Самозванцы

Дыши, дыши, пока позволяют Шепчи, шепчи проклятья потише Он обо всем заранее знает Стены все видят, стены все слышат

Только не вечно будет он править Вести из леса птицы пропели: «Лед уже треснул, лед уже тает И на прицеле новые цели: Рухнет трон, и будет вскоре Погребен под тем, что строил»

«Граф» Марко Поло

POV. Ян Первомаев

— Аманда, объяснитесь, почему вы здесь? Все вы… Здесь, — произношу чуть менее осторожно, чем следовало бы. Чуть более раздраженно, чем дозволено. Она, конечно, замечает. Это, конечно, мне не на руку. — Видишь ли, мальчик, у моих детей поднакопилось проблем. Я приехала помогать, — легко отзывается Аманда, откидываясь на спинку дивана. — А жилье у тебя неплохое, — добавляет, даже не глянув по сторонам. — Благодарю, — отмахиваюсь плечом, не разрывая зрительного контакта. Развивать тему не стоит. Она всегда юлит, отсеивая людей, не знающих, о чем они хотят говорить. Водит за нос, путает, заманивает в сети. И топит. Даже и не скажешь, что вампирка. Впору быть русалкой. — Так какие именно из детей вас интересуют — все или только кровные?       Она смеется, давая мне немного почувствовать превосходство, но тут же обрывает это: — Не язви, — бросает в привычной стервозно-ворчливой манере. — Дэми́ меня сейчас интересует меньше всех. А вот о некоторых из вас я поговорю. Начнем с тебя.       В этом графиня Третьякова. Сколько ее знаю, она действительно была мамой всем детям из тех, с кем водил знакомство ее сын. Каждое лето у нее собирался целый отряд. Ходили вместе на озеро, веселились, бегали ночью от слуг в деревню. А она всем нам стала матерью, которой у многих не было: лечила разбитые коленки, успокаивала, помогала советом. Именно с ней у меня были те самые, особые отношения матери и сына. У меня, и еще у десятка сокурсников. — И чем же я вызвал интерес? — раздражение прорывается в этом вопросе. Мне так отчаянно хочется спросить, какого черта она решила болтать о моей семье направо и налево, но я боюсь. Боюсь, что вступив в откровенную борьбу, проиграю, не располагая нужными фактами. Она знает больше моего. — Сам-то догадайся, — нетерпеливо фыркает Аманда. — Ты создаешь клуб. — Слухи так быстро расползаются порой, — рассеянный тон пародирует ее манер речи. — Не язви! — обрывает сурово, но я замечаю, как секундно взмывает вверх уголок ее рта. — Все мы понимаем, что это значит. Ты собрался претендовать на престол. — Почему вас это так интересует? — я буравлю ее тяжелым взглядом. Она узнала заранее и взялась шантажировать меня. Я хочу знать причину. — Ян, ты знаешь, как я отношусь к тебе. К тому же, я регент наследника Невенфора, а у вас с ним сделка. — Вашими стараниями, — прищуриваю глаза, кривя губы. Аманда играет. Я тоже не лыком шитый. Мне отбиваться нечем, но блефовать не запретишь. — Сказано тебе, не язви! — шикает она, но тут же довольно добавляет. — Конечно, идея моя. Анна эта, — дура, какую поискать, — с нее никакого проку, — заметив недовольство на моем лице, она устало закатывает глаза. — Пойми правильно, я на вашей стороне. Вашей с Ленцом, — многозначительный кивок, внимательный, почти пристальный взгляд. Она вербует меня? — Раз это ваша идея, полагаю, вы знаете все условия сделки. Никакого сотрудничества не будет, пока я не узнаю все, что мне полагается, — заявляю твердо, делая вид, что нисколько не чувствую сверлящий взгляд Аманды.       Она молчит и продолжает пытливо смотреть прямо в душу, будто пытается вытянуть ее наружу. И остальные отчего-то молчат, хотя я вижу в глазах Марвины любопытство. Михаил вряд ли заговорит — в этой иерархии он кролик, а Аманда — тигрица. Но почему госпожа Палмер молчит? Что связывает этих женщин? Наконец, Аманда одобрительно усмехается: — Хорош! — тянет, довольно взмахивая рукой в воздухе. — Конечно я все знаю, сама ж ведь Ленцу и рассказала. — Потому-то я с мужем и с Марвиной, — добавляет она. — Так значит, Ваше Величество, вам тоже все известно? — интересуюсь, разглядывая ее по новому, пытаясь уловить хоть что-то, что могло бы связать их с Амандой и моей матерью — разговор-то должен все-таки пойти о ней. Какой она была? Я едва ли знал ее, после смерти первой леди королевства отец никогда не говорил о ней. Я убеждал себя: скорбь на всех влияет по разному, не стоит выспрашивать. Он сам расскажет, когда раны заживут. Но они так и не зажили.       И все же были немногочисленные рассказы служанок, случайно оброненные фразы и ее незримый образ, статно стоящий позади и внимательно следящий за каждым словом. Иногда казалось, что она все слушает и оценивает. Это замечали все. Поэтому о ней не говорили. Предпочитали забыть.       