Самозванцы

Завтра утром новый повелитель

выйдет из-за штор балкона.

Грохот оваций, аресты демонстрации,

Тиран толпу приветствует поклоном.

«Крысиный король» Crescendo

POV. Ян Первомаев

      Я пролежал в коме месяц. Когда пришел в себя, в обморок хлопнулась молодая санитарка, приставленная следить за состоянием. Самые опытные врачи со всех измерений, кого прислал Владислав, не давали ни одной гарантии. Я не должен был очнуться. Слишком сильный болевой шок, слишком много повреждений, потерянной крови, порванных тканей и раскрошенных костей. Я не должен был восстановиться, тем более — когда-то встать на ноги.       Две недели я бесцельно пялился в потолок, задавая каждому входящему в палату врачу один и тот же вопрос: «Где Алек Исаев?» И всякий раз они пожимали плечами, пространно отзывались о том, что это не в их компетенции. Один даже пообещал передать, что я желаю того видеть, но послание не нашло адресата.       В палате не было ничего, кроме мыслей. Оставшись с ними наедине, я понял, что не могу дышать, что они заполонили всё пространство небольшой комнатушки. Я убеждал себя, что всё пройдет. Что боль внутри уймется, что забудутся фрагменты, от которых тянуло проблеваться. Время шло, а они оставались. Вновь и вновь в голову настырно лезло лицо Ноэля, брошенный им приговор. И Алек, не сделавший ничего. А что он мог сделать? Чем больше проходило времени, тем меньше понятных вещей оставалось в голове. Единственной истиной, против которой нельзя было поделать ничего, была болезненная обида, поселившаяся глубоко внутри. Она перерастала в ненависть и вновь остужалась горючими слезами. Я плакал по себе, по прежней жизни, где еще мог тешиться иллюзиями. Реальность не привлекала, но отступать тоже не собиралась. Пришлось мириться.       По истечению двух недель я понял, что если не покину эту чертову палату, то точно сойду с ума. Нужно было выйти из стеклянной коробки, в которой меня заперли, столкнуться с изменениями лицом к лицу. Наконец принять их. Иначе было никак. Ночью я вылез в окно и неровным шагом двинулся туда, куда воспаленному сознанию показалось будет верно пойти. — К вам можно?       Владислав отнял тяжелый взгляд от бумаг, глянул в дверной проем сурово. Я запоздало понял, что световое пятно за спиной мешает меня разглядеть. Без разрешения перешагнул порог, упрямо глянул на человека, которого боялась вся страна. Мне он не казался страшным. Уж не страшнее собственного брата.       Увидев меня наконец, Владислав удивился. Я впервые видел его удивленным, но был столь утомлен и растерян, что даже не позволил минутной гордости за это. Впечатлить такого человека мог не каждый. Он кивнул на кресло: — Садись, Ян.       Я сел, вновь глянул на него пытливо. Он не задавал вопросов, не интересовался самочувствием. Наверное, всё, что было интересно, докладывали многочисленные агенты. Он ждал, пока я сам заговорю. И я заговорил: — О том, что произошло той ночью. Как дела обстоят сейчас? — оборачиваясь на то время, когда я взъерошенным загнанным воробьем сидел в кресле главного советника короля и требовал от него отчета, бросает в дрожь. Что происходило со мной в те дни? Я не знал.       Владислав всё рассказал. Лишь такому, как он было под силу удалить из истории целые сутки. Всего, что в те часы свершилось, просто не было. Ни крови, ни криков, ни трупов. Погибшие дворяне, как выяснилось позже из документов, умерли по совершенно разным причинам и, что главное — в разные дни. Но и наказаний не последовало. Всё осталось так, как было за сутки до того: та же расстановка власти, те же условия. — Такова плата за репутацию, — произнес Владислав, разглядывая бесстрастно мое лицо. Он безмолвно оценивал. Я хрипло выдохнул: — Конечно, я понимаю. Спасибо.       