Самозванцы

POV. Ян Первомаев

— Что за… Да боже правый, так ведь нельзя! — Дмитрий шипит сдавленно, мечась между дверным проемом и фигурами Алека и Юлиана. Взгляд то и дело рыщет в темени еще приоткрытой двери, настойчиво ищет там кого-то. Этот кто-то манит, но, оборачиваясь к друзьям, он всякий раз осекается. Наконец смотрит на меня. В упор, хмуро, пытливо. Ждет чего-то. Объяснений.       Я стою, не смея ступить с коврика у входа лишний шаг. Осматриваю дом, знакомый до дрожи, но теперь какой-то абсолютно чужой. Я столько лет мечтал войти в него с парадных дверей, не прячась, с гордо расправленными плечами сказать: «Теперь я свой». Все не так. Я стою, боясь пошевелиться, боясь, что мир вокруг не рассыпется на мелкие частицы, что я не открою глаза в собственной постели, мучаясь сонной ломотой в теле. Что это всё окажется правдой. Я покусился на то, что мне не по силам. Решил тягаться с судьбой, и куда это привело? Я не знаю, что делать дальше. От меня ждут решения, а я просто не способен его принять. Всё не закончится так, как должно было. Отец не вызовет к себе, не заговорит на равных, не скажет: «Ты все доказал, отступи». Я бы отступил. Я бы сделал, как он скажет, зная, что меня наконец услышали. Боже, ты действительно рассчитывал на это? Какой же вздор!       Теперь услышать меня некому. Тот, с кем я боролся, против кого протестовал, мертв. Что, если по моей вине? На что я вообще рассчитывал, черт возьми?! Смог бы я занести меч над горлом отца и сказать: «Прощай»? С ужасом осознаю, что никогда и не думал об этом. Никогда до конца не принимал мысль, что победа будет означать его смерть, что по другому просто не выйдет. Знала ли это Анна? Конечно, знала. Владислав подготовил ее к этому. Он ли убил его? Хватит ребячиться, Ян! Ну не ты же! А если я? Что, если мой бунт стал толчком к этому. Могла ли Марвина устроить нечто подобное? Графиня Третякова? Я этого не желал. Они бы не спросили, как я хочу. Они бы сделали, как посчитали нужным. Они и сделали.       Перед глазами стоит мертвое лицо отца. В его чертах я узнаю свои черты: горбинка носа, красивый изгиб губ, линия скул. Вижу собственное мертвое лицо. Меня уберут так же, как убрали его. Это будет не Владислав, он работу уже выполнил. Это будут свои. Те, кто назвались своими. Ведь ты же не решил, что они в самом деле думают усадить тебя на престол? Ты — перевалочный пункт, пешка, которой пожертвуют не сожалея, которую пустят вперед первой. Зачем Юлиан решил вступить ко мне? Он с ними в сговоре? Ну разумеется. Чьи руки, если не руки солдата, используют, чтобы брать меня с пути?       Дмитрий злится сильнее. Единоразовым порывом бросается к Алеку, и на секунду сердце подкатывает прямо к горлу. Он ударит его? Дмитрий замирает в полуметре, сжимая кулаки добела. Произносит отчего-то шепотом: — Алек, сделай что-нибудь, — на Юлиана он боится даже взглянуть. Снова эта дурацкая привычка говорить о нём в третьем лице. Он всегда так поступал: «Коктейль мне и моему приятелю», «Юлиан не пойдет, он сегодня занят», «Юлиану это неинтересно». Откуда ты знал, Дмитрий, чего он хочет? Почему не дал говорить ему за самого себя?       Окрас этого паттерна изменился, когда изменился мир вокруг нас. Теперь Дмитрий говорил за него, потому что никого рядом не было. Этими пространными фразами он создавал ощущение, что Юлиан где-то рядом, что он с нами, здесь. Верил ли он сам в это?       Как-то раз я видел, как он схватил Алека за грудки, прорычав ему в лицо: — Не смей говорить о нем так, будто лично похоронил! Не смей, Алек.       Тогда Исаев даже не возмутился против излишней фривольности. И сейчас он пребывает в такой степени ступора, что не откликается почти никак, даже не поворачивает головы. Он глядит на Юлиана и, кажется, видит то же, что и я. Мы думали, он вернется прежним. Думали, события, из-за которых он ушел, никак не повлияли. Не хотели верить, что тот странный Юлиан, оставшийся накануне призыва с одним единственным крылом — и есть настоящий. Теперь настоящий. Наконец Алек произносит: — Он сам за себя скажет, — и обращается теперь уже к самому Юлиану. — Ведь так?       