Но все же я замечаю связь между графиней Третьяковой, госпожой Палмер и Ее Величеством Первомаевой. Это сила. Огромная внутренняя сила, которую ничем не скроешь. Достойная основа союза, какие бы цели у него ни были. — У Аманды есть друзья во всех измерениях. И я — одна из них, — Марвина говорит легко, будто не ощущает собственной хрипоты. И смотрит на меня, как на полноправного собеседника, равного по статусу. Признаться, даже гордость берет. — Я рассказала Аманде о вашем сегодняшнем заявлении. Это было смело — так разозлить отца при всех, — тонкие губы трогает легкая улыбка, а мое сердце совершает тройной кульбит. Марвина Палмер одобряет! — Спасибо! — произношу неверящим тоном, не в силах скрыть ползущую по щекам идиотскую улыбку. — Обмен любезностями окончен? — Аманда прерывает нас резко, хмуря брови. — Собирать всех участников истории, которую я расскажу, было бы проблематично. Учитывая, что их около сотни. — Сотня нелюдей?! — выдыхаю сдавленно, откидываясь на спинку кресла. — Большая часть из них мертва. Это второе затруднение в сборе круглого стола из круглых идиотов, — отзывается она все так же бесстрастно. — Аманда, я не понимаю, — признаюсь честно, задумчиво запуская пальцы в волосы. — Я знаю, что мама плохо перенесла роды и умерла после этого во дворце. Своей смертью. О чем нам говорить? — Мальчик мой, правда из этого только в том, что она действительно умерла после родов. Но есть пара нюансов, — усмехается Аманда, закусывает губу, смакуя личную театральную паузу, и произносит. — Вам, мужчинам, вечно непонятна эта схема смерти после родов. Хотя поспорить сложно, это было действительно после. Через пятнадцать лет после них. Тебе тогда стукнуло пять       Чувствую, как биение сердца становится громче, уже почти застилая все прочие звуки. Вслушиваюсь в шум крови в ушах, а в голове внезапно раздается какой-то протяжный звон. Он словно проносится по всем кровеносным сосудам, каждому капилляру, двигается звуковой волной прямо к мозгу, причиняя нестерпимую боль. Я стискиваю зубы покрепче и жмурюсь, следом резко распахивая глаза. Из белого света постепенно проясняются фигуры. Присутствующие глядят настороженно. Михаил опускает крепкую руку на плечо, мягко, как-то по-отечески, интересуется: — Слышишь нас, Ян? — Что? Я… Да… — слова путаются, но я не сдерживаю их, позволяя сорваться с губ кривому, не выверенному вопросу. С точки зрения ведения переговоров — жуткая оплошность. — Как это? — ловлю себя на ошибке, стараюсь исправить тут же, но вопросы сыплются сами собой. — Как это могло… Бред, сущий бред! — стискиваю пальцами виски, упираясь лбом в подогнутые под себя колени. — Что значит «через пятнадцать лет»?! Отец бы заметил подставу! Черт, да она была на виду у всего королевства! — А кто тебе сказал, что подстава была с ее стороны? — усмехается Аманда, наслаждаясь произведенным эффектом. У них с Дмитрием этого не отнять — любовь к вниманию, к простым театральным приемам, из-за которых почти любой разговор быстро перерастает в пьесу. А она, по закону жанра, начинает неспешный рассказ: — В то время, когда началась война с Нижнемирьем, твой отец правил уже сорок восемь лет и все надеялись, что скоро правление завершится. Через два года его тогдашняя жена выносит близнецов и, в действительности, умрет в родах. По крайней мере, так нам известно. А через год он повторно женился на чужеземке с завоеванных территорий — некой Оливии. Тогда он еще не лишился разума окончательно, но был к этому близок. Это был особенно тяжелый период войны с Невенфором и Нижнемирьем, а он лишь подливал масла в огонь тем, что связался с Владиславом Исаевым. Твоей матери это не понравилось. Она всегда была куда умнее твоего отца, да и куда влиятельнее в узких кругах. Тогда она и предложила нам это. — Что «это»? — поднимаю глаза и впервые вижу, как Аманда смотрит куда-то в пол, поджав губы. Это что, стыд? Да быть того не может! — Переворот, — произносит она. — Оливия хотела сместить твоего отца, стать регентом при одном из наследников и править самостоятельно. Мы с Михаилом поддержали ее. Мы и еще около пятидесяти влиятельных семей по всему свету. План был прост: она должна была отравить мужа, и дело было бы в шляпе. После мы бы помогли удержать ее власть, сместив союзников твоего отца, мальчик. Но все пошло не по плану, — она тяжело вздыхает и затихает, потирая пальцами глаза. — Он как-то узнал, — Марвина, почувствовав, видимо, что Аманда не продолжит, ловко подхватывает повествование. Михаил присаживается перед женой, мягко гладя пальцами ее подрагивающее запястье. — А Оливия не сказала нам, что у ее мужа был весомый козырь, приковывающий ее к нему. Тогда она была беременна. Король смекнул, что ребенок будет тем самым рычагом власти в руках Оливии, коего до того не было. И пригрозил, что если она не убьет ребенка немедленно, то он устранит их обоих. Она испугалась не на шутку. На восьмом месяце начались преждевременные роды. «Ребенок погиб» — так сказали твоему отцу.       Это было сказано в ее особой манере. Сухо, отрывистыми предложениями. Только факты. — То есть как это «погиб»? А я тогда кто?.. — уже немного пообвыкшись с происходящим, я вновь будоражусь от услышанного. Обвожу взглядом их всех по очереди в поисках ответа, но все неотрывно глядят на Аманду. Очевидно, именно она должна это сказать. Это ведь ее постановка, ее приглашенные зрители и актеры, ее звездный час. Закрадывается страшная догадка, которую я едва осмеливаюсь озвучить. — Вы ведь солгали ему. Но… Аманда, вы спрятали меня тогда?       Она не поднимает глаз, я лишь вижу, как хрупкие плечи подрагивают мелко-мелко, а Михаил сильнее сжимает ее руку. Наконец, она произносит с излишне нарочитой небрежностью: — Не было выбора. Я дорожила твоей мамой, она была очень близка мне… — не узнаю ее голос: слабые, едва вырывающиеся из оков губ нечеткие слова. — Постойте. Подождите, все вы! — вновь сжимаюсь, стараясь хоть как-то остановить этот поток бессвязного бреда, никак не вписывающийся в картину мира. — Отец бы заметил, догадался! — Конечно, не совсем же он дурак. Но у меня тоже были некоторые свои связи с ним. И я смогла ослепить его на какой-то срок. Нужно было выиграть время. — Вы спали с моим отцом, — качаю головой, стараясь подавить подступающий истерический смех. — Уму непостижимо. — Это пока постижимо, — смех Марвины куда больше напоминает кашель, сдавленную попытку ухватить воздух легкими. — Не она одна была с твоим отцом.       