Владислав качнул головой, произнес, вглядываясь в меня пытливо: — Не думай, что я сделал одолжение.       Я был благодарен, как бы там ни было. Это означало, что моя репутация еще продержится какое-то время незапятнанной. Но абсолютно очевидно было, что власть Владислава не избавила ни от Михеева, ни от Ноэля. И с этим нужно было решать что-то как можно скорее. Остаться в живых никто из них мне бы не позволил. Оказалось, эту проблему уже решали.       Стоило вернуться домой, как с порога налетел Юлиан. Вечно сдержанный, прячущий любые эмоции где-то так же глубоко, как и Алек, он сгреб меня в охапку, тревожными руками прощупывая все ранения. И ведь, подлец, каждый раз попадал в саму цель, вызывая мурашки и притупленную боль. Я зашипел: — Перестань!       Он отпрянул. Глянул серьезно, с какой-то непередаваемой эмоцией стыда и решимости. Произнес глухо: — Прости.       Я простил, сам не зная за что. И тогда он рассказал обо всем, что происходило, пока меня держали в больнице. Оказалось, после той несуществующей ночи бывший «Клан» раскололся надвое. В одной половине остались попавшие в опалу Алек, Третьяков и еще около пятнадцати парней и девушек, пошедших против Михеева. Вторую часть возглавил сам Виктор, вместе с приближенными. В их числе была Анна.       Юлиан встретил встревоженным: — Готовится переворот. — Алек участвует? — напряженно поинтересовался я. Не дождавшись кивка, нетерпеливо выпалил: — Где он?! — Я не скажу тебе, — он отрезал совершенно невозмутимо, будто это было очевидно с самого начала. — Юлиан, не сомневайся, я смогу покалечить, несмотря на собственные травмы, — я не узнал свой голос: напористый, грозящий. Исчезли опасения, страх показаться слабым или неправильным. Я уже был таким. И будто именно этого мне недоставало: нырнуть ко дну с закрытыми глазами, наугад, напороться в песке на осколок, спутаться в водорослях. Но оттолкнуться ступнями от дна и взмыть вверх. Я отчетливо понимал, что тихо отсидеться не получится, что время поджимает. И вернулся не за тем, чтобы продолжать любезничать. — Обороты сбавь, одуванчик, — Юлиан ухмыльнулся, в до ужаса свойственной Третьякову манере. Я даже невольно улыбнулся: как бы Юлиан ни сопротивлялся, а все же сблизился с этим оболтусом. — Я тебя к Алеку не пущу. Он не совсем в себе, за месяц почти не выбирался из дома. Только поначалу всё ломился к тебе, но, как только в лазарете подлатали, тут же выставили — от греха подальше. Да и отец его запретил нас пускать… — Владислав? Но почему? — я растерялся. Всё еще наивный. Мне приходилось взрослеть стремительно, с каждой минутой, но что-то всё еще оставалось в детских грезах.       Слова Юлиана вновь резко толкнули вверх, к воздуху: — Ты не понял? Владислав всё узнал, — в ушах стоял звон. Всё узнал? Я боялся представить, что сейчас творилось с Алеком. Хотелось кинуться к нему немедленно, успокоить, сказать, что мы что-то придумаем. Я так боялся, что его отцу удастся «выбить из него дурь». Есть вещи, после которых не оправляешься. Владислав был мастером таких вещей. Следующе слова вовсе выбили воздух из легких: — Он отказался от регентства Виктора. Теперь Владислав наставник Ноэля. С наследником всё решено, — лицо Юлиана сделалось хмурым и отчего-то скорбным. Он опасливо заглянул мне за