Юлиан смотрит смело, чуть улыбается, но за этой улыбкой кроется вызов совсем недобрый. Что-то страшное кроется в глазах. Ответ на незаданный вопрос, который мучает нас всех. Он произносит медленно: — Михеев не вернется.       Смысл его слов доходит до всех нас медленно, слишком медленно. Я замечаю, как напружиненное тело Дмитрия, вдруг оседает, мышцы сковываются. Это изменение незримо, но теперь его фигура не норовит ринуться в бой. Он застывает истуканом. Алек бледнеет стремительно, лицо больше напоминает гипсовый слепок. Я сам с трудом могу осознать значение этих слов. Ступая на порог клубного дома, я ожидал, что встретит меня уже другой правитель. Смерть вернулась в Дармунд. Вместе с ней вернулось мое прошлое, поглощая тягучей кровяной вязкостью, запахом гнили и страха. Выходит, Михеева больше нет. Нашего прошлого больше нет. Лицо Юлиана не позволяет задать вопрос, как это произошло. В сущности и неважно. Михеев мертв. Юлиан спас нас всех. Потому обломок крыла, затянутый посеревшим от пыли бинтом, не вызывает вопросов. Такова плата за смелость. Меня начинает колотить мелкой дрожью. Смог бы я заплатить? Нет. Нет, не смог бы. Потому что ты — жалкая пародия на всех них, ни на что не способная марионетка!       Вдруг Исаев оборачивается ко мне. Медленно, словно увязнув в тягучести воздуха. Качает головой из стороны в сторону, шепчет что-то под нос, продолжая смотреть ошарашенно на меня. Будто это я сейчас расчеркнул их бессмертную дружбу легким взмахом руки. Будто перед ним предатель, самый настоящий шпион, завербовавший их друга. Хотел бы я увидеть себя таким. Ощутить власть, растекающуюся вязкой патокой по венам, распаляющую изнутри. Почувствовать, что всё, в кои-то веке, под контролем. Хотя бы раз.       По спине пробегает ледяной пот. Алек глядит на меня, как на врага, это больше не игра вовсе. Я перешел ту границу, которую мы очертили, я поступил скверно. Стал для него по-настоящему соперником. И это пугает до исступления. Стать с Алеком врагами всерьез — затея из смертельно опасных. Я нервно сглатываю. Нужно сказать, нужно сообщить им всем, что клуба больше нет. Сдаться сейчас, прослыть трусом, но, быть может, сохранить жизнь.       Алек молниеносно срывается с места и кидается на меня. Чудом успеваю увернуться от кулака, летящего в челюсть, но вторая рука безропотно хватает за ворот, впечатывая в стену затылком. Его глаза горят каким-то неизвестным чувством на стыке недоумения и шока. Словно он видит меня впервые.       К нам моментально бросаются и Юлиан, и Жан, и Дмитрий, но взмах моей ладони заставляет их замереть. Я сам не верю, что сделал это. Стою на цыпочках, почти вишу на собственном воротнике, зажатом в руках Алека. Но меня не надо спасать. Смотрю сосредоточенно в разъяренное лицо, одними губами шепчу: «Что?» Мой голос сливается с его, срывающимся от гнева и притом столь тихим, что по коже пробегает дрожь: — Что вы сделали?! — Алек, дружище, не нужно… — настороженно зовет Дмитрий, так и стоящий, не шелохнувшись, под жестом моей руки. — Молчать!       Не нахожусь, что ответить, растерянно открываю и закрываю рот, но слова не идут. Алек резко дергает на себя, тут же вновь ударяя спиной в стену, тянет ворот выше. Рычит в самое ухо: — Я спросил, что ты сделал?!       Но вместо паники в груди вдруг поднимается что-то спокойное. И вид моего спокойствия заставляет Юлиана изменить характер тревоги в выражении лица. Он больше не боится за меня. Он боится меня. Побледневший Дмитрий ловит за шиворот Жана, ринувшегося было вперед, опасливо тянет подальше.       