Самозванцы

      Конюшня залита полуденными лучами, падающими аккурат в застекленную крышу второго света, флигелем возвышающегося над общим прямоугольником помещения. После морозной улицы здесь душно. В нагретом воздухе стоит плотный, почти осязаемый запах сена, навоза и смолы, подплавленной в гладких досках загонов. Кони фырчат в стойлах, ворошат копытом настил, хлебают шумно воду из поилок, норовят высунуть голову, чтобы глянуть на людей.       Первый этаж обычно наполнен едва ли не до отказа: кто-то затягивает ремни амуниции, отдавая указания слугам, готовящим лошадей, чуть поодаль крутятся присланные для уборки ученики. Неделю дежурят мои Травники, им на смену приходит отряд Обороны. Так повелось со времён, когда Алек стал главой Клана.       Эту неделю дежурит отряд Исаева. Они говорят, перекидываются сальными шутками, волнуют коней. Те кружат, фырчат активнее, рвутся на свободу. Знают, что скоро парни выпустят их, отправятся в скач по лесу. Сегодня хлев пуст. Непривычно. — Здравствуй, Янчик, — доносится сверху. По периметру стены на уровне второго этажа тянется широкий балкон. Алек глядит с него, мягко усмехаясь. — И вам не хворать, господин Исаев, — возвращаю ему улыбку, стараясь не подать вида, что слегка растерян. И надеюсь, что с такого расстояния ему не видно моего лица или хотя бы его подробностей. — Поднимитесь? — смеётся он.       Однажды я прикажу построить на второй этаж лестницу. Монументальную, крепкую, с внушительными перилами. Пока же туда можно взобраться лишь по верёвочной, от которой всякий раз у меня перехватывает дыхание. И каждый раз Исаев назначает встречу здесь, наслаждаясь двумя минутами моего позора, пока я барахтаясь и путаясь в вязях, чертыхаясь, посыпая отборной бранью все вокруг, карабкаюсь выше. Уже наверху предо мной возникает крепкая ладонь и, ухватив за локоть, помогает взобраться на твердую поверхность. Невольно врезаюсь плечом в грудь Алека. Нехотя отстраняюсь, чувствуя, как его пальцы задерживаются на моей руке дольше положенного. — Как вы, Ян? — он оставляет веселость для публики, глядит напряжённо. Чтобы научиться понимать его короткие, подчас не значащие ничего фразы, у меня ушло изрядное количество времени. Я знаю, о чем он спрашивает. О том, что задело нас обоих, но его — больше. — Пустое, — веду плечом, в тайне коря себя за то, что это так. За то, что в мыслях лишь страх и безбожное пустое ликование. Кровожадность. Я рад бы был не выставлять это напоказ, тем более перед ним. Алеку не все равно. Для него это много. До сих пор много. Слишком. Часто мне кажется, что с ним я становлюсь таким, каким нужно. Если бы не Алек, я ни за что не полюбил бы это место — слишком много света, падающего прямо на лицо, бликами танцующего в слезящихся глазах. Слишком много честного здесь вскрывается. Все это — слишком. — Этот вопрос мне стоило задать вам. — Он ваш брат, — Алек передергивается всем телом, будто силясь сбросить мои слова с кожи, как мелких жуков. Давит на слово «ваш», стараясь убрать с себя фокус. Ему сложно. Сложно признаться даже себе, чем все это было, не то, что сознаться перед кем-то сторонним. Он глядит на меня осторожно, по-звериному затравленно. И вдруг уголок рта чуть вздрагивает, выдавая улыбку. — Это пудра?       Я отшатываюсь, как от выплеснутой воды в лицо, пячусь назад, машинально поправляя прядь волос справа. Так ладонь загораживает лоб и часть щеки. И я все отступаю, пока Алек не хватает за руку, заставляя остановиться. Оборачиваюсь и вижу позади лишь пустоту с болтающийся внизу верёвочной лестницей. Меня отделяет всего шаг. Страшно. — Осторожнее, — произносит Алек тихо, но я чувствую строгость в голосе. Поджимает губы, резковато тянет меня к себе. Едва выставляю ладони, чтобы не врезаться в грудь, как он тут же отводит меня вбок, заставляя опереться спиной о перила. Пальцы осторожно касаются щеки, легким движением отгоняя мою руку. А у меня каменеют мышцы в скулах, я закусываю щеку изнутри, пялясь куда-то вбок, пытаясь унять захлестнувшую панику. — Больно? — он не спрашивает, как это выглядит. Спрашивает, как чувствуется. Я давлю жалкий всхлип, краснею, неловко вздрагиваю плечами в неопределенности. Кожа больше не болит, но то, что под ней, ощущается открытой раной в груди, заставляет рыдать ночами до икоты, прикрывая левый глаз и все надеясь, надеясь, что увидишь что-то правым. И сталкиваясь с непреклонной, безжалостной темнотой. — Ты поговорить пришел или лицо мое трогать? — почти рычу сквозь зубы, но выходит сипло и жалко. — Остынь, — фыркает Алек, отстраняясь. — Тебя увидеть хотел.       Гляжу зло, с вызовом. Бросаю мрачно: — Трахаться, значит? Тогда раздевайся. Исаев, у нас вроде бы условия, которые обоих устроили, разве не так? Мы не друзья, просто спим вместе, а в обмен на это я позволяю вам играть глупую вражду на публике для папаши. Вы поддерживаете незабвенную репутацию, я получаю то, что хочу. — Хотите меня? — он усмехается как-то потерянно.       Рычу раздражённо: — Я уйду, если вы не бросите это. Только секс, Исаев. Я мог бы выбрать кого угодно, кроме вас.       