спину, будто там мог кто-то прятаться, понизил голос до спешного шепота. Заговорил отрывисто: — У тебя здесь нет друзей, Ян. Зато полно врагов. Пора бы уяснить это. — И кто вы мне? Враги? — горло вдруг сдавило обидой. Я произнес тише, изо всех сил стараясь придушить эмоции. — Скажешь, и Алек враг? — Алек сейчас враг самому себе. Окружающим — тем более, — Юлиан опустил взгляд, избегая смотреть в глаза. Наконец вздохнул, буркнул короткое: — Не стоит рассчитывать на нас. Мы не справились тогда. Второй раз кончится хуже. — Ты не ответил, — произнес я с нажимом. — Юлиан, я могу вам верить? — я впервые говорил с ним вот так, не ожидая поддержки, а стараясь внушить собственную. Моя кома ударила по ним едва ли не сильнее, чем по мне самому, это было заметно. Я всё никак не мог понять, солидарность это по отношению к Алеку и его чувствам или что-то личное, непонятное мне? Как бы там ни было, мне хотелось успокоить. Им предстояло что-то действительно значимое, я не смел отбрасывать тень. Все они были несоизмеримо старше, на пол века, а то и на век. Все они проводили детство в Нижнемирье, где старение для магов течет медленнее. Но отчего-то тогда я почувствовал себя на равных в те минуты, решил, что могу повлиять. — Расскажи мне о том, что задумал Алек. Прошу.       На удивление, Юлиан сдался. Выложил план, состоявший в общем-то из совершенно безумной затеи переворота. Выйти вот так, стенка на стенку, и пусть мечи решают, за кем правда. Безумие, особенно, если прикинуть численность бойцов Алека в соотношении с армией Михеева. Но выбора-то другого не было. — Не ходи к нему, Ян, — тихо попросил Юлиан. — Он сам не свой, полон решимости. Он думает, ты… — стыдливо замолчал, проглатывая страшное слово «умер». Я видел, как дрогнули плечи. Для врагов поведение не типичное. Юлиан продолжил сдавленно: — Он помутился рассудком, я не узнаю его в действиях. Виляет перед Ноэлем хвостом, будто ничего не произошло. Что-то страшное происходит внутри него. Не трогай сейчас. — Ни он один поддерживает Ноэля, — вырывается непрошенно, слишком грубо. Юлиан глядит долго, наконец произносит: — Когда-нибудь ты поймешь. Это больше, чем дружба, это клятва, одна на всех. Что бы ни произошло. Алек не лидер. Он напуган, ему страшно, но пока тот день свеж в памяти, он может решиться на нечто поражающее. Дай ему шанс. Приди в день переворота. Алеку это важно. — Ради того, чтобы Ноэль взошел на пьедестал поэффектнее? — яд собственных слов горчил на языке. — Тоже мне, великая цель! — я медлил, глядя на него в упор. — Он стер меня в порошок. Владислав может считать, что удалил этот день, но Дармунд всё помнит. Меня уже нет. Если Алек и это может ему простить, я умываю руки. Делайте, что хотите. Не смейте больше лезть, с меня хватит ваших игр.       Я отодвинул его плечом и двинулся вглубь дома, отчаянно желая оказаться где угодно, только не под пытливым взглядом Юлиана. Только бы подавить спазм, сковавший горло, проступившую помесь ярости и обиды. Я не верил. В самом деле, Алек, неужели всё это не было иллюзией? Ты воспользовался мной ради Ноэля. Лгал, едва не убил. Довольно. — Всё иначе, Ян, — кинул Юлиан вслед. — Двадцатого октября.       Я обернулся, стоя уже на лестнице. Взглянул на него, не пытаясь больше прятать во взгляде тяжесть, какая была на душе. Посмотрел, как есть. И под этим взглядом Юлиан вдруг проговорил: — Ян, я не могу сказать всего. Я клялся. Но после того дня всё уже никогда не будет, как раньше. Как угодно, но только не так. Ты нужен ему. — Не я.