Вскакиваю с места, уже не в силах сдерживаться. Губы трясутся в гневе, кривятся в отвращении. Смотрю на них всех ошалевшим от гнева и непонимания взглядом. Я не чувствовал себя так уже много лет: глупым мальчишкой, вокруг которого все всё понимают и насмехаются, а я даже не могу ответить. Тупое чувство отчаяния, злости и стыда. — Вы что, все с ума посходили?! Михаил, может вы тоже спали с моим отцом?! Те пятьдесят женщин тоже?! Кто еще? — Не язви! — рычит Аманда, рывком хватая меня за локоть и с силой толкая назад в кресло. Я сталкиваюсь с ее разъяренным взглядом и моментально холодею, будто меня опустили не в кресло, а в бочку со льдом. — Думаешь, ты тут самый несчастный?! Твоя мама чуть с ума не сошла за эти пятнадцать лет, потому что действительно была уверена, что потеряла ребенка. Мы заставили её так думать. А тем временем ты рос в нашем доме. Переворот был отложен, но мы все надеялись его осуществить. Когда я поняла, что твоя мать не оправится, я совершила самую непоправимую ошибку в своей жизни. — Что вы сделали? — спрашиваю опасливым шепотом. — Это могло стать угрозой для всего государства — ее скорбь. Переворот начинала сильная Оливия. Мы хотели ее вернуть, — отзывается вдруг Марвина и тут же смеется, хотя я вижу, как ее невероятные глаза блестят от какого-то скорбного стыдливого чувства. — Я только развелась тогда с Владиславом, хотела мести и немедленно! Хотела убрать его вместе с королем, потому согласилась помочь, — на мой сдавленный вымученный, умоляющий прекратить хохот она укоризненно качает головой. — А ты думал, дворцовые перевороты — это легко и весело? Я двадцать часов рожала от человека, который вышвырнул меня на улицу, запретив видеться с собственным сыном! Отмахнулся от меня, назвал «опасной алкоголичкой». «Ребенку лучше без тебя, Марвина,» — так он сказал. Даже не дал выбрать ему имя. «Алексей» в честь прадеда Владислава. На моей родине не ценились длинные имена, считались вздором, нарушением традиции. Я просила выбрать Алек. Он не послушал. — Это все какая-то ахинея, — пытаюсь как-то уложить это в голове, но оно отказывается укладываться. — Что вы все сделали? — То, что считали исключительно верным — вновь улыбается Марвина, явно из нас троих самая спокойная. — У Третьяковой дома появление очередного ребенка не вызывало никаких вопросов. Одним больше, одним меньше… И ты рос какое-то время у нее, только мы старались держать тебя подальше от прочих детей, дабы не навлечь беду. Но решили рассказать твоей матери. Мы думали, ее характера и силы хватит, чтобы пережить это. Но ошиблись. — Она не выдержала. Была столь счастлива, что наотрез отказалась расстаться с ребенком, вцепилась в него клещами, — продолжила уже совсем ровно Аманда, успевшая успокоиться. Михаил, правда, так и остался сидеть рядом с ней, более не отходя. — Мы говорили, король убьет ребенка, когда узнает. Но то была уже не Оливия. А сошедшая с ума женщина, которая когда-то вершила великие дела, а теперь наивно убеждала себя, что король образумится и примет ее с ребенком. — Не смейте говорить так о моей матери! Вы сделали ее такой, — я ежусь, пытаясь укрыться от образов, лезущих в голову. Исхудавшая за годы скорби мать, потерявшая орлиный блеск в черных, как ночь, глазах, лишившаяся бархатистого блеска кожи, отливающего оттенком спелых олив. И ее ступор, когда она увидела ребенка, считавшегося мертвым. Ее тонкие руки, остервенело сжимающие мальчик в объятиях, рык: «Я не пущу! Подите прочь!» Ее можно понять, должно быть, любая тронулась бы умом от такого, любая бы понадеялась на отцовские чувства в человеке, в котором их никогда быть не могло. Но как же страшно представлять ее такой, как же отчаянно хочется выскрести, выдрать этот образ из сознания. Не получается. Ее отчаявшиеся глаза теперь навсегда в моей голове. Этого не избежать. — И что выходит? Значит, тогда это была мама. Из-за нее меня заточили во дворце… Значит все те блеклые воспоминания и ваше поместье, показавшееся мне знакомым, и ваше лицо тогда, в нашу первую встречу — все это было не иллюзией, не бредом воспаленного сознания. Все это было правдой! Я не сошел с ума, я видел и вспоминал свое прошлое! — бормочу я, не веря, что сам это произношу. Не веря, что на глаза выступают слезы облегчения. Я стыдливо стираю их рукой. Я слаб. Мне проще расстаться с сильным образом матери, чтобы только снять груз с собственных плеч. Мне проще пожертвовать ее памятью ради собственного рассудка. Это низость. — Детское сознание легче переживает сложные моменты. Как из конструктора, строит из них лабиринт, чтобы никогда не добраться до правды, которая ранит. Еще проще такой лабиринт выстраивают древние маги. Вроде Владислава, — Аманда запинается на миг, добавляет. — Ты только вини во всем меня, ладно? Пусть Оливия так и останется в твоих глазах той сильной женщиной, какой действительно была, — мягко просит тоном, совсем не