Самозванцы

Он

нами будет славен на века!

Мы

глотку разорвем его врагам!

Он

нами будет всласть повелевать!

Мы

можем его взять и поменять…

«Крысиный король» Crescendo

POV. Ян Первомаев

      Холод. Вот то, что я ощущал каждый раз, следуя неуверенной поступью к забору клубного дома «Обороны». И холод этот был не от ночного ветра, а от настойчивого ощущения в груди, режущего сталью. Я занял чужое место. Самозванец. Я знал: отплачу за эту выходку рано или поздно.       Я часто тайком наблюдал за занятиями солдат и каждый раз с досадой видел, как они отрабатывают молниеносность реакций, ударов, зоркость глаз, внимание. Мне так недоставало бдительности, треклятого умения схватывать всё налету, мгновенно анализировать. Жизнь выучила. И методы у жизни были совсем не такие мягкие, как у наставников «Обороны». Первый урок состоялся тогда, когда я ожидал меньше всего. Первое правило дворцового этикета: враг нападает тогда, когда не ждешь.       Я брел по аллее, а мыслями уже был в давно знакомой комнате, где, кажется, не осталось ни одного неизученного уголка. С тех пор, как все началось, прошло почти три года. В таких отношениях, как у нас, важна была выдержка и терпение. Любой неверный шаг мог разрушить ту железобетонную репутацию, что выстроил себе Алек: невеста для отвода глаз, любовница, чтобы отвлечь от отвлекающего маневра, а чтобы никто точно не заподозрил, для публики мы оставались врагами, какими нас сделал Михеев. Все, чтобы только уберечь его от человека, которого страшилось всё королевство. Но даже у безупречных планов бывают осечки.       Мне было мало. Всегда мало. Я знал, в каждом моем движении, в каждом взгляде Алек видит другого человека. Конечно, Ему всегда доставалось больше. Он ведь старший. А я ловил хотя бы те крохотные искорки счастья, остающиеся от Его дикого пламени. И собирал из них свое собственное.       Я думал о том, что сегодняшняя ночь должна стать особенной. Я не должен был приходить. У нас были четко обговоренные дни, но сил ждать больше не было. Я устал довольствоваться малым, хотел расставить всё по местам раз и навсегда. Наконец отчертить ту грань между Ноэлем и мной. Не хотел делиться, хотел получить всё и сразу. Без промедлений. Когда ты младший ребенок в семье, тебе прекрасно известно: для последних нет утешительных призов. Только я не учел, что никакая мы были не семья.       Я не заметил ни отделившейся от общей тени фигуры, ни случайного хруста за спиной. Просто шорох. Мало ли… Ветер? Случайная птица? Моя беспечность вернулась рикошетом. В спальне я оказался с заломаными руками и разбитым носом. Зрелище я представлял, конечно, совершенно жалкое: щека вся в земле и крови, один глаз так и остался закрыт, волосы растрепанные, падают на лицо. Про одежду и говорить нечего — дождь и слякоть, в которые я успел окунуться с головой, сделали свое дело. Я был похож на черта. И ладно бы была какая-то героическая история сопротивления, хоть было бы, что вспомнить. А на деле? Когда противник уже дышал в спину, я наконец догадался рвануть да тут же и поскользнулся в одной из луж, разбивая об землю лицо.       Меня втащили в его комнату и с размаху бросили на пол, так что я, болезненно освежив чуть успокоившиеся ушибы, проскользил к чьим-то ногам. В надежде поднял взгляд, узнав знакомые ботинки. Но увидел лицо и похолодел.       Алек стоял бледный, ни жив ни мертв. На миг, когда наши взгляды встретились, по его лицу пробежала судорога. Я никогда до этого не видел ужаса на его лице. Это зрелище заставило содрогнуться.       Приподнявшись на локте, я увидел, что к его шее прижимается лезвие бритвы. Я узнал руку, удерживающую его, и внутри всё ухнуло вниз. — Янчик? Никак соскучился по избиениям? Или по Алеку? — его пронизывающий до костей ехидный голос, срывающийся на визгливые омерзительные нотки, заставил всё тело съежиться. — Я не… — в голову ничего не шло. Нужно было как-то выкручиваться, покрыть хотя бы Алека, коль я всё равно уже тону, а там будь, что будет. Правило номер два: говори быстро и четко. Не мямли. — Отпирайся сколько угодно — бесполезно. Мы уже давно приглядываем за вами. — отрезал Михеев. — Алек, может, ты нам расскажешь, зачем здесь мальчишка? Всем крайне интересно. И опиши уж покрасочней.       Было до жути непривычно видеть в этой маленькой темной комнатушке столько народу. Тогда Алек занимал совсем не те покои, что теперь. Это была тесная каморка в глубине дома. Там помещалась лишь кровать и небольшой комод — на нас двоих вполне достаточно. В ту ночь в комнате находилось человек двадцать пять. Их глаза хищно блуждали по мне, я чувствовал почти вербальные прикосновения на коже. Казалось, после них остаются липкие пятна. — Я виноват, — произнес тихо Алек, избегая смотреть на меня, но взгляд то и дело напарывался вновь. Тогда его голос, и без того глухой, пробивала дрожь. — Мальчишка так, поразвлечься немного. Глаза наглые, рот рабочий, да и худенький. На бабу страшно похож, особенно если выпить пару стопок. Ничего личного, — он замялся. Я увидел, как взгляд его панически метался