотнула: — Не уж то собрались спасать?       Он не ответил. Поднялся на ноги, заходил по комнате волнительно и нервно. Лера скучала. Сидела на кровати, ежась от редких мановений залетающего в окно ветра, щипающего за оголенные плечи, и думала, что желает сейчас поскорее очутиться в собственной постели, подальше от этих вынужденных объяснений в любви, страданий, метаний Дмитрия и нерешительности. Будто она толкает его на что-то. Будто ей это нужно. Ей было нужно. Был нужен он, но в этом она не признавалась даже себе. Теперь уже и не признается. Он оказался таким же, как Эрик, в точности таким же. Не хотел он с ней ничего серьезного. А она повелась. Дура. — Валерия Григорьевна, — когда оборачивалась, лицо ее было уже саркастически непроницаемым. Сейчас он бросится в извинения, в объяснения, что крайне восхищен ей, но не готов рисковать. Она все это уже слышала. Какая же отчаянная пошлость.       Но Дмитрий удивил. Улыбка Леры сползла, когда она заметила в грациозных руках, творящих невероятную музыку, кольцо. Оно поблескивало в полумраке черненым серебром, ей ухмылялся прозрачный, как слеза, темный, как глаза Дмитрия, изумруд. Лера ахнула и отпрянула от украшения, стоящего дороже всей ее жизни. Запахнулась, прикрывая оголенную в полу-развязанном корсете грудь. Захотелось одеться по всей строгости, отвесить драгоценности поклон. Лере стало неудобно за фривольный вид. Она посмотрела на Дмитрия с испугом, будто в руках у него был флакон с ядом. — Это кольцо моей матери, — произнес Дмитрий, с трудом перебарывая тревогу в голосе. Вдохнул, выдохнул, заставил себя улыбнуться. Глянул Лере прямо в глаза. Во взгляде читалась решимость, а вместе с тем вопрос. — Я хочу, чтобы вы понимали, для меня это не пустые слова. — Дмитрий Михайлович, мы с вами едва знакомы… Мы… Да я ведь… У нас ничего и не было даже! — Лера тряслась осиновым листом. Что он задумал? Задушить ее волю? Приковать к себе? А может… — Ах, так вот в чем дело! Решили играть джентльмена. Хотите посадить меня на цепь, как Алек сделал с Кристиной. Красивый атрибут для широкой публики, а в тайне будете вытирать об меня ноги и бегать к своему мальчишке! — Довольно! — голос Дмитрия наполнился раздражением. — Не смейте считать, что я делаю это из жалости или корысти. Никогда. Я уважаю вас, и делаю это исключительно с целью выразить то самое уважение. Если мой жест оскорбителен, откажите. Я понимаю, предложение весьма сомнительно. Кольцо от шута, который еще и не готов бросить любовь ради другой ее грани. Это ваш выбор, Валерия Григорьевна. Не смею склонять, — по тону было ясно: он абсолютно серьезен.       Лера хмыкнула, произнесла, что думала: — Дмитрий, вы важны мне. Я уважаю вас до крайней степени, но хочу, чтобы вы понимали: я вольна. И не готова нацепить оковы, вменить другому в руки, подписаться чьей-то. Я ничья. Но вы стали дороги мне, и я не хочу уходить. Хочу быть рядом. И сама могу предложить ровно столько же. — А большего и не требуется.       Лера повела подбородком: — Это не все. Я считаю мужчин редкостными подлецами, не стоящими ничего. Единственное, что ценю в них — это правду. Вы, кажется, честны со мной, но где-то чувствую обман. В чем он? — Вы мне скажите, Валерия.              Она вдруг поцеловала его первой. Горячо, рвано, почти грубо. Лера сама не поняла, что толкнуло ее вперед, а может быть как раз поняла, потому и захотела оттянуть момент, когда придется взглянуть ему в глаза. Хотелось грубить, хотелось всеми силами показать, что она не слабая, что владеет ситуацией. Никак не хотелось признаться, что там, глубоко внутри, под гордым возвышением грудей, под перебором ребер, в самых недрах сердца теплился страх. Первобытный, животный, сопровождающийся фразой: «Убить». Убить. Она отшатнулась в ужасе, отирая губы рукавом. Глянула на Дмитрия в рассеянном испуге. Он, действительно, все понял. Страха на лице не было, лишь вызов.       — Вы все знаете, не так ли? — собственный голос показался инородным, чужим. В нем не было того ужаса, какой должен был возникнуть. Перед ней стоял первый человек, узнавший, кто она на самом деле. Этого не знал даже Эрик. Но вопреки ожиданиям, вопреки кошмарам, преследовавшим из ночи в ночь, страшно не было. Внутри все натянулось струной, но это была решимость, смешанная с любопытством. Решимость на что? На этот вопрос не хотелось отвечать.       — Знаю, — губы тронула улыбка. В чужих глазах Лера видела лишь ровный огонь. Будто перед ним не стояло воплощение истинного чудовища. Дмитрий чуть усмехнулся, прищуривая глаз. — И вы тоже знаете. Ни к чему эти бредни про утерянную память, про внезапно объявившуюся Баженову. Вы — не она. И прекрасно знали это с первой минуты.       — Ведьмы вроде меня не в почете, — отозвалась Лера, глядя выжидающе, оценивая совершенно нового человека перед собой. Он не был шутом, каким видел его весь свет, не был блудливым плутом, смакующим сердца парней и девиц на завтрак. Мог ли он оказаться хладнокровным убийцей? Кровожадным циником, убивающим не из самозащиты, а ради наслаждения, упиваясь чужими болью и страхом? Сейчас, глядя в глаза, полнящиеся привычной решимостью, Лера могла в это поверить. Невероятно сильный, поражающе смелый. Он смотрел в глаза чудовищу и не отводил взгляда. На подобное могло быть способно только такое же чудовище. Лера сглотнула настороженно. Она совсем не знала этого человека и одновременно знала, как себя. Боялась, как себя. И знала, что они абсолютно равны. — Существа моего вида истребляются независимо от пола и возраста. Нам не просто закрыт путь в Высшие измерения, мы изгои везде. Вы знали. Знали и не сообщили полиции. — Вы, кажется, сама откуда-то оттуда, — Дмитрий усмехнулся лукаво, скрещивая руки на груди. — Вы знали и все равно предложили мне… — она вновь глянула на пальцы, сжимающие кольцо. — Это. Почему? — Лера уже знала почему. Потому что против мужа нельзя свидетельствовать. Потому что, связав их узами брака, он раз и навсегда заткнет ей рот. Он улыбнулся:       — Вы умнейшая из женщин, кого я в жизни встречал. Вы спросили, где таится обман. Что ж, отвечаю. Я собирался заполучить вас как сияющий трофей на зависть другим. Это повысило бы мой статус, заставило бы многих замолчать на мой счет. В первую очередь — голос внутри, проклинающий меня изо дня в день. — Вы говорите, что собирались, но… — Лера не понимала. Необъяснимая тревога охватила ее, сковала, не давая ухватить нить мысли. — Я собирался обмануть ту, кого сейчас с нами нет. Вы обманули ее первой. — Когда вы поняли, что я — не она? — На станции, когда вы кинулись спасать людей из огня, а не ринулись бежать, узнав достаточно. — Это моя работа, — Лера растерянно пожала плечами.       Дмитрий повел головой: — Вовсе нет. Вы не обязаны были их спасать, но спасли. В Вас есть милосердие. Великая глупость по мнению Баженовой. Она была нужна для дела, но вы… Вы нужны мне, потому что без вас я теперь не смогу.       Она отпрянула, когда он ступил ближе. Прошептала совсем сипло: — Это вы убили всех тех людей? Отвечайте!       Дмитрий осекся. Глянул на нее пусто, затравлено. Исчезла решимость из взгляда, на ее место заступила обида и страх. Губы искривились, он растерянно бросил: — Как это понимать? — Ваша невеста мне так сказала. — Бывшая невеста, — поправил Дмитрий машинально, даже не подняв взгляда. Он смотрел в пустоту с тревогой. Наконец произнес. — Я думаю, Алек убивает людей.       