Алек подступает ближе, заставляет перегнуться спиной через край перил. Он не останавливается, когда нас разделяют считанные сантиметры, вжимается в мои бедра. Плотно. Слишком. Достаточно, чтобы заметить мое небезразличие, чтобы обозначить свое. В нем просыпается лукавство. Он наклоняется к уху, бросает: — А тот поцелуй?       Я отворачиваюсь в сторону, шепчу сквозь зубы ругательства, ощущая пылающие щеки. Алек отступает, хохочет негромко: — Сквернослов, — он оставляет эти игры, вновь возвращает серьезность. — Что Эвис предложил? Союз? — Правду. О моей матери. Вам что-то известно, не так ли? — я выжидаю, всматриваясь в лицо Алека, наблюдаю, как меняется выражение лица, как трескается напускное безразличие. Наконец он выдает честно, что думает: — Не стоит этого делать. Вам нечего искать в том прошлом, только бед наживете. — Так вы знаете! — я хмурюсь, стараясь подавить внутри нарастающее раздражение, граничащее со злобой. Прекрасно! Я снова в роли идиота, когда всем известно то, что неизвестно мне. Чудно! Собрался ли Алек помыкать мной с помощью этой информации? Кто еще знает? — Эвис вам рассказал? Вы знакомы?       Алек ведет уклончиво плечом. — Знакомы, — медля пару мгновений, он вздыхает. — Я и без него знал. Графиня Третьякова постаралась.       Вот как. Она делится информацией о моей семье со сторонними людьми, с конкурентами. Вручает оружие и указывает, куда навести прицел. — Что ей нужно? — Она хочет помочь, Ян, — Алек глядит долго и укоризненно. Добавляет тихо. — Я хочу помочь. — Мне не нужна чертова помощь! — вскипаю, невольно переходя на крик. Рычу ему в лицо, — Все вы, блять, хотите помочь. А кончается всегда одинаково.       Опускаюсь на пол, упираясь спиной в перекладины ограждения, прячу лицо в сгибе рук, стараясь утихомирить дыхание. Только не новый приступ паники, только не снова! За этими всплесками гнева, появившимися неизвестно отчего, неизменно следуют бессонные ночи, доверху наполненные кошмарными видениями на грани сна и реальности. Когда кажется, что рассвет уже не наступит. Что на этот раз он не спасет от видений, что они, почувствовав власть, позволят себе остаться на день. Тогда все пропало.       Алек присаживается передо мной, зеркально отражая позу. Это и то, как он неловко пинает мой ботинок своим — хрупкие знаки внимания, от которых обычно становится лишь дурнее. Лежишь среди ночи и думаешь, значит ли это хоть что-то, или этот грубиян всего-то выдает привычные ему действия. Сам черт не разберет Алека Исаева. Но со мной он нежнее, чем со своими дружками из отряда. На меня он не смотрит с раздраженной грубостью, как порой бывает, когда Третьяков переигрывает. Со мной он другой. И эта разница каждый раз разрывает на части. — Это нормально, Ян. Ну, что ты не скорбишь. После такого… Черт, да я бы… — Алек бормочет под нос, добывая слова будто бы откуда-то из глубины, каждое из них подвергает секундному раздраженному сомнению. Слово «убить» так и не срывается с его уст ни через минуту, ни через две, а кожу все равно обсыпает мурашками, будто он прокричал. В растерянности я не знаю, как, поборов удивление, выразить ему признание за эти слова. Именно от Алека нужнее всего их услышать. И все же это выглядит одолжением. Снова распирает раздражением и злобой.       Моргаю, и вот я уже в том самом дне, какой предпочел бы не вспоминать. Спина и плечи ноют после бесконечной поездки на поезде, в этом томлении ощущается первая свобода. Думается, такой она будет всегда. Это вызывает восторг. После заточения в четырех стенах собственных покоев, где единственное, что вызывает хоть какую-то эмоцию, кроме щемящей тоски, это крохотный сад, в который ведет застекленная дверь. Сад и книжные шкафы. Книги я знал лучше людей, растения — лучше книг. Но в один день отец заявил, что я еду в академию. Туда, откуда единственный мой компаньон, самый верный на свете друг приносил весточки, кружащие голову, истории, от которых захватывало дух, а Анна лишь сухо подтверждала короткими кивками их реальность.       Мне едва стукнуло пятнадцать в тот год, и гормоны смешались с пьянящим ощущением счастья. Казалось, за пределами замка отцу меня не достать. Казалось, что, с чем большим количеством людей заговоришь, тем реальнее станет окружающая меня сказка. А главное, я наконец-то буду на пол шажка ближе к тому, на кого ровнялся все годы, кто был эталоном смелости и жизненной силы. И я торопился, не замечая за плечами свиту приставленных слуг. Их глаз было в десятки раз меньше, чем следящих за мной в замке. Они были лишь якорем реальности, который еще не мог удержать на месте, а лишь волочился следом, отчаянно буксируя всплесками: «Юный господин, вам следует направиться в покои». Ну уж к черту! Я приехал не в покоях сидеть. Я приехал к нему. Доказать, что я такой, как он. Или однажды стану таким.       