по полу, то и дело устремляясь куда-то вбок, но подняться так и не решался. В глазах горел страх. Алек произнес почти шепотом: — Пусти его… И ребят отпусти. Давай вдвоем поговорим…       Было страшно, но совсем не от того, что происходило. Меня колотила дрожь, сознание металось в отчаянных попытках выцепить из скрючившейся жалкой фигуры того, кого я считал непобедимым героем. Мне хотелось, чтобы он им сейчас был. Чтобы рычал, проклинал всех вокруг. Чтобы он победил всех. Чтобы не был слаб, когда я так нуждался в его силе. Мне хотелось получить от него взгляд, который объяснил бы хоть крупицу того, что происходило, но, кажется, он и сам не вполне понимал. — Отпустить Янчика? Ну уж нет! — хохотнул Михеев, отталкивая Алека в чужие руки. Его тут же скрутили, не давая и шагу ступить. — Говоришь, чисто поразвлечься? Согласись, верить тебе на слово теперь довольно сложно. Ноэль, может, ты веришь Алеку?       Только тогда я заметил брата, привалившегося плечом к стене чуть поодаль, как раз там, куда так отчаянно хотел взглянуть Алек. В голове мелькнула наивная, совершенно детская мысль: брат поможет. Дворцовый этикет гласит: тебе не поможет никто.       Я явственно запомнил его взгляд в тот момент. Карие, с ореховым отливом глаза поблескивали, отражая в себе зыбкое пламя свечей, тонущее в полумраке комнаты. Он глядел прямо на меня, а во взгляде читалось гадкое, без тени сочувствия: «Ты сам себя погубил. Я ни при чем». Он легко мотнул головой, а на губах проступила едкая улыбка. Невинный. Вмиг он стал палачом.       Михеев притворно ахнул: — Ты смотри-ка, Алек! Ноэль тебе не верит. Может, он верит твоим дружкам, а?       Чуть поодаль я рассмотрел напряженные фигуры Дмитрия и Юлека. Их не держали, но стояли они словно под дулом револьвера, приставленным к виску. Не шевелился ни один мускул на лицах, единственное, что поражало подвижностью — глаза. Казалось, они крутятся по всей оси и вот-вот закатятся к мозгу, чтобы следить сквозь затылок за врагом. Но было ясно: иллюзорная свобода — вопрос времени.       На Ноэля я больше не глядел, просто сжался, вслушиваясь в биение сердца. Брат поможет. Алек поможет. Дмитрий и Юлиан — они совсем рядом, только позови. Мне нечего было бояться, так я думал. Тогда донесся тягучий, как патока, притом пронизывающий холодом, голос. Его голос. — Всё это ложь. — Хочешь знать, кто здесь лжец?! На рожу свою взгляни! — выпалил Дмитрий, рванув к Ноэлю, но его тут же остановили.       А Алек будто не замечал ничего вокруг. Он лишь напряженно смотрел в пол, сомкнув губы так плотно, как только мог. Но я всё равно уловил, как тело легко подрагивает в чужих руках. Как ни пытался он убедить себя в обратном, но слова Ноэля дошли до него с той филигранной точностью, с какой были сказаны. Мне так хотелось, чтобы он взглянул на меня, чтобы цеплялся так за мои слова, не за его.       Он глянул с мольбой. Не на меня, на Ноэля. — Прошу… Ты ведь знаешь, я бы не предал, — он замялся. Лицо сделалось совсем пугающим. Было видно, как с каждой секундой в нем гасла надежда, те последние крупицы самообладания, что еще оставались. На их место заступала самая настоящая паника. Казалось, вот-вот по лицу Алека потекут слезы. Он произнес сипло. — Отпусти его, прошу. Мы же… Всё не так, — он снова глянул на Михеева, срывающимся голосом проговорил. — Я не предатель. — Эй-эй, Алек, спокойно. Спокойно, друг, — Михеев подошел ближе, легко похлопал Алека по щеке. — Я знаю, Алек, знаю. Ты бы меня никогда не предал. Но, видишь ли, остальные тебе не верят. Так докажи нам, что мы можем доверять. Докажи, что мальчишка ничего не значит. — Как? — в голосе Алека послышалась решимость, перебиваемая дрожью страха. — Игрушками принято делиться. Мы ведь семья, Алек, — глаза блеснули так, что я крупно вздрогнул. — Поделись с остальными. — он кивнул на меня, едко улыбаясь.       Я похолодел. Я прекрасно знал правила игры, в которую мы с Алеком играли. Знал, что сам допустил ошибку, сделал неверный шаг. Слишком резкий, несвоевременный. Теперь это были лишь мои проблемы. Алек не станет вытягивать меня, рискуя собственной шкурой. Это в правила не входило.       Алек, вопреки какому-то внутреннему запрету, долго смотрел в бесстрастное лицо Ноэля. И с каждым следующим мгновением отчаяние наступало на Алека несокрушимой волной. Тогда он мельком пробежал глазами мимо Дмитрия с Юлианом, остановился на Михееве. Прошипел сквозь зубы до ужаса решительное, пробирающее до мурашек: — Знаешь, что? Выкуси! — и вдруг смачно плюнул ему прямо в лицо.       Все замерли. Казалось, никто не позволял даже лишний вдох. Все стояли, затаив дыхание, и выжидали. Даже Ноэль застыл и, кажется, я впервые увидел его растерянность. Марионетка вдруг сама дернула нить.       