С губ рвется совсем не моим голосом. А может, как раз моим? — Вы, кажется, забыли, кто я? Уберите руки. Немедленно! — чеканю, вглядываясь в чужое лицо. — И кто же вы? Ну?! — Алек зол, но даже он ощущает это странное изменение. На миг я чувствую, как пальцы, сжимающие ткань, будто бы замирают, ослабив хватку. Чужая шероховатая кожа касается шеи. Всего на секунду.       Я больше не боюсь его. Никогда, по правде говоря, и не боялся, потому что знал: ничего плохого он мне не сделает. Но теперь разум обволакивает инородная, липкая мысль: он не нападет, потому что ты можешь выпустить ему кишки. Потому что он знает, что ты можешь. Ты не пешка. Мы им покажем. «Замолчи, оставь меня в покое, » — собственный внутренний голос звучит шепотом перед гремучей интонацией кого-то, поселившегося внутри. — Что же будет, если я не уберу руки? — теперь его голос не яростен. Он насторожен. Алек охотник, но и охотнику стоит остерегаться раненой жертвы.       Пальцы, незаметно для посторонних глаз, проскальзывают ловко по чужому ремню. Улыбаюсь его округлившимся глазам, а Алек выдыхает что-то бесшумное, прикрывает подрагивающие ресницы, хмурится невольно. Нервно качает головой. Я знаю твою одежду досконально, Алек. Уже через миг в руку приятно ложится рукоять кинжала. Упираю его в чужой подтянутый живот, тяну с вызовом: — Ну, рискни, — а сам наслаждаюсь приятным чувством превосходства. Самодовольная, устрашающая ухмылка расползается по лицу. Мысленно я вонзаю лезвие глубже, ощущая сопротивление кожи, пульсацию крови, нашедшей выход. — Не играйте со мной, господин Исаев.       Он усмехается ошалело, неверяще. Удивлен. Приятно ли? Я замечаю нотки гордости, даже сейчас, когда я подбиваю его авторитет в глазах друзей. Может, Юлиан прав, и мы правда выросли? Алеку больше не нужно каждый миг доказывать, что он силен и достоин иметь ту власть, что получил. Он прошел через всё это и стоит на ногах твердо. А я? Что-то недоброе творится со мной с тех пор, как я побывал у Третьякова в последний раз. Что за мысли, лезущие в голову? Ведь не мои же? Не мои?.. — Теперь и сам видишь, не так ли? — бросает коротко Юлиан. — Он не переманивал меня — ему не нужно было. А вот тебе кое-что сделать стоило. Почему план не приведен в исполнение, Алек? — строгий прищур заставляет Алека вздрогнуть, опасливо покоситься в его сторону. — Я лишь… Нужно было время. Я должен был убедиться наверняка! — срывается с губ растерянно и как-то… С извинением. Неужто ему стыдно? — О каком плане речь? — вмешиваюсь, отступая на шаг от Алека. И спешно возвращаю кинжал на место, ощущая, как рука все еще мелко подрагивает. На всякий случай отхожу подальше. — Да, Алек, о каком плане речь? — заискивающе бросает Юлек, глядя на друга с вызовом, почти с укором. — Кажется, всё довольно очевидно, по крайней мере теперь. Не пора ли сделать выбор? — Тебя здесь не было, — Алек рычит, но, обернувшись ко мне на миг, все же осекается. — К черту! Разговор не для прихожей. Пригласите нас?       Пригласить? Хочу уже было скомкано извиниться за то, что мой дом тесноват, но осекаюсь. Теперь это — мой дом. И в нем хватит места хоть всей королевской гвардии. Но что-то внутри напрягается. Что еще за план, связанный со мной? Не убьют же они меня сходу, верно?.. Боже правый. — Какую сторону вы заняли, господин Исаев? — интересуюсь, так до конца не уверившись в том, безопасно ли это — вот так, на вражеской территории идти в неизвестное место с людьми не самыми благонадежными. — Воспользовался вашим советом, мсье Первомаев. — замечаю приятный блеск в глазах, несмотря на явную напряженность рук. Ты все же рад мне, Алек. И это тепло разливается внутри, загоняя тьму и страх куда-то глубоко. — В таком случае, полагаю, я займу спальню слева. Прошу, господа, — киваю на лестницу, пропуская их вперед. Сам идти первым не решаюсь, дабы сохранить угол обзора, но ступая по ступеням за Алеком, шепчу тихонько: — Исаев, какого черта? — Узнаете. — откликается тот негромко, и по тону понимаю, что сам он не слишком рад сложившемуся положению.