Но стоит ступить на широкий порог главного здания, стоит распахнуть тяжелые двери и протиснуться внутрь, отделавшись от слуг смутным приказом ожидать снаружи, как шумная пестрящая толпа, какой прежде не было до меня дела, смутно затихает. На коже проступает отчаянно знакомое ощущение десятков взглядом. Я столь привык, что даже не тревожусь этому. В голове лишь стремление поскорее отыскать Ноэля. Мне отчего-то кажется, что в здешних местах он будет еще красивее, чем дома. Здесь, где свобода полнит каждую клеточку тела. — Это и есть брат Первомаева? — доносится откуда-то сбоку полушепотом, а я готов закричать от восторга. Они знаю, что я брат Ноэля, он говорил обо мне! Они меня знают! Голос добавляет с тревогой и почти-что с отвращением. — Мелковат, да и хворный какой-то. Ему сколько, десять? — Новый претендент на престол, выходит? — ухмыляется собеседник. — Напишу отцу, ему это понравится.       Отвращение становится раздражением: — Вздор! Слышал, Михеев уже отдал приказ его убрать. Прилюдно. Мальчишке конец, — легкое пожимание плечами, абсолютная безразличность и уверенность в собственной правоте. — Видать боится твой Михеев! Ха! Неужто сам собрался его убирать? — голос хохочет, впрочем как будто исключительно из желания поддеть собеседника. И ему удается: — А тебе все смешно! Иди, перед Михеевым посмейся, поглядим, где завтра будешь, — чуть смягчившись, прибавляет хмуро. — Этому мальцу, Исаеву, приказ отдал. Никак не решится, можно ли тому доверять, вот и проверяет, — и вдруг переходит на волнительный отрывистый шепот. — Гляди, гляди, вон он! Сейчас и посмотрим, чего оба стоят.       Не успеваю разобраться в сути разговора, не успеваю возразить, что никакой я не наследник, просто ищу брата, как на моем пути возникает компания парней изрядно выше и крепче меня, и все они как один облачены в пестрые мундиры. Простецкие, а вместе с тем какие-то недобрые, грозящие лица, взывают и без того к той тревоге, какую привычно вызывает вид мундира во мне. Я пячусь, на что парни гогочут. Тогда смутная тревога перерастает в мгновенно вспыхнувший всполох страха, окатывающий с головы до ног, отзывающийся слезами в глазах. Сознание твердит: «Беги! Немедленно беги к Ноэлю, он защитит! Непременно защитит!»       Но в порыве страха, когда просыпается резкая способность к моментальному анализу, я натыкаюсь на одно из лиц, и замираю, не успев предпринять попытку к бегству. Сознание замыкает, когда я понимаю, что вижу знакомое лицо. Но чье? Юношеские чуть припухлые черты, которые явно вскоре оформятся в грубое, но, при должной удаче, завораживающе красивое лицо, не навевает мне ассоциацию с одним из тех вздорных слуг, каких я успел разогнать не меньше сотни, с каждым разом придумывая все более филигранную причину. Кто он? Знакомое лицо — не то, что доводилось видеть часто. В моем кругу, строго ограниченном семьей и прислугой, такого не случалось почти никогда, только, если удавалось увидеть в окно прогуливающихся по аллее гостей, что было редкостью само по себе. Тогда кто же это? Голубые глаза бегали по мне взглядом столь напуганным, что казалось, мы с ним в равных условиях. Но на нем был мундир, и стоял он по другую сторону. И, как бы ни хотелось заметить сходство его поджатых вишневых губ с моими собственными, никак не удавалось. Все портила засохшая в уголке корочка крови. У меня тоже бывало подобное. Если я смел перечить охраннику или отказывался есть остывший до состояния мутной жижи суп.       Напуганного сутулого мальчишку продвинули вперед чередой ободрительных выкриков и дружеских хлопков по плечу, от каждого из которых, казалось он проседал все сильнее, и сильнее крючился. Вдруг на его плечо легла чья-то покровительственная, грациозная рука, жест которой я узнал. Тогда я, наконец, увидел Ноэля. И первое, что понял — Дармунд был ему совсем не к лицу. Ноэль был все тем же, но каким-то другим. Улыбка из пленительно-честной, стала натянутой. Неприкрыто холодной. Ореховые глаза взирали безразлично-насмешливо, но все выражение в общем излучало поддельную, совершенно ненастоящую доброжелательность. Мундир лишь добавлял отстраненности. Но я был слишком восхищен тогда фигурой брата, слишком напуган прочими, чтобы понять, что это конец. — Ноэль, — в наивном порыве я дернулся к нему и замер лишь тогда, когда он обернулся со снисходительным интересом. Он смотрел так же, как отец, когда меня утаскивали стражники. Безучастно. Я весь похолодел. — Эй, Первомаев, так это и есть ваш братец? — парней вокруг отстранил низкорослый, но плотно сбитый парень, хлопнув по плечу Ноэля так, как голубоглазого юношу хлопали остальные. Иерархия была ясна. В первый миг я оскорбился: как он смеет прикасаться к моему персональному божеству так фривольно?! Во всех его чертах сквозила наглость, он не был похож на нашу породу. Вообще не был схож с дворянином. Грубое круглое лицо с будто выпиленными чертами, маленькие глазки, засевшие глубоко и взирающие с неприкрытой угрозой. Вся его кожа была покрыта мелкими рубцами шрамов. Он напомнил дворового кота, приходящего раз в пару дней с прогулок с полностью разодранной мордой, клочкастой шерстью и злющими мутно-серыми глазами. Короткая стрижка господина в мундире усугубляла сходство. Что я запомнил особенно ярко, так это руки: грязные, с короткими, толстыми, но жилистыми пальцами, и короткими ногтями на них. Но что отличало их особо явно, так это незаживающие окровавленные костяшки, сквозь которые виднелись участки кости.       