Михеев медленно вытер лицо, неотрывно сверля въедливым взглядом дыру в черепе Алека. Затем последовал резкий удар. Я вздрогнул, отшатнувшись назад, словно он предназначался мне самому. Раздался тихий хруст. Показалось, Михеев проломил Алеку череп. Нет… Он поднял глаза, сплевывая на пол кровь, оскалился по-звериному, совершенно безумно. Зубы затянуло бордовой пленкой, казалось, их и вовсе там нет, лишь темнеющее окровавленное нёбо. — И это все? — просипел он не своим голосом. — Ты будешь умолять, чтобы я прекратил, — в голосе Михеева прорезалось что-то леденящее. Он сухо бросил приказ. — Парни, развлекайтесь. — Не посмеешь! — заорал Алек, рванув из рук, сдерживающих его. И сделал это настолько быстро, что на секунду действительно оказался на свободе. Этого хватило, чтобы налететь на Михеева, опрокинув его на пол.       Очевидно, это и был тот самый момент, которого все выжидали. Тот самый первый выстрел. Никаких предупредительных.       Со стороны Дмитрия послышался хруст и сдавленный стон. Я успел заметить лишь, как из-под лоснящейся ткани брюк одного из парней, где-то в районе колена показалась белесая кость. Все в радиусе полуметра окропили алые брызги.       Юлиан провернулся на месте, чуть выставив ногу, разом опрокинул нескольких парней на пол, тут же по-кошачьи отскакивая в сторону от новой атаки. Хлесткое движение вбок, и уже новый противник сгибается пополам, а на лице застывает гримаса боли.       Медлить было нельзя. Я подскочил на ноги, тут же заваливаясь вбок в попытке увильнуть от чьих-то цепких рук. Даже и сотой части от грации прирожденных солдат не было в моих движениях. Но защищаться нужно было. Правило четыре: найди во всем свой стиль. Как станет защищаться дворянин?       Я подскочил к комоду, хватая с него бокал. Ударил им об стену, мгновенно превращая в колючую розочку хрусталя. И в один миг импровизированное оружие оказалось у одного из парней в ноге. Тот охнул, беспомощно хватаясь за стремительно темнеющую ткань на бедре, глянул на меня беспомощно. Я не нашел ничего иного, как толкнуть его в плечо, опрокидывая на спину. Нервно мазнул рукой по губам, стирая пару капель. Во рту стоял привкус металла.       Один из нападавших подскочил почти вплотную, воспользовавшись замешательством, уже метя кулаком куда-то в голову. Я испуганно вытаращился на покрасневшие костяшки в паре сантиметров от собственных глаз, когда сбоку на парня налетел кто-то, опрокидываясь вместе с ним на пол. Я подхватил медный поднос, скатилось несколько ягод винограда. Секундно застыл, колеблясь, кому из дерущихся стоит помочь. Парень, упорно старающийся прижать второго к полу, просипел: — Я свой!.. Ян, ну же!       Он назвал меня по имени. Не этим гадким «Янчик». По имени, как равного. Я с размаху заехал лежащему по лицу. Противник немного подуспокоился, но всё еще сопротивлялся. Дальше тело действовало само. Я не заметил, как рука до белеющих костяшек сжала отломанную ножку бокала, как та сверкнула в воздухе и безропотно вошла в кожу, насквозь прорывая ладони. Я с трудом смог разжать собственные пальцы, сжимающие чужие запястья. Парень подо мной был уже без сознания.       Подняв остекленевшие глаза, я заметил протянутую крепкую ладонь. Неожиданный союзник смотрел с нескрываемым испугом, но за ним стелилась пелена уважения. Я неловко поднялся. Парень произнес с безупречной солдатской выправкой: — Марк Шеперд.       Еще никто не говорил со мной так. Будто я несоизмеримо выше. — Ян Первомаев. — Знаю, — он чуть улыбнулся. — Беги, Ян.       Я не успел. Одним ударом Марка вырубили, и оказалось, что преимущество уже давно не на нашей стороне. Если тут и была какая-то «моя» сторона. Алек лежал, уткнувшись щекой в пол, а на нем сверху сидел ошалевший от злобы Михеев. Из его носа капала прямо Алеку на лицо густая темная кровь. Чужое колено уперлось в шею, сейчас показавшуюся мне такой хрупкой под тяжестью Михеева.       Дмитрий и Юлиан оказались прижатыми к стене, на них уставились дула револьверов. Вопрос времени. Пол заполонили тела: кто-то лежал без сознания, раненые тихонько выли, силясь остановить кровь непослушными пальцами. Мне хотелось верить, что те, не шевелящиеся, лишь без сознания. Краем глаза я заметил парня с перерезанным поперек горлом. Вырвался нервный всхлип.       В одно мгновение потасовка, каких за этот курс в четыре года были сотни, превратилась в кровавую бойню. Я, сам того не заметив, влип в куда более серьезный конфликт, чем казалось. Дело тут было далеко не во мне. Даже не в Алеке. Произошел бунт, свидетелем которого я стал.       Михеев сквозь зубы прорычал: — Союзников выкинуть прочь. А этого… — он посильнее заломил Алеку руку. Прошипел в самое ухо. — Пусть смотрит. Мальчишку связать. Живее!       Я бросился к окну, но было слишком поздно. Меня сбили подсечкой, больно ударяя в колено. Сустав хрустнул и выскочил. В глазах на миг потемнело, с болезненным стоном я рухнул на пол, онемевшими руками цепляясь за ногу. Хотелось вправить, скорее вправить по наитию, избавиться от омерзительной тянущей боли. Не успел. Сзади подбежали, с размаху ступили подошвой ботинка на лопатки, прижимая к полу. Кто-то до хруста заломил руку, заставляя заскулить, вжаться сильнее лицом в пол. С губ сорвалось стыдное, хнычущее: — Не надо, пожалуйста. — Не бойся, Янчик. Ходят слухи, тебе такое нравится. У меня хорошие парни. Отдашься и выживешь. Даже калечить не станут, так, капельку припугнут, — голос Михеева лился медом, но оседал во рту горечью. — Совсем не страшно, верно?       