свойственным ей на людях. Так она говорит наедине, нежно перебирая волосы суховатыми пальцами, усыпанными гроздьями перстней. — Я не смогла ее спасти, пусть хоть что-то она получит из того, что заслуживала. — Выходит, отец забрал меня назад, изменил сознание с помощью советника, но так и не убил. И мама все еще была жива, — я медлю, пытаясь оценить, хочу ли знать больше, чем сейчас. Хочу ли получить ответ на тот страшный вопрос, что мучает меня? Я не хочу. Но я должен. Ради нее и ее памяти. Ради самого себя, черт возьми. Ради того, чтобы раз и навсегда придушить собственную слабость. — Что с ней случилось после? — Мой бывший муж обладает редкостным даром промывать мозги, — фыркает Марвина, даже не пытаясь скрыть неприязнь. — Он так плотно присел на уши к твоему отцу, что быстро лишил остатков разума. Его гложело, что род Огинских лишился Невенфора, а от того появилась маниакальная идея его вернуть через Камалию. Однажды он уже заставил Оливию замолчать, когда шепнул на ухо королю, как подчинить нерадивую жену. А тут твоя мама снова встала у него на пути, так еще и с ребенком… — она вдруг замолкает, отворачиваясь куда-то в сторону.       Все замолкают. Аманда затихает, глядит пустыми глазами в пол. И только Михаил тяжело вздыхает, но наконец произносит за них то, что все уже уловили из этого гнетущего молчания, но кто-то теперь должен озвучить: — И он ее убрал. Быстро и без шума. На руку сыграло, что в своем горе Оливия совсем перестала появляться на людях. Он объявил ее погибшей при родах. — И никто ничего не сказал? Люди не догадались, что это ложь? Неужели вообще никто?! — Конечно, догадались, Ян. Но перечить Владиславу боялись все. К тому же, тогда кончилось очередное перемирие, бои возобновились на еще долгие сорок три года до нового примирения. Людям было не до ее сложной судьбы. Оливия умерла, а они оставались жить. И посчитали, что это весомая разница.       И в этот момент на место встают все те мысли, что разрозненно кружились у меня в голове с момента, как зародилась идея претендовать на престол. Все встает на свои места и складывается в жуткую картину, от которой бросает в холод. Отец убил мою маму. Убил не сам, но отдал приказ, ясно знал, что делает, и все равно убил. Он любил ее больше жизни, я знаю. Она была тем вожделенным трофеем, какой он прихватил себе из Нижнемирья, захватывая его. Чужеземка ослепительной красоты, острого ума. Она ненавидела его. Он носил ее на руках. И убил. Владислав шепнул, что она неправа, и отец отбросил собственную любовь. Я был прав. Он не в себе. Его там больше нет, он не слышит. Владислав захватил власть целиком. Уму непостижимо! Это значит, никакой поблажки не будет. Это значит, убийства — не случайное совпадение, не кровавое запугивание. Это ясная угроза. Я следующий.       Я глухо произношу: — От меня-то вы что хотите? — Я стану твоим регентом, — произносит серьезно Марвина. — А ты займешь престол. Каким угодно способом, но Анны там быть не должно. Ты ведь не дурак, сам понимаешь, что тогда будет. — Ничего не будет, — я медленно качая головой. — Мы потеряем все: ресурсы, людей, наше измерение, даже Нижнемирье. После последних пяти лет войны этого допустить нельзя, — эта мысль немного возвращает в реальность. Я потерянно гляжу на Марвину. — Чем мне поможет ваше регентство, не понимаю? — Мой голос в твою копилку. Стоит понимать, сколько весит голос правителя, — поясняет она, хрипло посмеиваясь. — К тому же, мы с Амандой дружим с отцом Ленца. Его голос ты, Ян, не получишь по объективным причинам, но он может помочь. Его Величество Франческо Эвис связан с тайной правительницей в Доловэре. Ты ведь слышал о первородных ведьмах? — Полумифические существа, считающиеся самыми опасными в истории. Мутанты, дети самой природы, питающиеся от нее неисчерпаемой силой, — откликаюсь задумчиво. — Их истребила моя прабабка. — Не всех. Осталось несколько потомков. Их спасли из Падшего измерения, когда все рушилось, клеймили, как клеймят людей. И бросили в Доловэре, закрыв его от внешнего мира. Но они есть. И одна из них совершила там свой переворот, — на мой потерянный взгляд Марвина смеется. — Знаю, что спросишь. Не знает никто, потому что она не дура. Для Высшего мира на престоле до сих пор сидит какой-то болван, а за его спиной за ниточки дергает ловкий кукловод. И этот кукловод готов помочь. — Сила, — тяну я сдавленно. — Но где гарантия, что она не пойдет против меня, если освободить ее сестер из измерения? Мы им не соперники. — Вопрос резонный, а потому еще обсуждается. Мы думаем, — откликается неловко Марвина. Явно и сама недовольна этим фактом. — Есть еще одна проблема помимо Анны, — произношу я, чувствуя привкус горечи во рту. — Какая еще? — удивленно поднимает глаза Аманда. — Алек. — Действительно, проблема. Вы с ним не дружите? — интересуется Марвина, покусывая костяшку пальца.       