Лера окаменела. Уж чего она не ожидала, так это перекрестный огонь по своим. Неужели Третьяков оказался настолько жалким? Она выплюнула едкое: — Вы трус! Он прикрывал вас, а вы, чтобы спасти себя, решили подставить друга. Вы лжец, господин Третьяков! — Хватит! — Дмитрий вздрогнул. Пальцы, обхватывающие предплечья, сжались панически. Он весь задрожал и сжался. Нервно опустился на кровать. Тогда Лера позволила себе подступить чуть ближе. Сгорбленная фигура перед ней пробормотала. — Я думал об этом много недель. Может и глупо, но я знаю, как он боится отца. Тот помыкает Алеком до сих пор, даже в отношении Яна. Вся эта напускная холодность, злоба — все пустое. Владиславу на потеху. Что если… Если он приказал убить?       Лера задумалась. Звучало не так бредово, как могло показаться. И, в целом, у Алека не было алиби ни на одно из убийств, черт, да она банально не проверяла его. Ведь Эрик сказал, он свой. А кто такой вообще Эрик? Человек Владислава. Что, если все это одна большая цепь. Алек — ее коллега. Быть может его список целей был несколько шире. Лера присела рядом, нервно потирая виски. — Все это чушь какая-то! — За нами ведется охота. За всеми нами. Кто бы не убивал, это предупреждение всем нам, — Лера только теперь заметила, что Дмитрия знобит. Коснувшись тыльной стороной ладони его лба, она невольно охнула. — Да вас лихорадит, Дмитрий Михайлович, — она поднялась. Остановившись у зеркала, оправила волосы, застегнула одежду. Бросила на Дмитрия испытующий взгляд. Он за ней не следил. Так и застыв в той позе, в какой она его оставила, он медленно покачивался из стороны в сторону, бормоча под нос: — Это за наши грехи.       Лера вышла из комнаты. В коридоре, кутаясь в мундир, какой прихватила с вешалки у двери, двинулась по темноте вперед к полоске света, падающей из комнаты в конце. Сбоку была открыта еще одна дверь, за ней заметила шевеление и пламя рыжих волос, но когда обернулась, никого уже не было. Лера вздохнула. Лебедева пустит новую волну слухов. О том что Князева полуголой шастает ночью по чужому клубному дому, да еще и вышла из вон чьей спальни! Впрочем, это уже не так волновало. Дойдя до двери, Лера без стука дернула.       На завале коробок, укрытых холщовыми тряпицами, сидело несколько парней и девушек, освещаемых лишь блеклыми отблесками масляной лампы. На тумбе посередине были разбросаны засаленные карты. Слуги играли. Лера бросила коротко и хрипло: — В покои Дмитрия Михайловича принеси таз с холодной водой, тряпку какую-нибудь. И чай завари какой-нибудь, чтобы напряжение снять. Это уж вы лучше меня знаете. И поскорее. Графу нездоровится.       С этим она вернулась в спальню. Заслышав скрип двери, Дмитрий вздрогнул, поднял на нее наконец взгляд. Лера неторопливо сняла мундир, аккуратно повесив его на крючок. Прошла к зеркалу. Заправив за уши волосы, поочередно вытащила обе серьги, сложив на деревянную поверхность столика. Осторожно принялась распутывать корсет, какой успела кое-как затянуть, прежде, чем выйти. Спустя пол минуты к собственным пальцам добавились чужие. Над ухом бархатистый голос спросил осторожно: — Вы позволите?       Лера позволила. Сняв корсет, она осталась в одной полупрозрачной ночной рубашке, обтекающей шелком ее нескладную фигуру: слишком округлую в ногах и бедрах, с мягким рельефом живота, гордо вздернутой пухлой грудью, но крепко сбитыми руками, плечами и икрами. Она была на грани того и другого. Еще не ушла излишняя худоба, преследовавшая ее всю жизнь, еще на казенных харчах не исчезло выступающее решето ребер, навсегда осталась не выросшая до приличных размеров грудь. И все же Лера стала более обтекаемой в Дармунде. Силуэт ей теперь нравился. Она в коем-то веке не стыдилась выступающих костей, а гордо рассматривала женственные формы. Не она одна рассматривала.       Он дотронулся до ее рук, нежно провел выше по плечу, очерчивая линию мышц, скользнул к ключице. Она наблюдала за его руками, блуждающими по телу, в отражение, наблюдала, как в ее собственных глазах разгорается огонь, как они темнеют, как пляшет азарт. Она развернулась рывком, глянула на Дмитрия в упор: — За какие грехи можно наказывать столькими смертями?       