Я замер. А ведь и правда, тогда всё было просто. Всего-то догадаться, по какой причине меня решили припугнуть, провести простую логическую параллель. Да даже если и не напрягаться, просто сказать, что сделаю всё, что пожелают. Быть покорным, послушным, стать тенью, какой я становился сотни раз. Но в голове вдруг проскочила странная, крамольная мысль. Она была инородна сознанию, прочие мысли шарахались от нее, затихая на миг. Гул целого улья оборвался, уступив место всего лишь одной истине: тебе не быть королем после этого. Всё кончено. От такого не отмыться никогда, ни у кого не хватит сил замять такое. А продолжишь сопротивляться, и тебя упокоят в сырой земле уже с рассветом. Нужно было выбирать.       Внутри меня всё запротестовало. Сначала — самой этой мысли. Какой я к черту король? В рейтинге клубов неизменным лидером был Михеев, хотя будущим правителем все без исключения видели Ноэля. Ну, Анну, на крайний случай, хотя ни у нее, ни у Ноэля своих клубов не было. Но не я, нет. Таких, как я, даже в расчет не берут. Неправильный, ненужный. Лишний.       Но следом накатила вторая волна негодования: буду я еще доставлять кому-то удовольствие ломать себя. Вот еще! Хотите заполучить покорность? Ну, рискните. — Откуда знаешь, что парни хорошие? Сам проверял? — в голове промелькнуло до ужаса ясное осознание: должно быть, это мои последние слова. И я говорил медленно и зло, наслаждаясь каждым звуком, представляя, как закипает кровь в жилах Михеева, как он силится сдержать ярость. Дальше логика почему-то не заступила, отчаянно брыкаясь в нежелании признавать, что именно это будет означать для меня. Билась последняя надежда, что они просто решили запугать меня, что это всё просто игра. Сейчас испугаются, поймут, что план провалился. А там уж как-нибудь выкручусь, только бы выбраться из этого дома. И Алека обязательно забрать. Хоть куда, лишь бы не оставлять с ними. А дальше мы справимся. Нужно сейчас просто быть убедительным. Ну не убьют же они меня, в конце концов?       До ушей донесся леденящий голос Ноэля: — Лицо сильно не уродовать. Хоронить будут в открытом гробу. Традиция.       Вот тогда я понял, что это конец. И это ощущение отозвалось в ушах надрывным, срывающимся криком Алека.       Меня дернули за руки подняться, толкнули на кровать. Несколько сильных рук вмиг стянули остатки тряпья, недавно звавшегося одеждой. Теперь все могли лицезреть мои тонкие щиколотки и худой зад, весь усыпанный стыдными веснушками, роящимися над ягодицами. Я сжался, стараясь как-то прикрыться от колючих взглядов. Не тут-то было.       Один из солдат, тот, что был покрупнее остальных, рывком опрокинул меня на спину. Колено отозвалось болью, я завыл, пробуя рукой подтянуть ногу. Вторую поджал, прижимая поближе к себе. Ну хоть яйца не так шибко видно, и на том спасибо.       Чужие руки уже скручивали мои запястья, приматывая к изголовью кровати. Он дернул грубую веревку, затягивая туже. Кисти вмиг онемели, стало сложно пошевелить даже мизинцем. Я подёргал, пробуя выпутаться. Отвлекся, когда по лицу прилетел весомый удар куда-то в скулу, задевающий губу и нос. На языке появился привкус металла. Тонкая кожа на нижней губе лопнула, по подбородку заструилась кровь. Я заметил, как блеснула в воздухе пряжка ремня.       Парень тем временем уже расчехлился, резво приспустил брюки, сжимая в руке член. В голове мелькнуло до ужаса флегматичное: «Этим можно и убить. И ведь убьют.» Солдат, на вид лет двадцати двух, улыбнулся моему страдальческому выражению лица, до боли сдавил пальцами челюсть. В губе защипало. — Будь хорошим мальчиком. Открой рот, — притворно мягкая манера сменилась сталью. — Это приказ!       Мне хотелось уйти в себя. Хотелось на миг абстрагироваться от саднящей боли в горле, пока он пропихивался внутрь, сжимая волосы в своей огромной лапе. Было больно и до ужаса обидно. И это чувство несправедливости душило похлеще солдата, не дающего сделать ни единого вдоха. Я не заслужил. Я не сделал ничего плохого. Я вообще ничего не сделал! Но я перешел дорогу тому, кому не должен был, и теперь он мстил, не давая ни единой поблажки. Никто здесь, кажется, не думал ни о моем возрасте, ни о статусе, ни о чем бы то ни было еще. Им было плевать. Для них я был куском свежего мяса. Они готовы были рвать меня на куски.       Хотелось уйти в транс, зависнуть где-то на грани бытия. Ничего не получалось. Слезы солеными струйками срывались с ресниц, болезненно жгли свежий кровоподтек на щеке в форме пряжки. И с новым жжением я неизменно возвращался, вновь старался хоть как-то уйти в сторону, прикрыть рот, хоть пару секунд отдышаться. Нет, отдышаться не хотелось. Хотелось сладкого забытья, упасть в объятия бездны, рухнуть в обморок. Пару раз я терял сознание, но к носу тут же подсовывали нюхательную соль, и разум рывком возвращался на прежнее место.       