***

      Жан, прихватив в помощь слугу Исаева, за каких-то пару минут бодро сбрасывает чехлы с мебели и протирает пыль. Комната ровно такая, какой я ее помню. Я был здесь сотни раз, прибегал, еще когда дом пустовал, а «Клан» в прежнем составе жил в клубном доме «Обороны». Здесь меня не могли достать с бесконечными побоями, не могли пустить очередной грязный слух. Тогда здесь, под пологами, в тихой торжественности дремали пара кресел с резными ножками и расшитой обивкой, пылился небольшой кофейный столик у окна, одиноко стояло у стены бюро с причудливым гнутым стулом, величественно скрывалось в полумраке громадное ложе с удивительной деревянной спинкой, по глади которой распустились яблоневые деревья, прячущие в своей листве причудливых птиц. Здесь всегда было тихо и как-то по-домашнему умиротворенно. Была своя теплота в незажженном камине, обшитом темно-зеленой переливчатой плиткой. Но более всего мне нравился потолок. Бывало, ночами, убежав от всех на свете в этот родной сердцу дом, я укладывался на еще не остывший от дневного солнца ореховый паркет и часами рассматривал расписных птиц, свивших гнездо на ветви, прямо под креплением скромной медной люстры с тремя молочными плафонами.       Теперь же я впервые вижу комнату в мягком свете оливкового торшера в углу, со смешной золотистой бахромой по краю абажура. Жан спешно разжигает камин. Мои гости уже заняли места на диванчике перед ним, пока слуги торопливо придвигают кресла. На миг Жан подбегает ко мне, тревожно шепчет, что пойдет сделать чай. Добавляет осторожно, чтобы слышал только я: — Может остаться с Вами? Не опасно? — Я справлюсь, не беспокойся, — бросаю непринужденно, хотя отпускать Жана совсем не хочется. — Ну что, господа, кто-то наконец объяснит, в чем дело? — Объясним, — произносит Алек уверенно и глядит на меня все с тем же недовольным выражением, словно его только что поймали на чем-то не криминальном, но не слишком лицеприятном. — Речь о договоренности между мной и членами клуба. — Правильнее сказать «о договоре». Как-никак у нас есть бумага с подписями всех участников, — вставляет Юлиан все тем же отстраненным тоном. Он сидит в кресле отдельно от остальных и внимательно всматривается в губы Алека. И считывает на удивление емко, словно видит малейшее зарождение лукавства. — Верно, — Алек бегло бросает на него взгляд, но не более того. — Договор. Я заключил его с «Кланом» в тот день, когда стал главой клуба. По условиям я не участвую в гонке за престол. Клуб был создан с целью поддержать правителя, чьи идеи будут близки членам клуба и не приведут к катастрофе в королевстве. На данный момент этот правитель — ты, Ян. — Зачем вы говорите это… — слова и мысли спутываются в беспорядочный клубок. Я едва выдавливаю. — Вы говорили, я ничего не стою…       Я уже не слышу слов Алека. В голове стоит шум, а из памяти настырно лезут новые и новые воспоминания. То, что все мы запрятали подальше, не желая возвращаться к этому никогда. Но это наша жизнь. И, кажется, пришло время рассказать историю с самого начала.

***

      Разногласия в «Клане» начались задолго до переворота, кажется, с момента, как в Дармунде появился я. Что-то произошло между Алеком и Виктором Михеевым, тогдашним главой. И это что-то началось с нашей первой встречи в коридоре академии. Я так до конца и не понял в те годы, кто был источником той ненависти, что поселилась в Михееве ко мне. Не сам же он взялся травить наследника! Правда, ответ был. И был не утешительным.       Год травли кончился незапланированными каникулами в тылу врага. Дом Третьяковых, казавшийся вначале кратковременным пристанищем, стал персональным убежищем на целое лето.       Первую ночь я спал плохо. Постоянно чудились какие-то шорохи, ахи, постоянно казалось, что вот-вот в комнату ворвется Михеев с соратниками, и выяснится, что всё было ловушкой. Во втором часу ночи я понял, что не усну. Поднялся, зажег свечи сам, не решившись звать слугу, спящего в соседней комнате в кресле. Попутно обжег палец воском, сломал две спички. Но даже это было лучше, чем говорить с кем-то. Хотелось скрыться на время.       