***

      Восемь минут. Шестьдесят семь тысяч ударов взбесившегося сердца. И лишь одна мысль: «Только бы успеть». Вот и все, что было у меня, пока я несся среди ночи по лесу. Путь был неблизкий, не то что до клубного дома. Тут было расстояние приличное: километр через лес, затем обогнуть главное здание, площадь с театром посередке, и дальше в лес — к арене Обороны. Именно за ней должно было всё состояться.       Рассвет только занимался, но небо уже по краям покрылось ржавыми кровоподтеками, вытесняя ночную тьму. Встречая кровопролитие, которое решит нашу общую судьбу. Одну на всех. Я даже не знал, что вытолкнуло меня из дома в тот день, что заставило бежать судьбе наперерез. Но иначе я не смог. Мне нужно было увидеть Алека. Разбить этот незримый барьер, взглянуть в глаза человека, из-за которого всё началось. Понять, кто мы теперь.       Легкие сдали, стоило только вывалиться из чащи на площадь, но медлить было никак нельзя. Лишь бы успеть. Только бы успеть. И, вопреки желанию тела, я прибавил ходу, уже едва поспевая за собственными ногами. Когда на горизонте показалась арена, я был на грани обморока. Тело едва смирилось с тем, что придется ходить, а теперь я несся сломя голову. И, главное, куда? На верную смерть. Когда Ноэль с Виктором увидят меня, живым не отпустят. Я не думал о них. Я думал о мальчишке, которому чужда была ложь, который нашел силы, если и не возразить, то позволить себе мыслить иначе. Где-то внутри крылась стальная воля. Я желал без посредников получить ответ. Знал, что достаточно будет одного взгляда. Остальное было неважно.       За ареной, вопреки ожиданиям, собралась приличная толпа народу. Они шумели, улюлюкали, подбадривая стоящих в центре. Едва пробившись через толщу собравшихся, я, наконец, увидел виновников жуткого торжества, грозящего стать бойней.       На вытоптанной, присыпанной песком земле, выдерживая расстояние друг между другом, стояли две внушительные группы. Я ждал разительного различия, ожидал увидеть истинную битву добра и зла. Правда была в том, что группы не отличались ничем. Среди них были те, кто облачился точно на парад, сверкая достоинством и явно наслаждаясь присутствием публики. Были те, кто даже не начистил латы. Бинтованные руки, оружие, поблескивающее из ножен — напряжение висело в воздухе грозовым фронтом. Так странно было видеть их, схлестнувшихся тогда единым кровопролитным потоком, теперь выдерживающими расстояние и этику. Я чувствовал, что что-то не так. Многих выдавала бледность. На Кристину было страшно взглянуть: она вся словно выцвела, искромсанные губы отдавали лиловым. Она косилась на друзей опухшими, выплаканными глазами, пока последовательно закрепляла на руке каждого защитный браслет. Никто не отвечал на ее взгляд.       Напротив нее я различил фигуру Анны. Поймал себя на мысли, что, не знай я ее, признал бы лилией в густоте окружающего бурьяна. Светлые локоны, царственно красивое лицо, белоснежные одежды, выделяющие из всех. Но она тоже была тревожна и бледна. То и дело рука проверяла оружие, глаза выискивали Ноэля в толпе.       Тот сиял. Гордо вскинутый подбородок, величественная улыбка: он упивался тем саботажем, какой устроил. Какого это было: стоять против своего же близнеца, понимая, что он не преминет ни перед чем? Анна будто бы искала его взгляда, но было что-то столь жесткое в ее лице, что не позволило бы ему взглянуть.       