Со временем, боль стала ощущаться глухо. Будто это уже давно было не мое, а чье-то чужое тело. Сколько прошло времени — было не ясно. То, что сначала показалось самым худшим, кончилось. Парни насытились, прервались ненадолго, давая передышку. Я рвано хватал губами воздух, борясь с удушающими всхлипами. Всё силился вспомнить собственное имя и не мог. В голове крутилось чужое: «Алек». От него становилось еще дурнее.       Солдаты сменялись один другим. Все они делали это по-разному, но каждый одинаково спешно и как-то стыдливо, как вор. Они избегали глядеть на меня, больше смотрели в простынь или в стенку напротив. Спешили закончить, уступить место нетерпеливым товарищам. Михеев с Ноэлем стояли поодаль, в том углу, где держали Алека. Лица их оставались непроницаемо скучающими, пока они наблюдали за процессом.       В какой-то момент слезы сменились на сухие спазмы всхлипов. Рот кривился в гримасе боли, челюсть затекла и саднила, особенно после удара ремнем. По щеке непроизвольно текли слюни. Я сжался, жмуря глаза. Никто из них не слушал мои сбивчивые мольбы. Они не хотели слушать. Тогда я закричал. Это был крик отчаяния и боли. Он казался мне уже не моим, чужим. Звериным. От него стыла кровь в жилах. — Заткнись! — один из солдат, тот, что был явно из старших, яростно подлетел ко мне, ударяя кулаком наотмашь. Удар пришелся куда-то в скулу, да такой силы, что показалось, будто голова оторвется от шеи. Я сжался, пытаясь укрыться предплечьем связанной руки. Новый удар пришелся в ребро. Сломал… Точно сломал.       Он начал остервенело колотить меня по животу, грудной клетке, голым ногам. Иногда удары заезжали прямо по лицу, вот тогда было больнее, в остальном всё смешалось в одну сплошную неразбериху из темных пятен перед глазами. В нее превращался и разум. В один из таких ударов по лицу рот вдруг наполнился кровью. Я закашлялся, больше от страха, чем от боли, панически сплюнул кровь на простыню сбоку. В темном, почти черном сгустке белел зуб.       Кто-то сдавленно крикнул: «Боже!». Все стихли, рассматривая меня, словно я едва объявился здесь прямо сейчас. — Убить его! — прорычал Ноэль. Голос сочился страхом и чем-то истерическим: яростью на грани безумия. Так он кричал в детстве, когда няня заставала их с сестрой за одной из жутких игр. Так он реагировал на опасность, на то, что не мог контролировать. И людей контролировать у него не получалось.       Тот, кто бил меня, вздрогнул и обернулся. Тревожно глянул на юношу, вдруг воззвавшего к Богу. Руки беспомощно опустились, он потерянно пролепетал: — Погодите, Ник просто… Ноэль, не надо…       Было поздно. Несколько солдат, стоявших в стороне, ринулись к юноше наперерез спасителю. Мальчишка был едва ли старше меня. В его глазах отразился мой собственный страх, разлился рекой, поглощая без остатка. Мне хотелось закричать ему, сказать, чтобы он задержал дыхание, что шторм минует. Но было поздно. В легкие уже попала вода.       Его накрыло карательной волной бывших соотрядцев. Я увидел, как эта волна смыкается над его головой, как резкий отчаянный крик стихает в пучине чего-то величественного, зловещего. Где ни у кого соотрядцев нет.       Михеев бросил сквозь зубы парню, замершему рядом со мной: — Чего встал, дурень?! Хочешь отправиться за дружком? Выбей из мальчишки всю дурь! Это он виноват! — Но это… — слова не складывались в предложение. Солдат замер, крупно подрагивая от увиденного. Проглотил страшное слово «ложь», но оно встало поперек горла.       Он в надежде глянул на Ноэля. Будто тот мог что-то исправить, сказать, что всё это лишь проверка, что Ник жив. Но я отчетливо видел за фигурами солдат сгорбленное тело и один, — всего один, — остекленевший навечно глаз.       Ноэль, похоже, погрузился в омут собственных мыслей, потому что лицо выражало сосредоточенность, но глаза смотрели куда-то в пространство. Он не сразу откликнулся на взгляд солдата, лишь когда Михеев тронул за плечо. Ноэль моргнул, столкнулся взглядом со мной. Кажется, это вмиг вернуло ему понимание ситуации, потому что уже в следующую секунду он оказался совсем рядом. Склонил чуть голову набок, губ коснулось сочувствующее выражение полуулыбки. Он по-отечески опустил руку на голое крепкое плечо солдата, так и застывшего с полурасстёгнутыми брюками и сжатым для удара кулаком. Так странно было видеть, как тонкий, как ветка, Ноэль так властно держит за плечо мужчину старше и больше по комплекции, а тот лишь по-щенячьи преданно смотрит в пытливые ореховые глаза.       Ноэль произнес тихо, скорбно: — Ники погиб по вине этого человека, — его подбородок едва качнулся в мою сторону. Повинуясь движению господина, солдат глянул ошалело, словно видел впервые. Ноэль продолжил: — Ты ведь знаешь, что Ники сражался за общую цель. Но пал в войне за правду. Мы должны сделать всё, чтобы довести дело до конца. Отомсти ему, — он смотрел прямо мне в глаза, и я видел на дне зрачков издевательскую усмешку. — Отомсти ему за смерть Ники.       И даже учитывая то, что он нес полнейшую ересь, солдат проникся. Взгляд заволокло ужасающей пеленой. Рот скривился в злобной гримасе, рука задрожала, сжимая кулак еще сильнее. Я сдавленно застонал. Это означало, что всё пойдет по второму кругу. Что совсем скоро я умру.       