Мягкими шагами я направился в ванную, рассчитывая, что хотя бы горячая вода успокоит напряженные мышцы. Но, распахнув дверь, в ужасе завопил, тут же сам себе зажимая рот. Застывший в проеме Третьяков смачно выругался, отшатнувшись назад, схватился за сердце. — Черт, одуванчик, напугал…       Одуванчик. Случайно брошенное Алеком в карете, оно приелось на долгие годы, но, если «Янчик» говорилось с целью оскорбления, то это непутевое, совершенно стыдное прозвище произносилось очень узким кругом людей и в очень исключительных обстоятельствах. Таких, например, как та ночь. — Что ты здесь… — хотел было спросить, но осекся, посчитав вопиющим хамством. Как-никак, это его дом. — Хорошо, что не спишь. Я так и думал. Пошли, — Дмитрий в те годы был юрким худым юношей, выделяющимся в любой компании. Его действия были молниеносными, пластика и ловкость — поразительными. А сам он был самым настоящим павлином: со своими зеленющими глазами, при черных кудрях, выдающих юг, но с нотками севера. Впечатление было неизгладимым.       Вот и тогда, стоя передо мной босяком, в легком халате из темно-зеленого шелка и таких же легких штанах-шароварах, закатанных до колена, он произвел совершенно то же впечатление, что и всегда: восхищение, удивление, ступор. Пользуясь проворностью, он ловко ухватил меня за руку и потянул куда-то через вереницу комнат и коридоров в полумраке, нарушаемом только несмелым дрожащим огоньком свечей.       Наконец, когда обратный путь я забыл окончательно, мы вошли в его комнату. Она оказалась освещена пламенем камина, а на постели рядом с серебряным подносом на спине лежал Алек, по птичьи оперев ступню согнутой ноги об колено второй. Его ровный взгляд направлялся точно в потолок.              Заметив меня, он поднялся рывком, сел так же прямо, как и всегда. Точно палку проглотил. Лицо его было хмурым. А я лишь ошалело рассматривал худое, оголенное по пояс тело с причудливым рельефом мышц. Если Третьяков был более плавным в своих чертах, то, казалось, в Алеке можно разглядеть каждую мышцу. — Одуванчик, — констатировал Исаев, переводя недоуменный взгляд на Третьякова. — Зачем он здесь? — Я подумал, будет интересно поболтать. Юлиан все равно уже спит, не сидеть же нам одним, — уклончиво отозвался Дмитрий, бодро запрыгивая на кровать. Оглянулся ко мне, застывшему в дверях, похлопал по покрывалу рядом с собой. — Иди сюда, Ян. Не бойся.       Я был ведомым, подчинялся почти каждому слову, тем более от людей, которых боялся. И я неуверенно подошел, присаживаясь рядом, на самый краешек кровати. Было до ужаса неловко сидеть перед ним в одних лишь светлых бельевых штанах, не скрывающих почти ничего. Дмитрий, кажется, заметил неловкую попытку прикрыться, потому что заливисто расхохотался: — У тебя там револьвер, м? Да расслабься же ты, наконец! — он насильно убрал мою руку, опуская ее на постель. Обернулся к Алеку. — Налей нашему новоиспеченному сожителю. — Сожителю? — синхронно спросили мы с Алеком. — Ну да, — повел плечом Дмитрий, бросив взгляд на меня. — А ты что, собрался возвращаться домой к Ноэлю и Михееву? Брось, — он мягко качнул подбородком, губы тронула легкая улыбка. Она тут же сменилась требовательным выражением, сопровождающим вкрадчивое: — Это вздор, — и вмиг он словно бы стряхнул с себя лишние эмоции, повел лениво рукой в неопределенном жесте. — Оставайся, здесь тебе рады. Держи, одуванчик, — он протянул бокал с какой-то темной жидкостью. — Эй, — его руку перехватил Алек, чуть качнул головой. — Мелкий же еще… — Расслабься, он тебе не человек какой-нибудь, а маг! Себя в его возрасте вспомни. А я-то много что помню! — отмахнулся Дмитрий, всучив мне все же бокал.       Было обидно. Я расценил жест Алека как недоверие, а на фоне всей холодности, для меня тогдашнего это стало фатальным. Сыграло желание во что бы то ни стало доказать, что я взрослый, что ничем не хуже него. Привлечь внимание, наконец! Я выхватил бокал, запоздало все-таки испугавшись: воззвал голос разума. Принюхался, наклоняясь ближе. Вино.       