Мы с Амандой почти синхронно пропускаем нервный смешок, отчего Марвина крупно вздрагивает и высыпает на нас шепотом горсть брани, хватаясь за сердце. — Почему бы вам не поговорить с ним? Он куда влиятельнее меня, он занимает хорошее положение. С ним всяко проще будет договориться, учитывая, что он ваш сын. Зачем вам я? — Из-за Владислава, — вздыхает госпожа Палмер. — Мальчик не глуп, возможно, даже мог бы стать неплохим союзником. Но я боюсь, как бы его любящий отец не решил покопаться в голове сына. Если узнает, правила игры сильно усложнятся. К тому же, народу не нужна революция. Они хотят перемен, но излишняя радикальность может повлечь беды. Тебя знают. — Знают, как незаконного сына от иноземной шлюхи, — рычу я зло и едко. — С чего вы решили, что люди пойдут за мной? — С того, мальчик, что в тебе есть природный магнетизм твоей матери. Уж не знаю, на кой черт вселенная наградила им такого болвана, но наградила же. Если ты скажешь верные вещи, тебя послушают, — Аманда говорит раздраженно и хмуро, ее терпение явно близится к концу, равно, как и мое. Они пришли диктовать правила в моем доме, решают, что знают, как поступать. У них уже был шанс, и что? Они погубили мою мать. Это урок. Не доверять тем, кто считает, что в праве решать за тебя. Ну уж к черту. Пусть думают, что я готов помочь. Пусть мнят себя всезнающими. Но мне следовать их советам сейчас опасно. Они могут стоить жизни.       Марвина шатко поднимается на ноги: — Мне уже нужно ехать, завтра важное заседание, стоит к нему успеть просохнуть. Михаил, проводишь меня? — Конечно, милая, — учтиво улыбается он, поднимаясь вслед за ней и нежно придерживая под локоть. Удивительный человек. Его всегда окружают сильные женщины, обреченные на одиночество. Он — их единственное мужское плечо, без которого, будем честными, они легко бы и сами обошлись. А все равно ведь иногда хочется, чтобы кто-то заботился о тебе, с этой приятной иллюзией, будто ты нужен. — Надеюсь, обойдемся без пьяного дебоша? — интересуется нежно, почти любовно улыбаясь. — Смотря как пойдет, — хохочет Марвина и оборачивается ко мне у самой двери. — Ты только не расстраивайся, ладно? Семейные узы — это сложно, и мы сами виноваты в том, что еще больше все усложнили. Но у каждого из вас, выросших в доме Аманды, есть как минимум две живых матери, — до меня не сразу доходит, кого она имеет ввиду, произнося это «вас». Она причисляет меня к обществу Алека. И это еще раз говорит о том, что она ничерта не знает обо мне, ни она, ни Аманда. Они обе слепы в своем стремлении поиметь власть за счет меня, показать влияние. Для них это определенная гонка: взять самого бесперспективного и продвинуть на Олимп, утерев Владиславу и моему отцу нос. Но им глубоко плевать и на меня, и на мои цели. К черту. Они думают, я наступлю на те же грабли, что и мама. Ну уж нет. — Доброй ночи, Ваше Величество, — я мягко улыбаюсь, провожая ее хрупкий, пошатывающийся силуэт. Пусть она будет убеждена, что победила. Пусть все они будут.       Третьякова усмехается ей в след: — И как еще мозги не пропила?       Я вздыхаю и поднимаюсь на ноги. Она смотрит на меня неодобрительно: — А ты еще куда? — Проветрюсь, — отзываюсь устало. — Постой, Ян, — произносит она нехотя, но тоном дает понять, что возражений не примет. — Мне неспокойно. Что у тебя в голове, мальчик? — Да о чем вы, черт возьми?! — вновь раздражаюсь сильнее, чем следовало бы. Огрызаюсь, и тут же из-под пелены вижу ее растерянное лицо. Она сейчас уязвима, она стремится говорить искренне, а я кидаюсь на нее. Что со мной, черт возьми, творится?! Я не могу это контролировать, я устал. Мне хочется побыть одному. — Простите, Аманда. Мне нездоровится. — Ян, я не враг тебе, — она глядит, кажется, впервые открыто и серьезно. — Мне доказывать уже нечего, я стара. Но ты можешь засверкать на небе, если поступишь верно. Я лишь хочу оградить тебя от ошибок. — Как оградили мою маму? — цежу сквозь зубы. Аманда вздрагивает: — Это была ошибка. Мы все ошибаемся, Ян. И платим за это, — она поднимает в воздух изящную кисть, осторожно стягивает с нее перчатку. И демонстрирует грациозные изгибы пальцев. Четырех пальцев. И одинокую фалангу безымянного. К горлу подступает тошнотворный страх, в нем тонет вся злоба, растворяется в тревожных глазах Аманды, в их напуганном блеске. Она шепчет едва слышно. — Я не узнаю тебя, мальчик. — Я сам себя не узнаю, — едва получается выдавить сквозь слезы, сковавшие горло. Я медленно качаю головой. — Я не смогу вам помочь, Аманда. Я — не моя мать. — У тебя другой путь, мальчик. Она бы тобой гордилась, — Аманда добавляет едва слышно, когда я уже скрываюсь за дверью. — И я горжусь.       В дверях сталкиваюсь с Жаном. Лицо его тревожно, но мне сейчас не до него. Глаза застилают слезы, в голове все еще роятся тревожные мысли. Их нужно осмыслить, нужно верно уложить. Мне нужно поговорить с Алеком, он сможет выслушать, сможет удержаться от совета. А мне так отчаянно хочется выговорить это все. Бросаю коротко: — Если кто придет, не открывай. Проводи Аманду, куда скажет, запрись, и делай вид, что я в покоях. — Ваше Высочество, а вы куда? — удивляется Жан, но по моему долгому взгляду понимает, спешно кивая. — Туда? Может… Не сегодня? Я должен кое-что рассказать. Это важно. — Не смей! Ни слова, понял?! — обрываю его грубо. Тихо, чтобы услышал только Жан, спрашиваю. — Это снова о ней? — Да. Я выяснил, как вы просили. Но вам это не понравится. Она… — Стоп! Сегодня я не хочу ничего слышать. Ни о чем. Все завтра. А теперь я ухожу. — Понял, Ваше Высочество, только… Держитесь пока подальше от мисс стражницы, ладно? Есть все же кое-что, что следует знать, прежде, чем Вы примете решение, — откликается Жан, глядя пытливо в глаза. Приходится кивнуть. — Вас ждать? — Не жди, — отзываюсь, выходя прочь.