По правую руку от Ноэля, чуть позади Алек затягивал поудобнее защиту на ногах. Я поначалу не узнал его: лицо сделалось серым и будто постарело на несколько лет. Исчез мальчик. На его месте возник мужчина: нервный, напряженный, сдержанно красивый. Мой. Хотел бы я, чтобы это было так. — Господа, если все в сборе, давайте начинать, — в середину вышел Лукас — юноша с приятной внешностью и подвешенным языком да розовой копной волос в придачу. — В бою разрешается всё. Единственное условие: не снимать защитных браслетов и не сбивать их с врагов. Они не будут компенсировать боль от ударов, не избавят от увечий, но не дадут истечь кровью. Трупы нам тут ни к чему, — короткая пауза, повисшая в воздухе, заставила толпу замолкнуть на миг. Тот день еще был свеж, как незатянувшаяся рана. О нём знали. Сколько же понадобилось Владиславу отсечь языков, скольких запытать до смерти, чтобы заставить своевольный Дармунд знать, но молчать? — Победа присуждается тем, у кого останется в сознании хотя бы один участник. Соответственно, участники без сознания — проигравшие. — Это все правила? — осведомился Михеев. — Точно так-с, — кивнул Лукас, отступая. — Поединок объявляю… Открытым!       По притихшей публике прокатился раскат воплей, грянул гром аплодисментов. В грохоте два потока слились в единый, закружились смерчем, поднимая осевшую прежде пыль. Она поднялась столпом, заполонила пространство, очерченное круговым барьером. Ее разрезали лишь мелькающие силуэты, всполохи фельяров.       Я впервые в жизни видел фельярное оружие в действии. На Кристину ринулся проворный высокий парень совершенно узких черт лица, весь вытянутый, как палка. Донеслись отголоски заклинания, сверкнул зажатый в руке камень в причудливой огранке. И тут Кристина одним движением рассекла пространство перед собой кинжалом. В стороны посыпались искры, на мгновение стало видно, как на нее ринулся поток магии, отрикошетивший в разные стороны от кинжала. В один прыжок она очутилась вплотную к парню, а в следующий — непропорционально высокая фигура на фоне Кристины осела на хрупкие девичьи плечи. Она осторожно опустила молодого человека на землю. Тот все еще сжимал скрючившимися от боли пальцами рукоять кинжала, воткнутого в живот. Кристина бесцеремонным образом вырвала оружие и скрылась в пыли.       Раздался крик Лукаса: — Минус один со стороны господина Михеева! Лекаря сюда!       Парня оперативно оттащили за пределы поля. Никто не заметил выбывшего, даже не обернулся.       Я стал обходить арену по кругу, стараясь различить в силуэтах того нового Алека, с которым не терпелось познакомиться. Я молился, чтобы он предстал другим. Больше всего боялся различить в чертах того же мальчика-слугу, преданного Ноэлю до потери пульса. Моего пульса.       Я его увидел. Ровно в тот момент, когда Алека скрутили со спины двое, опрокидывая на землю. Прямо над ним возвышалась фигура Виктора, уперевшая продолговатое лезвие меча в чужое горло. Он отмахнулся от парней и те вновь углубились в бой, оставляя их одних. — И куда тебя это привело, а, Алек, дружище? Ты бы мог дослужиться до вполне приличной должности, и что? Дал Первомаевым запудрить твою юную голову. Тебе правда кажется, Ноэль прибережет преданную собачку и даст ей почетную должность? Алек, малыш, ты же не глуп. И что теперь, а? — Михеев покачал головой. — Нет, дружище, ну я просто не могу оставить тебя в живых. Ты уж извини.       Я увидел, как блеснул занесенный над головой меч и ухнул вниз. Ровно в тот момент я с силой рванул сапоги Алека на себя, заставляя проехаться по песку спиной и вынырнуть позади Михеева. Алек воспользовался секундным замешательством врага, выверено подсек под колено, заставил упасть на свой уровень. Перекатом бросившись Михееву на спину, ударил локтем куда-то в шею, и Виктор рухнул лицом в песок. Минус один.       