Алек с Дмитрием, завидев мою опаску, прыснули со смеху: Алек — просто не сдержавшись, притом этично давя смех кулаком, Дмитрий — заливисто хохоча, запрокинув голову назад. — Пей, давай! За встречу, — Дмитрий стукнулся краем бокала о мой, примеру последовал и Алек. Оба залпом их осушили, а я лишь каплю отхлебнул, собираясь поставить на место. Не дали. — Нет, так не пойдет. Ты и так, как неживой, еще и не пьешь. Давай до дна. — заявил Дмитрий, будто и не заметив настороженного, тревожного взгляда Алека. Он хотел возразить, но молчал. Мне стало еще обиднее от такого недоверия.       Пришлось осушить бокал. Не оправдать надежд Дмитрия тогда показалось смерти подобно. Как я был глуп…       Потянулась вялая беседа о последних событиях в академии и летних планах. Дмитрий увлеченно рассказывал Алеку: — Нам же теперь по шестнадцать! Это лето будет грандиозным! Я планирую втроем… А еще! Еще хочу как-нибудь пробраться в бордель в Карсе… — Не много надумал? — фыркнул Алек, допивая второй бокал. Я успел разглядеть, что у кровати стоят уже опустевшие несколько бутылок. Очевидно, беседа шла без меня довольно долго. Воспользовавшись тем, что обо мне забыли, я сполз на край кровати и поджал ноги под себя, поближе к груди. Хотелось сбежать, но выработанная на уровне инстинктов патологическая вежливость обязывала остаться. — Втроем-то с кем? — Да с кем угодно! — заискивающе бросил Дмитрий. — Хоть с вами!       Мой разум уже пребывал в каком-то затуманенном состоянии, но даже так я уловил ту зыбкую почву, на которую ступил разговор. Все внутри сжалось, но отчего-то не так сильно, как стоило бы: вино явно ударило в голову, учитывая, что я едва вырвался из родительского дома и знакомства с алкоголем как такового еще не состоялось. Вернее, оно состоялось прямо в те мгновения.       Сквозь легкую пелену до меня донеслось: — Сдурел что ли?! Ты пьян! — Алек вспыхнул, как спичка, сам отпрянул от Третьякова, бросил на меня опасливый взгляд. — Ян, не ведись. Блять, бледный весь… Не дрейфь, он шутит, — Алек тряхнул меня за плечо, приводя в чувства. Испуганный взгляд сфокусировался на его лице. Я тут же залился краской. Алек был сосредоточенным и торопливым. Тогда я не понял, что за спешным желанием привести меня в норму и одновременно навалять Дмитрию, кроется страх, с которым Алек никогда не мог по честному ужиться. Эта эмоция была чужда, запрещена с рождения.       Тогда во мне разгорелось возмущение, маленький протест. Снисхождение укололо по самолюбию, я сдавленно пробубнил: — Что? Да нет, я не…       Мои слова были расценены по-своему. — Вот видишь! Одуванчик не против, — выпалил Дмитрий. — Ты просто трусишь, Алек. Признай!       Дмитрий всегда знал, что нужно сказать, чтобы назад пути не было. Если он стрелял в противника, то неизменно простреливал коленную чашечку. Никогда не убивал, но всегда отрезал путь к отступлению. И в тот момент, он обрушил почву под всеми нами. Алек закаменел, так и не отняв руки от плеча. Признаться в шестнадцать перед другом, что чего-то боишься — поступок на грани героизма. Алек героем не был. Не тогда. — Пошел ты на… — прошипел он, краснея до кончиков ушей. — Ловлю на слове, — во взгляде Дмитрия мелькнуло что-то хитрое. Лисье. Он обернулся ко мне: — Что скажешь?       Что я мог сказать? Внутри меня всего колотило от переизбытка эмоций. Незнакомый дом, компания, которая отвергала целый год, а теперь вдруг приняла. Да и какая компания! Члены «Клана», Алек! Не иллюзорный, а самый настоящий, сидящий в полуметре от меня. Единственный человек, который скрашивал год жизни одним лишь тем, что в ту странную ночь не сдал. Не бросался с кулаками без приказа, но указания выполнял беспрекословно. Перечить начальству он не умел, а мог лишь кинуть красноречивый, сочувствующий взгляд. Я принял правила, принял его желание выслужиться перед моим братом. В тайне смертельно ревновал, до конца даже не осознавая, чего конкретно от него хочу. Алек был не тем, кто мог понравиться с первого взгляда. Но что-то внутреннее подкупало. Он был одним из немногих, кто не считал себя выше. Благодарность переросла в привязанность. Привязанность мутировала во что-то порывистое и юное. Я жаждал чего-то сверх, чего-то, что прежде было недоступно. Хоть в чем-то превзойти брата, хоть один раз отбить то, что мне понравилось, не отдавать «лучшему». Я был юн и глуп. И по уши, бесповоротно болен. Со всеми вытекающими.       