***

      Перемахивая через знакомый забор, ориентируюсь уже больше по памяти, нежели полагаюсь на зрение. Да и сегодня такая темень, что пальцев на вытянутой руке не видать. Ловко забираюсь по боковой лестнице на нужный балкон, осторожно просачиваюсь в комнату через приоткрытую дверь. Его здесь нет, но я и не рассчитывал.       Выхожу в коридор, мягко крадусь к лестнице вниз. За одной из дверей слышу сладкую тихую беседу. Чуть прислушиваюсь: выхватываю переливчатый голос Валерии и смеющийся — Дмитрия. И как эта сухая, совершенно прагматичная особа терпит пылкий нрав Третьякова, склонного к широким жестам публичным выступлениям и жарким признаниям в любви? Она не такая. Она расчетливая, четкая, выверенная до миллиметра. И все же тоже пылкая, где-то там внутри. Может, ей и нужен кто-то, кто вытащит это на ровную гладь ее омута.       Пробираюсь вниз, в подвал, как тогда. Помнит ли он тот день? Если нет, значит все прахом. Значит Аманда неправа на его счет. Значит Дмитрий неправ. Бреду в темноте через винный погреб, мягко приоткрываю дверь в купальню. Здесь тихо и чуть душно. Воздух наполнен приятным ароматом ревеня и лимона — как он любит. Замечаю в купальне знакомый силуэт и, не произнося ни слова, иду неспешно, но вполне уверенно к бортику. На мгновение замираю у самого края, заглядываю в голубые глаза, яркие даже в темноте. Не отрывая взгляда, перебираю пальцами пуговицы, выпутывая их из объятий петелек, стряхиваю легкую вуаль ткани с плеч. Грубо тяну пряжку ремня, чтобы следом сбросить и штаны. Стоять нагим перед Алеком Исаевым волнительно-странно, но, отчего-то не стыдно. Он привык к мужскому телу. Привык, что в отряде ежедневно полсотни парней живут бок о бок. Для него это обыденность, его этим не впечатлишь. И все же из раза в раз он глядит как-то особенно на гордый изгиб плеч, на тело, не такое сильное и ловкое, как у него, лишенное той грации, что есть у Третьякова. Я угловатый и странный, с излишне длинными руками, с мальчишески узкими бедрами, широкими ступнями. Я опускаюсь в воду, усаживаясь с противоположного края. В отличие от Алека, мне видеть его голым до сих пор пленительно-странно, до сих пор щеки и уши горят, а я стараюсь смотреть чуть вбок, чтобы не выдать себя. Алек почти всегда улыбается моей стеснительности. Но сегодня он серьезен, как никогда. — Вы вернулись, Ян. Не ждал, — произносит он каким-то сдавленным, не верящим тоном. И тоже смотрит не на меня, а в сторону. На лице читается обреченное сожаление, будто он хочет извиниться, но никак не может этого позволить. — Мне нужен друг, — ненавижу себя в этот момент. Кем ты стал, Ян? Так кичишься приобретенной храбростью, силой духа, но где это все? Тогда, шесть лет назад, я пришел в эту купальню с пылкой уверенностью, что смогу разгадать того странного юношу с голубыми глазами. Был уверен, что он покорится, что моего обаяния хватит, чтобы он со мной заговорил. Теперь я не уверен ни в чем, а сказать о дружбе куда страшнее, чем выговорить сдавленным шепотом: «Трахни меня». — Вы, кажется, дружны с Баженовой, — Алек хмыкает. Он не пойдет на уступку. Для него это так же слишком, как и для меня. — Бросьте, Исаев, — едва удается произнести, борясь с темнотой в единственном зрячем глазу, со сдавливающим горло спазмом ужаса от собственных слов. Я прибавляю едва слышно. — Вы ведь меня понимаете.       Когда щеки касаются в неловком жесте его грубоватые пальцы, кажется, что я сошел с ума. Мы смотрим глаза в глаза долго, и я молча отвечаю на его немой вопрос о том, что привело меня сюда, а он так же безмолвно пропускает пальцы в мои волосы и прижимает меня за затылок к собственному плечу, позволяя скрыть накатившие слезы. И я плачу по маме, расставаясь с зыбкой иллюзией, что знал ее, по отцу, которого уже никогда не узнаю по-настоящему, по нам с Алеком. По тому, что между нами навсегда проведена черта, за которую заступить невозможно. По ту сторону он, а на моей даже нет меня, есть только человек с моими глазами. Только у него их два. И это не единственное, что делает его лучше. — Ян, я… Я так боялся, что ты не придешь, — произносит он едва слышно в сгиб между плечом и шеей, куда уткнулся подбородком. И в этот момент между нами рушится стеклянная стена недопонимания, умалчивания, глупостей и перефраз, когда вместо главного говоришь сущие пустяки. И он рядом со мной такой, каким я его полюбил: голый, совершенно честный. Такой, каким я никогда не осмеливался быть. — Я тоже боялся, что больше не приду, — произношу совсем тихо, отстраняясь. И едва касаюсь его губ своими. Он не приближается, мажет нижней по уголку моего рта, тяжело, сдавленно дышит в щеку. — Я скажу кое-что, — произносит он осторожно, плавно ведя пальцами по пушащимся у висков волосам, гладит меня за ухом, чуть надавливая пальцами на мышцы шеи. А я прогибаюсь под этими легкими касаниями, цепляюсь за его плечи. — Не хочу, чтобы тебя это ранило. Ты стал мне нравиться, Ян. Больше, чем прежде, — произносит он, а в груди бьется исступленное чувство. — Отчего же? — спрашиваю, не в силах скрыть в голосе дрожь. — Ты перестал ждать уступку. С