Алек обернулся, и оба мы застыли. Стихли крики на фоне, стала неважна пыль, оседающая песком на языке, брызги крови на мундире Алека. Мы были один на один, по-честному. Я увидел в глазах Алека недоверие, усмехнулся растерянно. Осознал, что и сам до конца не понимаю, что всё еще жив. Алек не смог улыбнуться. Лицо его напряглось, глаза опасно заблестели. Он стянул перчатку, потянул крепкую ладонь, исполосованную мелкими белесыми черточками шрамов. Я сжал его руку сильно, насколько мог, потянул на себя. Алек поддался, увесисто впечатался в грудь, хлопнув по спине. Я сдавленно охнул, но отстраниться ему не позволил. Вцепился в чужие плечи, мазнул кончиком носа по шее. Он вздрогнул. Прошептал: — Ты жив. — И ты, — смешок вышел горьким. Мы отстранились друг от друга, Алек глянул потерянно. Я пробормотал: — И снова вот так, по разные стороны. — Не говори так, молю, — в его голосе слышалась боль. Хотелось откреститься от всего, отказаться от собственных слов, лишь бы не причинять этого. Но я не мог. Не мог в который раз заставить себя промолчать, забить поглубже собственные чувства. Я больше не хотел быть тенью.       Кинул отрывисто, чтобы не дать лишним эмоциям прорваться наружу. Будто совсем не волновал ответ: — Зачем ты здесь? — Во имя будущего империи, — произнес Алек твердо. Добавил, сплюнув в сторону: — Михеев не будет править. — Ноэль будет? — злость и горечь прорезались сами собой. — Ну не я же, Ян, — Алек качнул головой, устало взъерошивая пальцами синие пряди волос. Замолчал на пару мгновений, чтобы наконец сказать тихо: — Не знаю, правда. Но так у нас будет время.       Я понимал, что Алеку хотелось сказать больше, но по какой-то причине он не мог. Настаивать я не стал. Сдавленно кивнул, отступая, поддавшись порыву, все же схватил за крепкие плечи. Чешуйки темной кожаной брони с уплотнениями из металла, приятно облегающими мускулы, при касании на миг заставили сознание сделать кульбит. Я с усилием взял себя в руки, выпалил быстро: — Не дай Ноэлю сделать из тебя раба. Обещай мне, черт возьми. — Сквернослов, — Алек улыбнулся. — Я клянусь. — он коснулся сомкнутыми пальцами своих губ, затем моих. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это был их жест, жест сплоченной не по крови, а по верности стаи, в чей круг не допускали никого. Никогда. Всегда шестеро: Кристина, Ноэль, Алек, Юлиан с Третьковым и Баженова. Как бы там ни было.       Алек уже давно скрылся, хлопнув по плечу на прощание, а я всё стоял и глядел куда-то в пустоту. Меня тряхнул подоспевший медик, растерянно спросил: — Эй, парень, — я обернулся, и он узнал меня. Лицо сделалось на миг тревожным, но он совладал с собой. Сухо поинтересовался. — Ты ведь не участник… Сам его вырубил?       Я отрицательно мотнул головой. Лекарь кивнул: — Тогда уходи, пока не заметили. В правилах этого нет, но шуму будет… Эй! У нас минус один! — Кто? — в нашу сторону уже спешил Лукас. Его не задевала общая суматоха, тот вихрь, что окружал всех нас. Он продирался сквозь клубы пыли летящей, пружинистой походкой, на лице играла уверенность, почти азарт. Он был похож на Третьякова. На миг я подумал, что Дмитрию бы тоже не мешало стать актером.       Я отступил назад, позволяя пыли укрыть от лишних глаз. Ближе к краю она осела, на сторону выбывшего подоспела публика. Выйти незамеченным уже не вышло бы. Я хотел помочь. — Михеев, — лекари вытащили обмякшее тело за пределы барьера. — Михеев без сознания! У его соратников осталось трое участников. Первомаев лидирует. Поднажмите, ребята! — бодро прокричал Лукас. Услышав собственную фамилию, я вздрогнул. На миг обернулся к Михееву, подумал: «Слышишь? Я лидирую, » — запоздало осознав, что фамилия была не моя, а Ноэля. — Еще двоих у Первомаева вынесли! Вот черти! — донеслось откуда-то сбоку. — Остался один!       