Он замер, не решаясь что-то произнести. Наконец протянул: — Почему вы остались? — Потому что, если вы мне соврали, я не стану дожидаться виселицы. Я вскрою вам горло собственными руками, как сделал это тот, из-за кого я здесь. Но, если все сказанное — правда, я не готова уйти сейчас, — она вновь поцеловала его, теперь с трепетной нежностью, чувствуя, как от ее искры разгорается чужой огонь. Чужой, но близкий. Шепча ему в самые губы, она произнесла. — Пообещайте, что не станете хранить от меня тайн. Пообещайте, Дмитрий! — Обещаю, — он притянул ее к себе с силой, заставляя сдавленно выдохнуть. Она и забыла, насколько он силен. Не дожидаясь, она потащила его к кровати, опрокидывая лопатками на матрас. Он глянул, завороженно улыбаясь. Хищный азарт разлился по телу, когда она оседлала чужие бедра. Зашептала в ухо: — Вас все еще лихорадит. Может, хотите остановиться?       Дмитрий взвыл, сжимая ее: — Не смейте! Не томите, Валерия Григорь… — он задохнулся в стоне, когда ее пальцы заскользили под тканью штанов. — Вы в самом деле чудовище. Настоящая ведьма!       Она расхохоталась. Смех прокатился гулко, отразился от стен. От эха побежали мурашки по коже: собственной и чужой. Теперь она ощущалась, как общая. Касание к чужому торсу, перебежка ловких пальцев по чувствительным точкам. Казалось, под ее касаниями чувствительным стало всё. Она чувствовала это теми же касаниями чужих длинных пальцев, привыкших действовать точно и точечно. Они учились разному, но выходило в равной степени талантливо. Она задыхалась его дыханием, целовала, кусала, и все сливалось в одно бесконечное чувство страсти и нестерпимо пронзительного облегчения, будто его руки сейчас безжалостно кромсали оковы, оглаживали синяки на затекших запястьях, гнали по венам кровь. Заставляли чувствовать всё и ничего одновременно.       Когда с губ сорвался не первый, но отчетливо страстный стон, Лера уже забылась. Она позабыла про постное выражение лица Эрика, про три жгучих слова, оставивших на сердце клеймо, она позабыла о холодных телах, лежащих на металлическом столе, о глазах Амалии и ее странных суждениях. Не существовало ничего кроме них двоих. Дмитрий откликался в унисон, за ее движениями следовали его, они настолько слились воедино, что не разобрать было, где чья часть. Все это было до одури верно: иступленная нега желания, достигшая почти-что пика, согретое до температуры ее тела серебро на безымянном пальце, его руки, сжимающие бедра так, будто созданы были только для этого одного, затуманенные любовью глаза, отражающие ее собственный взгляд.       — Настоящая ведьма, подумать только, — прошептал Дмитрий, когда они оба лежали на спине совершенно голые, сцепившись руками, и смотрели в потолок, смутно ощущая приятное тепло усталости, разлившееся по телу. — Настоящая и моя.       Она не стала возражать. Сейчас она действительно была его, но это не тяготило, а напротив, ощущалось так, будто никогда иначе и не было. Лера вскинула руку, разглядывая изумруд кольца. Рывком села, глянув на Дмитрия косо, сползла с кровати. Он дернулся было за ней, но она остановила одним лишь взглядом. Прошлепала босыми ногами до кресла, на которое сбросили одеяло, принесла его на кровать, так же бесцеремонно заваливаясь голым телом на Дмитрия. Он засмеялся, поймал ее талию, следом губами губы. Потянул краешек ткани, укрывая их вдвоем. Лера опустила щеку ему на грудь, все еще слишком горячую, для нормального состояния. Это позже. Уже краем сознания решила, что все равно проснется к рассвету, а там уже оботрет его спящего прохладной водой, если не станет лучше. Но куда уж лучше? Лучше, чем сейчас, ей не было никогда.