тобой становится интересно соперничать, я забываюсь. Всё это уже больше, — я знаю, больше, чем что. И вновь отголоском сознания удивляюсь, как жесткому, сухому Алеку подчас удается вместить в короткую фразу то, на что мне не хватило бы всех слов. Чувствую, как, несмотря на теплую воду, тело колотит крупной дрожью, такой, что даже не решаюсь отвечать, опасаюсь, что не совладаю с мелко постукивающими зубами. А он вздыхает и чуть улыбается, приобнимая меня поперек груди за плечо, так, что я прижимаюсь к нему близко-близко, но даже в этом жесте сквозит что-то больше товарищеское, чем интимное. А я опускаюсь виском на бугорок его ключицы, мажу носом по впадинке на плече. И в эту секунду чувствую себя дома. Нервно смеюсь, чтобы задавить подступающие всхлипы, а Алек шепчет едва слышно: — Ты очень сильный, Ян. — Я знаю.       Когда я все же успокаиваюсь, в реальность возвращают осторожные касания подушечек пальцев, чертящих вокруг моих позвонков неведомые узоры. От шейного они спускаются чуть ниже, я млею, выпрямляясь, Алек глухо смеется. Когда пальцы доходят до поясницы, смеяться мне уже не хочется. Глаза застилает пеленой. — Хотел бы предложить вам выбрать более удобное для этого место, но боюсь, что сочтете превратным, — произносит он с легкой, едва заметной искоркой в голосе, которая не дает мне спать по ночам, давая повод мучиться и гадать о её значении. Неужто, все же флирт?       Я флирта повидал много. На балах флиртовали женщины, а на балконах и в отдалённых частях сада, где публики поменьше — и некоторые мужчины. Это были сладкие путаные слова, легкие касания совсем не там, где следует в приличном обществе, и пронизывающий, раздевающий до костей взгляд.       Сам я флиртовать не умел. Слова выходили слишком уж грязными и глупыми. Я тут же жутко краснел и терялся, не мог оторвать взгляда от пола, а все остроумие вмиг улетучивалось. Я безнадежно сознавал, что принадлежу к почти забытому рангу робких романтиков и тех самых, совсем заурядных юношей из книжек, какие ахали от малейшего прикосновения.       В этом плане мне, правда, повезло — ахать я любил и делал это с чувством. Коль уж случилось, что я такой, как те юноши, которых отец, скрипя зубами, называл склизким словом: мужеложник. Приходилось как-то выживать. И я питался вниманием, томными глубокими цепкими взглядами из-под опущенных ресниц, мимолётными прикосновениями, пронизанными желанием. И позволял себе краснеть, робко отнекиваться. Я не был робким, и мог легко поставить на место в любой момент, но это было бы не совсем полезно для имиджа. А так я сбегал красиво, на высокой ноте, когда желание достигало апогея. Я разбивал это желание и бежал дальше, окунаясь в новые объятия.       Но каждый раз в душе что-то меркло, будто по кусочку откалывалось то, что никогда не должно было дать трещину. Ведь никто из тех юношей и девушек этого не заслужил. Ведь они все хотели подарить мне свою любовь, а я не брал, и лишь снова бежал, бежал, бежал. И каждый раз корил себя за трусость. Потому что это была именно она. Я убегал, не соглашался ни на что, мало-мальски похожее на любовь, чтобы только однажды утром неожиданно не проснуться в пустой постели, обнаружив рядом с собой лишь растворяющийся флер былого дурмана. Это бы означало, что я как последний дурак купился. Дураком мне быть не хотелось.       Другой гранью этой глупой трусости была еще и зыбкая надежда. Что однажды появится принц на белом коне, которому я с радостью брошусь в объятия. Были и принцы, и кони, и объятия, вот только я бросался и снова бежал. Потому что привык. Потому что никогда не был уверен, что могу этому человеку довериться целиком. Потому что один раз уже доверился и поплатился жестоко, выучив этот урок на всю долгую жизнь.       Отчего-то с Алеком все было иначе. Он касался не так, как это делали другие: напористо, жадно, будто желая забрать кусочек. Нет, он прикасался с неловкой заботой, почти невесомо, осторожно гладил шершавыми подушечками пальцев, будто опасаясь, что я растворюсь. Слова его никогда не были такими, какие я слышал, будучи зажатым между чужим крепким телом и стеной. В них не было даже той похотливой интонации, лишь спокойная вкрадчивая уверенность. Порой мне хотелось, чтобы он был напористым, чтобы схватил меня, опрокинул на кровать и не отпускал больше никогда. Видимо, это бы означало, что ошибку совершил не я, а просто так сложились обстоятельства. Выбора не было.       Но он ничего такого не делал. Дожидался, пока я сам коснусь его губ, пока сам приду, сам начну разговор. И после первого несмелого шага ловко подхватывал, но в каждом его действии читалось: «Ты можешь уйти, когда посчитаешь нужным». А я боялся того, что от него уходить не хотелось.       