А Третьяков… Он обладал какой-то феноменальной способностью раскрепостить и уложить в постель любого. А если не уложить, то хотя бы заставить думать об этом. Просыпаясь ночью в поту, я подолгу не мог уснуть. Щеки горели огнем. Перед глазами стояли картины недавних видений: Третьяков, затягивающий шнуровку на ботинках, оголенная поясница, выступающие бугры позвонков, его пальцы, сильные плечи. Я хотел видеть Алека, но тот был закрыт и чужд. Третьяков как будто просто не мог не привлекать всех вокруг. Оттого это казалось вернее, проще. Я был не уникальным, а одним из многих, кого подкупали пронзительные зеленые глаза и нахальные манеры. Это было нормально. Но что могло привлечь в юном Исаеве, больше похожем на палку, отстраненном, скованном? Мысли о нем вызывали жар сами по себе. Я стыдился этого чувства.       Выходило так, что те, о ком я думал бессонными ночами в течение года, сейчас предлагают мне нечто запретное. Ничего не нужно было отвечать, да я бы и не смог. Я просто не знал, что мне предлагают, но был уперто убежден, что ко всему готов. Тот испуганный мальчик понятия не имел, как далеко всё может зайти. Что иногда такие вещи больше шуток. Для Дмитрия, того юного нарцисса, не привыкшего получать отказ, молчания было достаточно.       Я глянул Алеку прямо в глаза и получил ответный взгляд. Он воспринял мнимое согласие как предательство. На мгновение во взгляде мелькнул страх, но он сменился хмурой обидой, отчужденностью, выросшей между нами. Я весь онемел. Я был виноват. Слишком резко сократил дистанцию, не возразил против того, что думал об этом. Так неправильно. Напугал его, заставил злиться. «Не любит, не любит, не любит, » — пульсировало в воспаленном мозгу. Хотелось убежать прочь, скрыться. Я проклинал Дмитрия, проклинал себя. Зачем вообще сунулся в этот дом? В тот миг я лишился единственного человека, кто был мне негласным другом. Я был непростительно слеп, не хотел, отчаянно не желал вглядеться в чужие глаза, иначе я бы никогда не поступил так, как поступил. Не надавил бы на человека, видя его страх. Я оказался таким же нарциссом, как и Дмитрий, поставил свое желание во главу, позабыв о том, что мальчику напротив тоже может быть страшно.       Дмитрий переломил это молчание скомканным: — Пойду-ка я пройдусь, — поймав тяжелый, почти убийственный взгляд Алека, он нервно сглотнул. Поспешно соскользнул с кровати, улыбнулся. — Не скучайте, — быстрее, чем кто-то успел возразить, он скрылся, оставляя нас в кипучей тишине.       Я подумал, что сейчас Алек непременно меня убьет. Скажет, что я больной, что неприятен ему, выставит меня прочь или, того страшнее, уйдет сам. Я перепугался до той степени, что, когда он обернулся, качнулся навстречу, почти ударяясь в чужие губы. Мы оба зашипели, на языке проступил привкус металла. Я хотел было отстраниться, но Алек грубо ухватил за предплечье, не пуская. Лизнул губу, смыв капельку крови. Едва заметно отодвинулся, глянул упрямо в глаза. — Ну?              Я поцеловал его вновь порывисто, будто мог дышать лишь в этом поцелуе. Алек судорожно сжал мои плечи почти до боли, грубо, по-мальчишески угловато, излишне небрежно. Он не был похож на Третьякова: смелого, плавного. Мы оба были оголенными проводами, от любого касания кожа искрила, хотелось резче, больше. Внутри заиграл азарт погони.       Алек чуть отстранился, прошептал сдавленно: — Понятия не имею, что делаю. Я дурно целуюсь. С девчонками как-то проще, а с тобой… Не знаю, по-другому. — Плохо? — я осекся, сжался внутренне. Стало тошно, горло сдавило. Алек обернулся напугано, спешно: — Нет! — слишком порывисто, слишком резко. Смутился, вновь потупил волчьи глаза. Пробормотал. — Не знаю, что должен делать. Я с парнями раньше не…       Кажется, он впервые говорил со мной по-настоящему честно. А мне хотелось сказать столь многое, что я затараторил сбивчиво, зажмурив глаза: — Знаешь, у меня был учитель музыки, он никогда не мог ничего объяснить. Все время твердил: «Почувствуй в себе голос», — господи, да как вообще это можно сделать? Мне было так странно! Я просто хочу сказать, что ты не как он, с тобой всё…       Чужая ладонь прижалась к моим губам, прерывая поток сбивчивой речи. Алек нахмурился, но тут же прыснул со смеху. Я перенял веселье, тоже засмеялся. — Чудной ты, все-таки.       