Голубоглазый мальчик, взирая на эту омерзительную руку на плече Ноэля, передернулся и скривил губы. Я улыбнулся ему: — Я Ян Первомаев, — он, столкнувшись со мной взглядом, весь побелел и отвел глаза, затравленно проверяя, не заметил ли кто.       И кто-то заметил. — Что-то смешное увидел? Что лыбу давишь? — голос парня звучал рычаще и зычно. Как-то во дворец вломился бедняк. Он был, как и этот юноша, плотно сложен, но беден и уродлив. Он кричал что-то отцу, не взирая на прием, который застиг в самом разгаре, ни капли не стыдясь собственной бедности на фоне роскоши гостей. И кричал он тогда так же: обвинительно, с надрывом в голосе, будто отец уничтожил его жизнь. Но без тени жалости к себе. Вся жалость стала злобой. Так говорил и юноша, оборачиваясь, выискивая направление моего взгляда. И, наткнувшись на Алека, вдруг расплылся в улыбке. — Алек, а ну поприветствуйте новенького!       Лицо Алека мгновенно отразило спектр эмоций от отвращения до испуга. И наконец, сменилось покорностью. Он несмело ступил навстречу, явно жутко смущаясь того, что я не бегу прочь. А я пробовал на языке новое имя: Алек. И старался припомнить, где же видел его. И уже почти ухватил воспоминание за хвост, но руки юноши раньше ухватили меня за шкирку и поволокли куда-то. Он оказался крепче, чем казалось по виду. Солдаты заулюлюкали, проследовали за нами к дверям закрытой туалетной комнаты в конце коридора. А я все старался обернуться и поймать глаза Ноэля. Все надеялся получить объяснения, хоть какой-то внятный ответ. — О чем задумался, Ян? — Алек вновь осторожно пихает меня. В проявлении чувств он совершенно беззащитен, и это пленяет. Его растерянность, легкие попытки выйти на контакт, дающиеся таким трудом, но дающиеся. Он старается. Это пленяет. — Вспомнил кое-что. Кое-что из нашего прошлого, — отзываюсь, и едва заметив, как на лице Алека проступает тревога, вперемешку с давно затупившейся болью, спешу исправиться, понимая, что звучало это как обвинение. — О вечерах у Третьякова. Помнишь? — Конечно, помню, — замечаю, как его голубые глаза темнеют, сливаясь с полумраком конюшни, становятся полночно-синими. Я вспоминаю его тогда и отмечаю, пропуская нежную улыбку, что удача оказалась на стороне Алека. Он вырос красивым, ничуть не похожим на Михеева даже в моменты, когда строит из себя серьезность. Он серьезен, да. Но не зол. И не жесток.       Я наклоняюсь вперед. Нас разделяют лишь поджатые под себя ноги. Мягко отвожу его колено в сторону, придвигаясь еще ближе. Так близко, что сбивается дыхание, и слышу, как Алек бормочет в шею: — Издеваешься? — Так ты не хочешь меня? — я не гляжу, понимая, что не выдержу взгляда, сдамся первым. Мне стоит еще поучиться у Третьякова блефу, чтобы тот не рассыпался каждый раз перед Исаевым. И еще потому, что в сердце щемит обидой и болью, которые не унять, сколько бы ни прошло времени. Он давно мертв, но его грациозный силуэт продолжает стоять между нами, загадочно улыбаясь одними лишь орехово-карими глазами, говорящими, что все пылкие ночи, все поцелуи, драки, искусанные до крови чужие губы — все это ложь. Одна большая ложь. Он никогда не любил меня. Зато любил того, кто был так похож. До кого мне не дотянуться. — Ох, милый, — хрипит Алек, притягивая меня к себе, сжимая пальцы на бедрах, на спине, прижимаясь всем телом так, будто рассчитывает не отпускать никогда. — Хочу, так хочу! — «Милый».? — сдавленно усмехаюсь сквозь стон, чувствуя, как слово прилетает новым ударом в солнечное сплетение. И теряюсь на грани ощущений, когда большие пальцы ведут по животу вниз, а Алек обхватывает меня ладонями сбоку, практически смыкая пальцы на животе. — Да-да, прости, — смеется Алек, закусывая кожу на плече. — «Оставь эти нежности своей невесте». Я помню. — Что? — растерянно оборачиваюсь, сталкиваясь с непониманием в хрустальных глазах. И мы оба замираем, глядя глаза в глаза, понимая, что прозвучало только что. Я силюсь, и все никак не могу вдохнуть. — Н-невеста?       Алек поджимает губы, мелко качает головой, будто не веря, что сам это произнес. Со вздохом произносит, стараясь вложить в тон побольше извинений: — Ян, мы ведь оба знали, что рано или поздно… Отец настоял на помолвке. Это формальность, ты знаешь. Между нами ничего нет уже много лет. Я обещал ей… — Лебедева — твоя невеста… — произношу, не веря собственным словам. И уже не могу сдержать дрожь в губах, по-детски вырвавшегося. — Алек, как же так? — «Алек»? — я никогда не называл его по имени. Знал, что, произнеся, выдам слишком многое. Не будет этой отстраненности, не будет никакого уговора. Буду влюбленный я, выдавший себя с потрохами, и растерянный Алек. Должно быть, он попытается как-то мягко объяснить, что мы не пара. Мне хочется в это верить, хотя удар в нос был бы, пожалуй, куда менее болезненным. Но теперь уже все. Я выдал себя тогда, когда пути назад нет, а впереди лишь его счастливая жизнь образцового семьянина с женщиной, которая публично вытерла об него ноги, но проигралась. Алек глядит ошарашенно, с запоздалым стыдом и сочувствием. От этого так тошно. Тянет неуверенно. — Ян, ты… Правда?       