Я уже не маленький мальчик и прекрасно понимаю, что если в купальне ночью два голых мужчины, то простой беседой это не кончится. И стыдливо осознаю, что я боюсь и хочу снова бежать, лишь бы не дать повода думать, что я доверяю. Все прошлые разы это была пылкая страсть, не подкрепленная ничем, кроме расчета. Но после сегодняшнего разговора так не будет. Я в тупике, когда побег будет значить еще большее поражение, чем если я останусь. Нет, не сбегу. Устал бежать. — Ян, вы сейчас сознание потеряете, — тихонько смеется Алек и гладит меня по виску. — Я ни к чему не принуждаю. Это слишком. Не так договаривались, — в его голосе слышится прорезавшаяся тоска и скорбь. Но он спешно берет себя в руки. — Прошу простить. Ты можешь… Я прошу вас уйти, — и действительно почти умоляет. — Уходи, пожалуйста. — Что с Лебедевой? — спрашиваю, потеряно растирая глаза тыльной стороной ладони. — Люблю ее больше жизни, — он упрямится, отвечает по-солдатски тупо. Секундно разозлившись, я тут же ловлю искорку веселья. Гляжу на него иронично, и Алек со вздохом сдается. Тянет неловко. — Придется жениться, решение принято. Я дал слово. Если вас это оскорбляет, пойму. — Если не ее, то кого вы любите, Алек? — на лице вдруг проступает простая совершенно улыбка, не вымученная ничем. Я улыбаюсь облегченно, как наступившему наконец рассвету, после темени ночи. Правда наконец вскрыта, больше нет масок. И в этой честности спокойно, как никогда. — Не знаю, — отзывается Алек. — После Ноэля, мне трудно… Трудно сказать, что я, кажется, люблю Вас, Ян.       Прозвучало. Ну вот и прозвучало, тяжело, глухо, далеко не так, как хотелось бы, но слова сказаны, их не воротишь. И, отвечая на тревожный, напуганный до крайней степени взгляд Алека, я отзываюсь: — Мы что-то обязательно с этим решим.       И Алек кивает резковато, тем самым благодаря за понимание, и за то, что я не требую от него немедленных решений или действий. Ему нужно пообвыкнуться, нужно в первую очередь понять себя. Это еще ничего не значит. Но мне так легче. Легче, когда я знаю, что по ту сторону со мной солидарны.       Он выбирается неторопливо из купальни, обматывая вокруг бедер полотенце. Бросает рассеянное: — Все разошлись в первой четверти часа, только Баженова с Третьяковым никак не накувыркаются, — он фырчит сквозь улыбку и вдруг оборачивается ко мне. Задумчиво произносит. — А она молодец. Давно не видел его таким растерянным. — Конечно, молодец… — тяну задумчиво, выбираясь вслед за Алеком. Спрашиваю несмело. — А можно я останусь? Нужно рассказать кое-что, ты только, пожалуйста, разреши, — выговариваю осторожно, боясь напороться на глыбу отказа. Добавляю стыдливо. — Я сегодня не настроен на… — Мог не уточнять, одуванчик, — он чуть усмехается, прищуриваясь. — Чур спишь одетым. И не вздумай приставать ко мне! — Еще чего, — фыркаю, уже искренне улыбаясь. Цепляюсь за сильную руку, помогающую выбраться, ловлю полотенце, которое мгновение назад было на бедрах Алека. А он остается прям передо мной совершенно голым. — И где я побросал шмотки? — бормочет он, и я наблюдаю, как его задница, бликующая в лунном свете, удаляется в другую комнату. — Прости, ты моим полотенцем-то не брезгуешь? Могу другое дать. — Обойдусь, — откликаюсь, вытирая капли воды с кожи и промокая волосы.       Алек возвращается, я замечаю на его губах улыбку. Он треплет меня по мокрым волосам, смеется: — И правда, похож на одуванчик. — Не зови меня так, — задорно хмыкаю, поспешно одеваясь. Алек капитулирующе вскидывает ладони. — Понял, камалийская птичка, — он смеется, тоже принимаясь одеваться. — Давно не слышал, как ты поешь. А хотел бы… Будь всё иначе, покорял бы сердца со сцены. — Теперь у меня другая сцена. Но голос все еще при мне и, не сомневайтесь, люди его услышат. В речах и манифестах. Теперь это — моя музыка.       И пока мы чапаем мокрыми ступнями по плитке, направляясь наверх, к Алеку, я осторожно начинаю. Сейчас все это уже как-то смазано, но все еще важно: — Алек… Они не верят тебе, но я отчего-то точно знаю, что могу верить. Они не знают, но я знаю. — Ты о чем, Ян? — удивленно улыбается Алек, затворяя за нами дверь в комнату. — Я сегодня кое-что узнал…       И я выкладываю ему все, что знаю, все, что, оказывается, очень болит внутри. Когда уже в зеркале напротив отражаются первые персиково-оранжевые лучи, я тихонько спрашиваю, прижимаясь к Алеку ближе. — Я дурак, да? Стоило прежде спросить, сможешь ли ты защититься от отца. А так, считай, подверг риску. Придурок. — Ну не без придури, скажем честно, — устало откликается Алек. Но тянет с заговорщеской улыбкой. — За доверие спасибо. Тем более, что оправдано. Я умею кое-что делать. Давным-давно мама научила одной ловушке, позволяет прятать от отца некоторые вещи. Займет не больше минуты, хоть и энергозатратно. Отключусь, скорее всего. Не пугайся, просто прикрой дверь за собой. — И ты забудешь все это? Я таких заклинаний полсотни знаю, но… Это необходимо? — я поднимаюсь, смотрю тревожно. — Я не забуду, просто эту информацию не выйдет достать. Все будет хорошо, Ян, — он притягивает меня к себе ближе и мягко целует. Всего мгновение, но оно длится целую вечность. И мы вот так лежим рядом друг с другом, а его руки лишь по-юношески робко касаются моих плеч. Будто не было всех этих лет как в забытье и тех бесчисленных ошибок, которые мы нагородили. Он улыбается мне в губы, нехотя отстраняется, не сразу приоткрывая глаза. И лукаво шепчет. — Теперь у меня просто нет права забыть.