Я так смутился этим словам и его поблескивающему взгляду, даже не понял, что это означало. Он ответил взаимностью.       Я смазал его смех новым поцелуем, Алек отозвался охотно, напористо. Было удивительно, как потерялась в нем скованная зажатость. Прежде я видел, как он отбрасывает нерешительность лишь в компании Третьякова. Почувствовав это на себе, я понял, что хочу видеть Алека таким чаще. Для этого я готов был на любые уступки. Когда он отстранился и пробормотал сдавленно, испуганно: — Отец меня убьет.       Я предложил то, от чего страдал потом долгие годы. Но это была плата за счастливые голубые глаза. Мне хотелось, чтобы он не боялся. И мы условились держать всё в тайне. Оставить для публики холодную отстраненность, стычки, пусть даже драки. А это робкое чувство, отраженное в нас обоих, приберечь для места, где не будет лишних глаз.       Больше мы не говорили в ту ночь.       Утро было странным. Казалось, все в доме знали о том, что произошло, и лишь делали вид, что не замечают никаких изменений. А изменения были. Тогда мой хрупкий мир практически совершил кульбит. Я впервые сделал то, что было запрещено в любом виде. Этого категорически нельзя было допускать, а я допустил. И ждал возмездия.       Но его не последовало. Утром Алек и Дмитрий делали вид, что не замечают меня вовсе, обоих мучило похмелье. Я даже поначалу подумал, что они ничего не вспомнили наутро, пока вечером ко мне не завалился Третьяков с желанием пооткровенничать. Войти он не просил разрешения, бесцеремонно шлепнулся на кровать, разглядывая меня с интересом. Довольно потребовал: — Рассказывай. — Мы что, дворовые девки? Не буду я… — Ян, рассказывай! — нетерпеливо отрезал Дмитрий. — Что у вас было? Было же хоть что-то?! — Это всё зря. Нельзя было… — Зря? — по взгляду Дмитрия было видно, что он совершенно растерян. — Что, черт возьми, значит твое «зря»? У вас был секс? — Не кричи! — я вдруг сделал неожиданное для себя — подался вперед и зажал Дмитрию рот рукой. Тот удивленно вскинул брови, прищуриваясь. А в следующую секунду острые зубы сомкнулись на пальце. Я ойкнул и отпрянул. — Не смей так делать. Никогда, — произнес Дмитрий самым настоящим приказным тоном, но тут же вернул прежний. — Ну и? Как это было? — Это было ошибкой. — Да почему?! — разозлился Дмитрий. — Потому что Алек в клубе Михеева, — произнес я непреклонно, хотя причина была совсем в другом. «Потому что Алек любит Ноэля, а не меня, » — вот это было бы правдой. — Мы не можем… — Заниматься сексом, — с нажимом продолжил за меня Дмитрий. Я не понял его выпада, но потом догадался: он опасался, я скажу «быть вместе». — Почему не можете? Можете. Алек этого хотел бы.       Хитрый, лживый лис. Третьяков знал с самого начала, если и не раньше нас самих, что за чувства между нами с Алеком. И явно не мог остаться в стороне. Жаль, что сработало паршиво. Всё вылилось в главную ошибку моей жизни. Я принял совет Дмитрия напрямую, не увидев сути слов. А за пошлыми и странными фразами всегда крылся смысл. Но я тогда не понял, воспринял буквально, положив начало целой цепочке ошибок, стоившей нескольких лет жизни.       Мы стали чуть старше. Тогда поцелуи переросли в большее. Мы с Алеком стали партнерами. Так, как и сказал Дмитрий — без постыдного «вместе». Сначала виделись раз в пару месяцев, затем — в пару недель, а после, вернувшись вновь в академию, сталкивались едва ли не ежедневно. Мне казалось, его плотское желание — единственное, что мне светит. Понимал, я — лишь замена неприступному Ноэлю, его более доступная копия. И довольствовался тем, что было, с ужасом сознавая, что всерьез начинаю верить в то, что важен ему. До одного момента.