Я шагал, не разбирая дороги, будто туман заполонил всё вокруг. Клубы пыли стелились плотной пеленой, обжигали глаза, но я всё шел. Хотел знать наверняка, что Алек жив, что с ним всё хорошо. В мыслях крутилось, как здорово было бы взглянуть на Алека не через плотное облако размышлений о Михееве, Владиславе и Ноэле. Какого это было бы, просто любить его, глядя чистым, не замутненным взором? Какими бы мы были, если бы судьба не отравила нашу юность этим проклятым окружением? Если бы мы все еще были простыми детьми? Нет. То были бы уже не мы.       Меня выдернуло из мыслей рывком, я тут же полетел на землю. Пыль осела пленкой на легких, едва заросшая кожа на щеке стесалась о песок. Я приподнялся, не сразу осознав, что произошло. Мельком глянул на собственные ладони: они чуть саднили от падения. И тут же вместо вдоха получился судорожный, панический всхлип: кожа оказалась перемазана кровью. Не моей. Я заозирался вокруг, ища причину собственного падения. Так до конца и не поднявшись с песка, обернулся и оцепенел. На меня остекленевшими глазами смотрел Ноэль, лежащий в паре десятков сантиметров. — Остановить бой! — донеслось совсем рядом. Я вздрогнул, глянул наверх. Надо мной замер остекленевший от ужаса Алек. Его ошалелый взгляд был направлен не на меня. Он смотрел на Ноэля. Пальцы Алека вдруг разжались, и на песок упал клинок. Пыль, оседающая на него, быстро становилась алой.       Я не успел понять, что это значило. Алек рухнул на колени столь резко, что я вздрогнул, отшатнувшись. Чужие губы забормотали бессвязное, подрагивающие руки дернулись помочь. Он прошептал сдавленно: — Ноэль, ты слышишь меня? Ноэль… Нет-нет-нет, твою мать… Твою мать!       Алека била крупная дрожь, пальцы не слушались, но он все же приподнял голову Ноэля, уложил на колени. Он всё сжимал чужие светлые волосы, оставляя багряные следы. А я смотрел на брата и не мог даже вздохнуть. Я никогда не видел его таким: голова откинулась безвольно, волосы спадали на лоб. Но даже в таком состоянии, казалось, он еще может вскочить на ноги, что всё это лишь очередная уловка. Не помня себя, я склонился к самой груди, надеясь уловить хотя бы слабое биение сердца. Из-под бледных ослабших пальцев Ноэля, прижимающихся к рубашке, толчками вырывались сгустки крови. На мгновение ресницы дрогнули, Ноэль сверкнул из-под век карими глазами. Точно, как у меня. Не видя, заозирался вокруг. Беспомощный, напуганный. Алек сдавленно прошептал, едва выговаривая слова сквозь плач: — Не бойся, я здесь, дружище. Слышишь? Здесь…       Взгляд Ноэля остановился на Алеке. Ни одна эмоция не мелькнула в нем. Ему было всё равно. Всегда было всё равно. Но он отчаянно искал, искал кого-то другого. И вдруг он глянул резко в сторону, прямо на меня. Побледневшие губы дрогнули в улыбке. — Братишка… Я так и не понял, — прохрипел сдавленным, сиплым голосом, будто невидимые руки душили его. — Слишком поздно… — Чт… Да ничего не поздно. Тебя спасут. Всегда спасали, — я произнес это с такой упертой, почти обиженной интонацией, что даже удивился, откуда во мне родилась эта железобетонная уверенность. Я говорил правду. Я верил, что это правда, более того, этот факт раздражал до глубины души. Я знал, что могу умереть сотню раз по самой нелепой случайности, а Ноэль всегда будет жив. Такие, как он, просто не могут умереть. Но вдруг спросил: — Что ты не понял? — Все в опасности… П-предатель, — он вдруг тяжело закашлялся, на губе остался кровавый след. Глаза постепенно стали мутнеть, веки потянулись вниз. — Твою мать, Ноэль! Не отключайся, черт бы тебя побрал… Ты слышишь? Ноэль? — я раздраженно заметался, не зная, что верно сделать. Коснулся его щеки и тут же отдернул руку, словно в этом касании крылась смертельная опасность. Прошептал: — Не умирай, пожалуйста. — Предатель, — сдавленно повторил он. Совсем тихо добавил: — Здесь…       Я помнил с того дня лишь то, как из его носа вдруг по щеке стекла струйка крови. Как в умных, всегда жгущих остротой глазах в одно мгновение угасла жизнь. А он продолжал улыбаться чему-то, уже не видя ни столпа пыли, ни моего, искаженного ужасом, лица.       