Ноэль мягко добавил: — Помни, он должен отстрадать за всё, что принес в наши жизни. Но не переусердствуй. Раньше времени. — Сука, ты мне ответишь! — яростный крик звоном отозвался в ушах. Я успел завопить лишь тогда, когда могучая лапа сжала мое запястье. — Умоляю, пожалуйста! Пожалуйста! — сорвался с губ вой, когда палец, сжимаемый в захвате, вдруг резко вывернули в обратную сторону. Кость разломилась с омерзительным хрустом. — Умоляю! — Закрой рот, гнида! — солдат не слушал, лишь вновь наотмашь ударяя кулаком куда-то в ухо. Удар вышел слабее предыдущего, но голова предательски закружилась. Заметив мой помутневший взгляд, парень зарычал, затряс меня из стороны в сторону. — Откинуться вздумал? Не смей! Я еще не закончил. — Что такое «гнида»? — только слабо пролепетал я, пытаясь поменьше дергать сломанные пальцы при тряске.       Мне не ответили. Солдат кромсал фаланги пальцев одну за другой.       Я терял сознание по меньшей мере раз шесть. Не думал, что настанет день, когда я стану проклинать то, что магов так просто не убить. Выносливость играла злую шутку. Любой человек уже бы провалился в сладкие объятия смерти, а я рывками возвращался снова и снова в этот ад. — Я убью его! — наконец объявил солдат, хватая проржавевший нож. — Убью!       Прежде, чем я успел почувствовать облегчение, сбоку подскочил кто-то из парней, сбивая с меня предыдущего. Удар съехал, но нож по рукоять воткнулся в предплечье.       Из охрипшего горла вырвался новый душащий крик. Не мой. То был вой раненого животного, угодившего в капкан. Я прекрасно осознавал: живым мне эту комнату не покинуть уже никогда. И лишь ждал смерти. Но та предательски запаздывала.       Парни, после того как немного угомонили солдата, всё ещё страстно доказывающего, что он немедленно меня убьет, как-то растерялись. Лица помрачнели, взгляды то и дело упирались в мертвого Ника. Михеев, почуяв неблагостные настроения, бодро приблизился, сам усаживаясь передо мной. Оскалился, шлепнул по посиневшей щеке. Я зашипел, силясь увернуться от настырных пальцев, вдавливающих синяк. Он расхохотался, похабно шлепнул меня по ноге. — Что, Янчик, уже помирать собрался? Рановато, — взгляд скользнул вниз, куда-то между моих ног. Я подобрал их поближе, стараясь увильнуть от взгляда, но он уже смотрел на растерянных солдат. — Ну что скисли? Нужно научить мальчонку уму разуму. — Ну хоть не «родину любить»… — просипел я в ответ, скалясь окровавленными зубами. Сбоку кто-то пропустил сдавленный смешок, но под суровым взглядом главы тут же притих. Михеев глянул с интересом на раненное плечо. Потянулся, мягко касаясь кожи вокруг. И тут вдруг со всей силы надавил большим пальцем на место, где она сходилась вокруг ножа. Я взвыл, уже не зная куда деться. Чужой палец скользнул под кожу, ковыряя. Стало нечем дышать. Я беспомощно хватал губами воздух, моля мысленно «Умри. Просто умри уже, наконец». Я не умирал.       Когда очнулся, обнаружил, что рану от ножа замотали какой-то тряпицей, видимо, чтобы я не помер от потери крови раньше, чем они наиграются. Впрочем, факт, что я снова в сознании, знатно раззадорил парней. Один, сжимающий нож, подсел ближе.       И тут я увидел в руках статного солдата с грубоватым квадратным лицом стеклянный графин, по форме напоминающий бутыль. Графин разбили об серебряный поднос. Мелькнула до ужаса пассивная мысль: «Вот так я и умру, напичканный стеклом. Наследник Камалийской империи, Ян Первомаев». Всё, что я помнил: как ржавое лезвие до отвратительного медленно прорезало мою кожу, как из-под нее бордовыми, почти черными сгустками выбивалась кровь. И как в свежую рану впихивали крохотные кусочки стекла, закупоривая кровоток.       Я уже не дергал руками, давно вывихнув оба запястья. Они торчали в разные стороны, как поломанные ветки. На них не осталось ни единого целого пальца — заслуга «хороших» парней. Я уже почти позабыл о том, что у меня вообще есть руки. Лишь глубокие рытвины прорванной грубыми веревками кожи отзывались тем, что заглушить было нельзя.       Кусок половой тряпки, заткнутый в рот, спас зубы, иначе я переломал бы все их разом. Пытка длилась вечно. Вскоре всё уже слабо напоминало человеческое: стекло торчало с внутренних сторон бедер, внизу, в районе паха, по всему животу и груди, в предплечьях. Я думал, это конец. Он был близок.       Я всё смотрел в глаза Алека. Если бы не было кляпа, я бы убедил его не кричать и не рваться из чужих рук. За каждую попытку вырваться, били вновь и вновь, но его — в основном по лицу. Всё оно было сплошь залито кровью, вымазавшей волосы, зубы, залившей левый глаз.       