Я готов завыть. Неужели все эти годы было неясно? Неужели я до такой степени хорошо отыгрывал роль любовника? Подумать только! — Совет да любовь, — произношу тихим, совсем не своим голосом. — Передай Лебедевой: я рад, что она наконец нашла глупца, готового взять на содержание шлюху! — Прекрати, Ян, — тянет Алек раздраженно, но не зло, скорее устало. — Ты знаешь, в какой она ситуации. — В той же, что и ты, — шиплю, видя, как напрягается его лицо. Он никогда не признается. Не признается даже себе, что любил его до дрожи, так, как бывает только раз в жизни. — Давай поговорим. Пожалуйста. — Ни за что! — оборачиваюсь на него с праведным ужасом, будто вижу этого человека впервые. Знал ли я тебя когда-то, Алек? — У вас, господин Исаев, уже есть невеста, есть любовница, есть даже давно умершая любовь. Хватит, пожалуй, с вас! Я в гареме участвовать не собираюсь, — спешно поправляю стянутую частично одежду, а Алек все так и сидит на месте застывший, парализованный. И все наблюдает за мной. Действительно, ведь останавливают тех, кого любят. А любовников никогда не ловят за руки и не признаются запоздало в любви. И невест ради любовников не бросают. — Ну что ж, прощайте господин, Исаев, — наконец оборачиваюсь к нему, непреклонно заглядывая в глаза. Он лишь молча отводит взгляд, а скулы его, кажется, напрягаются до предела. — Если вам не трудно, извольте не попадаться мне больше на глаза. Если я вообще хоть что-то значил… — Ты неправ, Ян, — произносит он, а я уже не могу разобрать, относится это к концу фразы или ко всему в общем. Да мне и не надо. Теперь уже наплевать. Уже удаляясь по первому этажу, ловлю далекое. — Дурак ты, Ян. И я. Полнейший дурак…       Так, заходя в конюшню со смутным чувством долгожданной встречи, выхожу я совершенно чужим человеком. Выхожу, и вижу, как сейчас, ту обшарпанную туалетную комнату, некогда явно весьма богато отделанную: на полу лежит великолепная мраморная плитка, чуть сколотая по краям, позолоченные краники на раковинах давно проржавели, а одна из фарфоровых чаш и вовсе превратилась в груду белесой пыли.       Чужие руки толкают на пол. Больно прокатываюсь плечом по плитке, разрывая рукав рубашки, но успеваю заметить, как при толчке пальцы едва заметно удерживали меня, смягчая падение. Силюсь подняться, но тут же чувствую на спине чью-то подошву. Чужие, уже не голубоглазого мальчика, а другие, более чуткие, но притом и более сильные пальцы тянут меня за волосы назад, заставляя со сдавленным хрипом прогнуть спину. — Что происходит? Я сын короля! — выдавливаю сипло, прежде чем к горлу приставляют что-то острое, и я замираю, боясь вдохнуть. Внутри бьется чувство несправедливости. И может быть обиднее оттого, что в Дармунде я этого не ждал. Наивно убеждал себя, что все будет по иному. С чего бы вдруг? — Что ты там бормочешь? — окликает грубиян, неспешно подходя ближе. — Отвечай, чего, как воды в рот набрал?! А то глотку тебе вскроем! — Что вам нужно? — скулю сквозь зубы, мелко подрагивая. И понимаю всю беспомощность положения, отчего на глаза наворачиваются слезы. Сейчас я бы никогда не позволил такой слабости, но тогда, оказавшись вне дома, я впервые столкнулся с несправедливостью другой формы. Дома били за непослушание, и я всегда знал, что нужно сделать, чтобы это прекратить. Здесь же захватил страх, и я в отчаянном порыве позвал единственного, кого хотя бы знал. — Ноэль… — Ха, видать соскучился по старшему братишке, — господин в мундире оглядывается вбок, и я замечаю знакомый лакированный ботинок с выточенным на бляшке фамильным гербом Первомаевых — мышами, окружившими корону. «Король заботится о каждой мыши, » — наверное, как-то так должно это звучать. Ботинок постукивает по полу в раздраженном нетерпении. Лишь когда к нему обращаются, Ноэль прекращает и вальяжно ступает ближе. — Господин Михеев, может… — мямлит голос позади, принадлежащей мальчику по имени Алек. Ноэль оглядывается на него, приподнимая бровь, и тот затихает. А грубиян кидает небрежно: — Закройте рот, Исаев. Взрослые разговаривают. — Хочешь знать, почему так, а, Янчик? — произносит тем временем Ноэль, присаживаясь на корточки передо мной. Оглядывает с холодным презрением, тая где-то в глубине гнев. Солдаты хохочут этому домашнему обращению. Это слово будет преследовать еще долго. Ноэль склоняет голову. — Думал, можно заявиться сюда и потребовать права на престол? Думал, я приму тебя с распростертыми объятиями, позволю нарушить наши планы? — в преданном, благоговейном взгляде, брошенном на Михеева, сквозит что-то стыдное и неестественное. Он вновь выплескивает на меня ледяной взгляд. Замечает коротко. — Ну уж нет. Добро пожаловать в Дармунд, братишка!       Последнее, что я помню с того дня — его подошва в паре миллиметров от моего лица. А дальше лишь темнота.       В раздумьях я дохожу, наконец, до собственного дома и, с силой врезавшись плечом в дверь, едва не падаю в прихожую, опрокидывая вешалку с одеждой на входе. Из зала недоуменно выглядывает Жан и тут же испуганно подбегает ко мне, наперегонки поднимая и вешалку, и меня. — Ваше Высочество, что с вами? Ваше Высочество! — он тихим шепотом пытается внушить что-то, отчаянно указывает глазами на зал, но мне сейчас настолько безразлично, что я едва ли собираюсь его слушать.       