Еще в самом начале, давно, кажется, пару сотен лет назад, когда Михеев подсел ко мне так близко, что впору было уцепиться за него зубами, вгрызться в глотку и не отпускать, несмотря ни на что; вот тогда я прохрипел, силясь одним лишь взглядом заставить Михеева слушать: — Прось…ба. — Ну чего тебе? — рыкнул он раздраженно, обернувшись опасливо на Ноэля, словно ища поддержки. — Алек, — я заговорил скорее, не веря собственной удаче. На грани сознания бормотал: — Алек. Отпустите Алека. Я все сделаю, только… Алек. — Ох, Янчик, — Михеев расхохотался, по-дружески хлопнув по плечу. От боли я завыл. — А ты не понял, да? Думаешь, ты так важен? — его сладкий заботливый голос вызывал сдавленную тошноту. — Но правда-то, она в том, что дело тут не в тебе, понимаешь?       Он поднялся, подошел к обмякшему в чужих руках Алеку. Грубым движением впился в копну непослушных синих волос, заставляя задрать голову, взглянуть ему, Михееву, в глаза. Он произнес, наслаждаясь каждым словом: — Сегодня по заслугам получает Алек. Ты ведь знаешь, да? Он замыслил переворот против меня. Подумать только! А ты, Янчик… Что ж, ты, к сожалению, стал ему дорог, — он глянул так, будто сочувствовал искренне. Проникновенно произнес. — Пойми, Янчик, мы зла-то тебе не желаем. Но кое-кто забыл свое место. И он поплатится. Тобой. — П-переворот? Алек? — я совсем растерялся. Это не укладывалось в голове. Алек просто был не способен на это. Не тогда.       Я взглянул на бесстрастное лицо Ноэля, и в один миг всё сделалось кристально ясным. Ну конечно. За всем тем, что творилось в ту ночь, стоял не бестолковый Михеев и, конечно, не Алек. Был человек, чей разум не способно было затуманить ни единое чувство на свете.       Всё было совершенно гениально обставлено. Переворот Алека был вздором, так просто не могло быть. Не без Ноэля. Только в пользу Ноэля. И выполнено было филигранно: чтобы уж точно отвести подозрения от главной фигуры, они разыграли целое шоу с неожиданным предательством друзей, переходом на вражескую сторону. Михеев же не совсем идиот, знал, с кем водился Ноэль. А тут вдруг такое. Кто угодно бы поверил. Черт возьми, да даже я поверил!       Но как в этом оказался замешан я? Я не понимал. А может, просто не хотел представлять, как на одном из их тайных собраний Ноэль подробно рассказывает Алеку, что и как ему нужно будет со мной делать, а тот послушно соглашается. Знал ли он, чем это обернется? Ноэлю нужен был кто-то, кто сместит фокус с главного действа. А нерациональная ненависть Михеева ко мне прекрасно справилась с этой задачей. Побочная жертва, чтобы отвлечь его, а заодно раз и навсегда подломить Алека под себя, уничтожив того, кто так отвлекал от дел. Так я думал тогда. И давился сухими спазмами слез, понимая, что план Ноэля сработал, как всегда, точно.       Я знал, Алек не хотел смотреть на меня. Не мог. Но его заставляли. И более других он заставлял себя сам. А я думал, что от слез глаза его стали удивительно глубокого синего цвета. И думал о том, что никогда уже не увижу Зыбкий океан, разливающийся в Междумирье, заполняющий пространство меж измерениями. Но знал наверняка: он создан по подобию этих глаз.       Я уже совсем смутно помнил слова Михеева: — А знаешь, Янчик, ты ведь красиво поешь. Как птичка. Канарейкам, чтобы пели задорнее, выжигают раскаленной проволокой глаза.       Сказано это было неспроста. В конце была ржавая игла. Раскалив на пламени свечи, один из парней присел передо мной, глядя в затуманенные глаза с садистским оскалом. Его длинные грязные пальцы скользнули в рот, с силой вытянули язык. Через миг я узнал, какая боль на вкус. За ней последовала тишина.       Из коридора первое время доносились истошные вопли, разъяренное рычание Третьякова: «Именем Камалийского императора!.. Я убью вас!» Там шла бойня, начатая еще в комнате, и суть их конфликта теперь была известна — переворот. Потом в один миг раздался надрывный крик Юлиана: «Осторожно!», — а следом грянул выстрел. Что там происходило дальше, я боялся представить. Все звуки смешались в один сплошной вопль боли. Так звучала смерть.       Наутро я видел, как лекари бережно проносили корчащегося от боли Дмитрия, зажимающего рану в районе живота. Им было не до сидящего на ступеньках Юлиана. Тот весь нервно дрожал, смотрел пустым взглядом куда-то в землю, не реагируя ни на что вокруг. Белоснежные крылья были перемазаны кровью. Одно крыло.       Трупы из дома выносили непрерывным конвоем в течение часа.       В какой-то момент перед глазами остался только потолок, а потом и он пропал. Я погрузился во тьму. Сознание, все еще рвущееся наружу, на волю, улавливало какие-то рваные всхлипы, хриплую ругань, но ничего связного более не было. Меня не было. Я выхватил фразу: «Черт, всё-таки помер! Говорил не перегибать!» — сознание уцепилось за нее постыдно преданно. «Помер». Я мертв. Слава Богу.       Я очнулся на рассвете. Язык мгновенно пронзило болью — игла все еще торчала из него по обе стороны, до того длинная, что упиралась в распорку между губами, не позволяя до конца закрыть рот. Язык адски саднило, хотелось прикрыть вывихнутую челюсть хотя бы на минутку. Совсем на чуть-чуть.       Комната выглядела так, словно по ней пронесся смерч: перевернутая мебель, пол, усеянный осколками, залитый липкой кровью. В углу валялся тлеющий кусок какой-то ткани. Тогда я не обратил внимания — не до того было, — но утром всю академию разбудил гул пожарной сирены. Клубный дом «Обороны» сгорел дотла, унося с собой воспоминания прошедшей ночи.       