Лишь произношу: — Исаев, — и снова оседаю на пол, планируя проваляться там пару часов, глядя в пустой потолок. — Ваше Высочество, поднимайтесь, у вас гости! — Жан, если я сейчас войду в комнату, а там будет он, я не знаю, что я с тобой сделаю. Но я придумаю, — обещаю честно, поднимаясь обратно на ноги. И слышу из комнаты разливистый, звучный голос: — Если детские страдания закончились, может, соизволишь поздороваться?       И я мгновенно забываю обо всем: об Исаеве, о Ноэле, о загадочном Эвисе. И влетаю в комнату, застывая в дверях с глупой улыбкой. Чувствую, как готов снова разрыдаться. От ликования. — Мальчик, — тянет она, не поднимаясь из кресла, лишь закидывает ногу на ногу и выпускает из губ изящную струйку дыма, щелкнув ногтем по тонкой курительной трубке. Черты ее лица всегда окутаны этим дымом: и горбатый длинный нос, вкупе с точеными бровями придающий ей строгости, и овальные, чуть вытянутые глаза глубокого махалитового оттенка, и совершенно острая линия подбородка, спорящая с припухлостью щек. Морщинки, залегшие в уголках глаз и носогубной складке, кажутся эксцентричным атрибутом, а не признаком возраста. Сколько ей лет? Более двух сотен, никак не меньше. Темные кудри, уложенные в по-старомодному низкую прическу, обрамляют прямоугольник лица. Она все так же бесподобна, сногсшибательно красива: идеально очерченный силуэт, исполненный грации в каждом жесте, на пышной груди, скрытой под тонкой вуалью блузы, лежит массивное золотое колье, усыпанное аметистами. Она ухмыляется едко. — Не знай я, что ты гей, мальчик, оскорбилась бы наглости так пристально разглядывать мою грудь. Впрочем, сочту за комплимент. — Графиня Третьякова, — я опираюсь рукой о дверной косяк и отвешиваю поклон, все ещё не веря своему счастью. — Ян Первомаев, наследник Камалии. Станем и дальше обмениваться статусами или ты наконец зайдешь, и мы поговорим по-взрослому? — она мягко улыбается, чуть хмуря брови в привычной манере.       Я спешно киваю: — Прости, Аманда.       И только теперь обращаю внимание на ее спутников. И мгновенно зажимаю рот рукой, густо краснея. Вновь склоняюсь, едва ли не сложившись пополам. Графиня смеется: — Нет, ну он так и продолжает! Мальчик, заклинило тебя там что ли? Проходи!       Да, она приглашает меня в мою собственную гостиную, а я лишь соглашаюсь, переступая порог, но робко держусь у стены, не решаясь сесть на диван рядом с Марвиной и Михаилом Третьяковым, выжидающе-приветливо разглядывающими меня.       В присутствии Аманды волноваться трудно. Моя Аманда… Наше знакомство произошло при странных обстоятельствах. Благодарить следует Дмитрия. Он был первым, кто в Дармунде подал руку помощи. Будучи в то время шутом, вхожим едва ли не в каждый клуб, он подобрал меня легко и играючи. Никто не воспринял всерьез. А мне хватило этого короткого лета, когда он внезапно предложил поехать с ним в родовое поместье, укрытое отчего-то не на берегах Зыбкого океана, в одном из тех округов Камалии, где вечно солнечно, а в Нижнемирье. Впрочем, узнав Аманду чуть ближе, вопрос: «Почему так?», — исчез сам собой. Это была своенравная женщина с всего девятью пальцами на руках, с самой неоднозначной репутацией в королевстве и смутным прошлым. И Дмитрий привел в их дом, где у меня вдруг появилась новая семья: отец, мама и брат не по крови, но по духу. А дело было так.       Это случилось после окончания первого курса в Дармунде. Целого года унижений, побоев и травли. Господин Михеев, гусар и пьянчуга до мозга костей, и его приближенные накануне разъехались по домам, избив меня напоследок. Выбили зуб, сломали два ребра, лицо было почти не узнать. Ноэль уехал рано утром, заявив, что не желает видеть меня минимум сутки. И что-то неизвестное повлекло меня в единственный дом, с которым хоть что-то связывало.       Уже тогда я знал точно: это мой дом. И я не вторгаюсь, а просто… Просто иду домой. Крадусь на цыпочках через тёмный холл. Из двери в гостиную сочится теплый свет, доносятся приглушенные голоса. Я думал, уже никого нет, но, пожалуй, это не должно стать помехой. Им там хорошо. Они вместе болтают, могут поделиться чем угодно. Они семья. Я им чужой. Всем чужой.       Пересекаю комнату и уже собираюсь рвануть наверх, как слышу оттуда мягкие шаги, неспешно приближающиеся. Черт, идет сюда! Не успеваю подумать, прежде чем ноги сами срываются с места. Едва не кубарем скатываюсь по лестнице вниз, впечатываюсь грудью в деревянную дверь с вставными витражами. Благо, она не скрипит. — Кто здесь? — доносится сверху голос.       Надо прятаться. Проскальзываю в помещение и, не включая свет, наощупь пробираюсь как можно дальше. В подвале кромешная темнота, к тому же, в нем нет ничего кроме ящиков с вином. Прятаться здесь негде — уж я то знаю. Зато есть другое место.       Наконец добираюсь до противоположного края и успеваю выскользнуть в другую комнату, прежде, чем до ушей доносится щелчок выключателя.       Это помещение почти всегда сплошь залито лунным светом. Несмотря на то, что это подвал, потолок его полностью застеклен. Там сверху — стеклянная оранжерея Травников, а оттого какая-то часть света сюда легко доходит.       