На себя было смотреть страшно: едва опустив взгляд и увидев кровоподтеки на внутренних сторонах бедер и вымазанную в крови простыню, тут же болезненно вырвало. Но это оказалось не самым страшным, что я увидел.       В углу комнаты, привалившись к стене, лежал Алек. Все его лицо было практически сплошь залито алой пеленой, равно как и одежда. Один глаз так и остался приоткрыт, но из-под века виднелось лишь что-то кровавое. Стало трудно дышать. Сиплым голосом, едва проговаривая буквы из-за высунутого языка, я тихонечко позвал: — Алек…       Я не видел и не понимал, что с ним, жив ли он вообще. Даже не знал, жив ли я сам, или всё это только чудится перед Чистилищем. Слезы вновь потекли по лицу, болезненно обжигая разодранные щеки. Одна слезинка скатилась в уголок рта, там, где губа порвалась. Я снова позвал: — Алек, — бил озноб, но еще больше — страх. Я не мог потерять его вот так, после всего. — Алек! Не смей умирать, слышишь?!.. Не смей!.. Алек, умоляю. Не умирай… — Ян? — он слабо приоткрыл один глаз, тот, что был до того закрыт, растерянно огляделся. — Ты жив? Где ты? — Жив… Алек, ты жив… — всё, что я мог тогда сказать, силясь улыбнуться. — Ян… — он чуть приподнялся на локте, но тут же болезненно зашипел, оседая обратно на пол. — Твои руки…       Я поднял взгляд наверх и увидел согнутые под неестественным углом, с бороздами окровавленных ран, запястья. Горло сдавило новым сухим спазмом. Желания попробовать выпутаться из чуть ослабших веревок, покрытых корочкой запекшейся крови, как-то не возникло. — Я тебя сейчас развяжу, потерпи, — Алек всё же подобрался ползком к кровати, волоча одну руку за собой, и вдруг замер, глядя куда-то ниже моего пояса. Я впервые почувствовал себя настолько отвратительно грязным, до той степени, что горло сдавило будто тисками. — Не смотри. — я кое-как просипел, стараясь хоть каплю сдвинуть ноги. Бесполезно, тут же с губ сорвался болезненный стон. — Ян, — я заметил, как по щеке Алека скатилась слезинка. — Я так виноват. Это из-за меня, я… — Оставь, — отрезал я, устало хмурясь. — Не до того. — Прости. — Алек поспешил забраться на кровать, подхватил с простыни один из осколков, разрезая им веревки. Бережно перехватил мои запястья, осторожно отлепляя от ран присохшую веревку. Помог опустить руки на постель, стараясь шевелить как можно меньше. Боль всё равно была адская.       Алек глянул в глаза, опасливо спросил: — Достать ее? Иглу. — Пожалуйста, — я зажмурился, готовясь к новому приступу боли. Оказалось, не так страшно, после всего, что произошло. Короткая острая боль сменилась долгой и тупой, но это было лучше. Я смог прикрыть рот, стало несказанно легче.       Мне так хотелось взглянуть на него, на Алека. Так нестерпимо хотелось вновь, как в первый раз, старательно изучать черты. Хотелось вновь увидеть его юным, полным жизни, а не перемазанным кровью с ног до головы. Мне хотелось увидеть его счастливым. В последний раз.       И я взглянул. Грудь сдавило нестерпимой болью, стоило лишь увидеть, как чужие пальцы нервно сжимают переносицу, как ладонь давит мучительные всхлипы. Дыхание оборвалось на пару мгновений, кажется, я вздрогнул столь сильно, что заметил даже Алек, отнимая руки от заплаканного изуродованного лица. Дернулся ко мне, в попытке коснуться самыми кончиками пальцев кожи, где она была повреждена меньше всего. Но замер. Я поджал губы, ощущая, что вот-вот снова разревусь. Сжался, отпрянув, как от всполоха пламени. Вырвалось жалкое: — Прошу. Не теперь… Я омерзителен, жалок, пахну, как будто уже сгнил… Даже хуже. — Это моя вина, — прошептал Алек. Добавил тихо, честно: — Я не знаю, что должен тебе сказать. — Скажи мне… Неужели все это… Правда ради него?       Вопрос ранил едва ли не сильнее, чем тишина, повисшая после него. Это было ответом, куда более красноречивым, чем если бы Алек кричал. — Алек, — я слабо улыбнулся, глядя, как в его слезах отражается восходящее солнце. Прошептал, жмурясь: — Ты знаешь… Я рассказывал тебе про своего ужасного учителя музыки? — Ян, ты… — Тише, тише. Алек, тот учитель, он… Говорил «почувствуй голос»… Слышишь, Алек? Как глупо, правда? — я не слышал, как он давится рыданиями, как собственные слова обращаются в нечленораздельный бред. Но всё говорил и говорил. Мне еще столь многое нужно было ему сказать. — Алек, пожалуйста. Соври… Скажи, что любишь меня, — всё выходило так глупо. Передо мной сидел человек, который значил для меня всё. Перед ним — нет. — Всего один раз, Алек… Я никому не скажу.       Он не успел сказать. Из коридора послышались шаги, и в комнате показалось несколько лекарей. При взгляде на меня все они невольно вздрогнули, один тут же выскочил обратно, хватаясь за дверной косяк. — Глазеть пришли?! Помогите ему! — прорычал Алек, утирая рукавом лицо. Он еще верил, что можно успеть.       А я почувствовал, как мир снова нехотя расплывается перед глазами. Последнее, что я слышал, был встревоженный крик: — Ян!.. Да помогите же вы!.. Ты слышишь?.. Ян!