Сегодня, пожалуй, гроза на руку — света хватает лишь на то, чтобы отличить зыбкие очертания предметов. Я и так знаю, что здесь лишь большая купальня, наполненная теплой водой. Вдыхаю чуть глубже, улавливая нотки лимона, гибискуса и морской соли. Больше ни о чем подумать не успеваю — по ту сторону двери слышатся шаги, недовольное: «Да кто здесь?». Ох, черт, выбора нет.       Глаза еще не привыкли к темноте, но медлить нельзя. Срываюсь с места и подлетаю к бортику. Вовремя торможу, чтобы не рухнуть в воду, но больно врезаюсь коленями в каменный край. Чувствуя, как по штанинам расползается пятно крови, перемахиваю на ту сторону и с головой ухожу вниз, молясь, чтобы преследователь не услышал всплеск.       Повезёт, если он не будет слишком дотошным. Что ему искать в темной купальне? Решит, послышалось, и уйдет. Хоть бы соображал быстро — воздуха хватит секунд на сорок.       Пока размышляю об этом, шарю руками в поисках, за что бы ухватиться. И вдруг заезжаю рукой по чему-то мягкому и гладкому на ощупь. Кожа. Какого хрена?! Разлепить глаза тут невозможно — сразу обожжет солью. Рукой шарю, пытаясь понять, что это. Твою мать, только не…       Уверен, я уже красный, как рак. В панике отдергиваю руку, сдуру ахаю, и тут же в легкие попадает жгучая солёная вода. Уже плевать, заметят меня или нет, пытаюсь выбраться из-под воды поскорее, но тут чьи-то крепкие руки хватают меня за плечи и вжимают в дно купальни. Слышу из-за толщи воды расплывчатое: «Проваливай!». Несколько долгих секунд пытаюсь вырваться из цепких пальцев, но ничего не выходит. Голова начинает кружиться, из носа, кажется, вот-вот пойдет кровь. Черт, да пусти же ты…       Наконец, меня рывком выдергивают наверх. Первые секунды перед глазами лишь чернота. Сдавленно глотаю воздух, срываясь на надрывный болезненный кашель. Понемногу прихожу в себя и разлепляю веки. И тут же едва сдерживаюсь от того, чтобы вскрикнуть: на меня по-волчьи смотрят два голубых глаза. — Ты что, черт возьми, вытворяешь? — произносит Алек больше растерянно, чем зло. Темнота скрывает, побледнел ли он в своей обычной манере или нет. Он возмужал за этот год. В его покорных «да, господин Михеев» уже меньше жалобности, больше стати. Он учится держать себя крепко и твердо. Но теперь он ошарашен не менее моего, и во всем новом образе сквозит тот мальчишка, которого я встретил в первый день. Еще бы, вламывается какой-то юнец, которого до этого твоя компания травила, с разбегу ныряет в купальню, да еще и за член хватает. Любой растеряется. — Что ты забыл здесь, Янчик?       Коробит то ли от этого приевшегося прозвища, преследующего весь школьный год, то ли от того, как это звучит из его уст: не обидно и не зло, а как-то до смущения инородно. И будто с извинением. — Ян? Эй, — его пальцы бесцеремонно трясут за плечо. Ох, черт, опять забылся. — Прости, — вырывается непрошенно, совсем не по статусу. Мне не пристало извиняться перед ним. Но он будто прощает эту секундную слабость, выжидающе смотрит, будто я молчал все это время, будто не бросил стыдливое совсем юное «прости». — Мне нужно было кое-что, — не нахожу достойной отговорки, потому что понимаю — её нет. Я пришел, потому что не мог не прийти. Потому что в целом свете больше не найдется места, которое я назвал бы домом. — Соскучился, да? — от неожиданного вопроса на моем лице мгновенно прорезается возмущение, но, сталкиваясь со спокойным проницательным взглядом, я краснею и отползаю чуть дальше, чтобы довести расстояние между нами до приличия. Кошусь в сторону, чтобы не глядеть на острые мальчишеские плечи. Чертыхаюсь сдавленно. А Алек смеется неожиданно легко и просто. — Да не по мне, ну! — По чему? — я гляжу недоверчиво. — Ты знаешь, — улыбка медленно растворяется в непреклонной уверенности. Он глядит чуть исподлобья, выжидая, пока признаю, что он прав. В нем нет безмятежной грации, вальяжных жестов, как есть в Ноэле. Мне чужда его простота. Я вырос среди бесконечной игры на публику, где ценится выверенность движений. Смотреть на такого честного, абсолютного голого и телом, и душой Алека странно и как-то томительно стыдно. Мои уши пылают в темноте красным. Если Ноэль и подобные ему — искры, то Алек — уголек. Маленький, не такой яркий. Но греет. — Тебя тянет в это место. Я тоже знаю.       В тот год их клуб так же, как и сейчас, жил в доме Травников. Клубный дом Обороны был закрыт на ремонт, а в ту пору Исаев курировал гильдию Травников, потому нахождение их тут было вполне законно. Статус куратора этой гильдии перешел мне после переворота. Исаеву досталась Оборона, мне, в качестве подарка, моя любимая гильдия. И любимый дом.       Я понимаю, что отпираться нет смысла. Да и не хочется, потому что от Алека, как будто, можно и не защищаться. Здесь, в отрыве от Михеева, от Ноэля, даже от Третьякова он простой и чуть диковатый. Но далеко не злой. Таким я его видел все наши долгие, пронзительные годы детства, проведенные бок о бок, на расстоянии вытянутой руки, а все же врозь. — Я вспомнил тебя. Ты ведь приезжал к нам в дом с отцом. К Ноэлю. Вы играли в саду. Я видел, — произношу я сбивчиво и робко, сам не понимая для чего. И гляжу с уверенной гордостью, будто разгадал какой-то шифр.       А Алек, вопреки ожиданию, глядит вдруг тревожно. И, схватив меня за шкирку, тащит куда-то прочь. Тогда я было решил, что глубоко ошибся, что нет никакого наивного мальчишки, успевшего повзрослеть немногим раньше меня, что все показалось. Что так и закончится моя бесславная жизнь: он меня сдаст. И ошибся.       Алек вволок меня в комнату Третьякова, в обход всем правилам и устоям в клубе, первое из которых: «Отдавай чужаков на растерзание стае». И, к удивлению, человек, который приставлял нож к моей шее в качестве Дармундского приветствия, завидев бледного, как смерть, Алека в ночном полумраке, задушил в себе: — Алек? Ты время видел? Какого ху… — завидев меня, он вволок нас обоих внутрь, захлопывая дверь. И, с секунду посмотрев с Алеком друг на друга, он молча принялся одеваться. Никто ничего не объяснил, да я и боялся рот открыть: ребра еще вполне очевидно ныли от прошлых побоев. Потому, когда мы сели в карету, я принял это как факт. Меня увезли в ночь, в пустоту, в будущее, которого, как казалось, у меня нет.       В той одинокой карете нас оказалось четверо: я, Третьяков с Исаевым и мой сосед по дому — Калугин. Юлек, разумеется. Алек с Дмитрием, стоило нам выкатить за ворота Дармунда, затрещали без умолку, обсуждая порой такую немыслимую чушь, что можно было подивиться. Юлек ехал большую часть пути молча, смотря в окно на плывущий пейзаж. Когда сумерки сгустились до того, что все по ту сторону стекла смешалось в одну сплошную чернь, он оторвал взгляд от отражения и уставился книгу.       Я сидел ни жив ни мертв. Забился в самый угол, прижал к себе колени поближе: мокрую одежду парни забрали, дав мне какую-то почти бабью сорочку, слишком длинные брюки и сапоги Дмитрия с пряжками сбоку. Так я и сидел: замерзший, смущенный и пребывающий в полном неведении.       Когда, видимо, трепаться стало уже не о чем, Дмитрий бросил на меня озорной взгляд: — Чего дрожишь, Янчик? Чаю хочешь?       Я лишь молча мотнул головой, забиваясь дальше в угол. Алек пихнут Дмитрия в бок, произнес серьезно: — Да не трусь ты! Не укусим, — он покосился на Дмитрия, хохотнул. — Ну, разве что кроме Третьякова. — Ну, тут уж извини, ты сам к нам в дом влез, — поддержал Дмитрий. — Я не влез! — вырвалось напуганным, почти возмущенным криком. Стоило Исаеву удивленно приподнять бровь, как я мгновенно потух и смутился. Теперь я видел еще одного нового Исаева, но этот был гранью того тихого, но успевшего подрасти в не самой приятной компании мальчика. Алек ухмылялся похабным шуткам Дмитрия, задиристо смеялся вместе с ним, и был в этом совершенно пленителен. Хотелось засмотреться. Только, оглядываясь на меня, Алек старался вернуть грубость и отстраненность. Природу этого я не понимал. — Ну, в смысле, влез, но… Мне идти было некуда. — Как это — некуда? — Алек нахмурился недоверчиво. — Проблемы у него в семье, не знаешь, что ли? — фыркнул на него Юлек. Он бросил на меня взгляд, но, видимо, не увидев препятствия, так и выложил Алеку все о моей семье. — Матери нет, отец… Тут и говорить нечего. К тому же, слышал, Ноэль пригласил в поместье Михеева и еще кого-то из своих парней. Вряд ли тебе, Ян, вообще стоит там появляться.       Последнее было адресовано мне, но я даже не обратил внимания. В упор смотрел на Третьякова, а он — на меня. Я все пытался углядеть в нем те эмоции, которые краем глаза замечал на лице Алека: удивление, какой-то стыд, сочувствие. Но ничего этого не было. Стоило Юлеку закончить, как Третьяков произнес: — Ты ведь не решил, что мы тебя похищаем, верно? — после моего смущенного молчания, он отчего-то укоризненно глянул на Алека. — Юлиан замолвил словечко. Я в курсе всего этого. Говорю сразу, не понравишься моей маме — уедешь с первой же каретой, там я уже не помогу. Понравишься — можешь жить, сколько нужно. — Почему вы помогаете? — неуверенно проговорил я, борясь с дрожью в голосе.       Третьяков не ответил, лишь вновь бросил взгляд на Алека. И стоило мне тоже обернуться к нему, как мы столкнулись нос к носу. Я заметил на лице еле заметное смущение, пока он набрасывал мне на плечи свой собственный мундир. А затем снова отстранился и больше не смотрел на меня вовсе, уставившись куда-то в окно. Я и сам потупил взгляд, краснея до самых ушей.       Третьяков добавил: — Не думай, что все в «Клане» поддерживают Михеева безоговорочно. — Хватит с одуванчика информации, — оборвал Алек, оборачиваясь ко мне. И все так же непроницаемо-холодно поинтересовался: — Чай-то ты будешь?       Так я и оказался впервые в поместье графов Третьяковых. Аманда с Михаилом встретили нас у самой кареты. Михаил долго обнимал мальчишек, трепал Дмитрия с Юлеком по головам, Алек невероятно живо рассказывал о чем-то. А я стоял в стороне, прямо перед Амандой, и глупо смотрел в ответ на проницательный взгляд. Наконец, она спросила нехотя: — А этот что же, немой? — Это Ян, мам. Ян Первомаев, — отозвался Дмитрий, тряхнув меня за плечо. Выдавил на лице подобие улыбки.       А Аманда переменилась. В глазах проскользнуло что-то неуловимое, неясное. Но она сдавленно кивнула и, отпихнув руку сына, мягко коснулась меня, по-матерински нежно произнеся: — Идем, мальчик. Покажу твои покои.