Когда пыль рассеялась, солнце уже встало. Его первые лучи осветили Алека, согнувшегося в ужасающем вопле боли над телом Ноэля. Один из лучиков больно кольнул меня в и без того слезящийся глаз, словно насмехаясь. Повсюду валялись без сознания люди. На них слоем оседала пыль. Ей было неважно: свои или чужие. Она падала на всех: на меня, на Алека, на Ноэля. И даже на лежащую чуть поодаль, безвольно откинувшую руку на песок, Анну Первомаеву.       Лукас глядел на нас недоуменно. Потом, наконец, произнес: — Победу одержала… Сторона Исаева!       Все замерли на миг, будто пытаясь распробовать эту мысль. Алек содрогнулся всем телом, поднял заплаканные глаза. И сдавленно засмеялся сквозь слезы. Так страшно, что стало нечем дышать. Прошептал не своим голосом: — Врача…       И в этот миг раздались первые несмелые хлопки, которые всего за несколько секунд переросли в настоящие овации. Мы с Алеком смотрели друг другу в глаза, разделенные лишь бездыханным телом безупречного чудовища, ужасающего мастера. Мы оба были перемазаны его кровью. Один из нас убил. В тот миг совершенно неясно было: я или этот голубоглазый мальчишка. Сознание помутнело. Горизонт накренился, задиристо пихнул в сторону небо. Уже падая на землю я видел, как Алек качнул головой, словно стряхивая с себя весь это бред. И прижался к Ноэлю всем телом, оплетая его собой. Больше я не видел ничего.       С того дня я навсегда стал живой копией ушедшей легенды. На меня смотрели дико, злостно, будто именно я отнял у всех надежду. А именно такое и стояло настроение, когда Ноэля укладывали в гроб. Будто пала империя. Погиб сам король.       На следующий день после ужасающего переворота, обернувшегося бойней, грянул первый раскат грома, предвещающий королевству тяжелые времена. Вновь полыхнула война. Посланники смерти забрали из Дармунда остатки силы и жизни. Все будто погрузились в вакуум, в котором разом перестало иметь смысл вообще всё. Мы лишились будущего.       В это страшное время я обрел настоящее. В вечер после похорон на пороге появился Алек. Он смотрел волком, не двигался, будто вовсе и не собирался войти. Будто это я заявился к нему непрошенным гостем. Из злющих глаз струились слезы. Я шагнул на сырое крыльцо, сгреб его в охапку, ощущая, как на плечи и спину падают ледяные капли дождя, а по ключице стекает еще теплая слезинка Алека. — Они ждут, что я стану главой. Я — не он, — он плакал сдавленно, глухо. Все тело колотило, но на попытку завести в дом, он воспротивился. Я отстранился, вздохнул: — Конечно, ты — не он. И я — не он.       Алек стер горечь этой фразы поцелуем не менее горьким. От него хотелось завыть. Для него я был единственным напоминанием о том человеке. Как и он для меня. Самая яркая его игрушка. Самое кривое отражение. А еще я думал о том, что эта история поклонения недостижимому божеству не могла закончиться как-то иначе. Алек не смог бы жить бок о бок с ним и дальше прятаться в тени. И я больше не смог. Обнимая его дрожащие плечи, я робко вслушивался в биение собственного сердца, пытаясь понять: какого это, любить человека, отнявшего будущее у целого королевства?

***

— Блять, бледный весь… Ян, слышишь нас? — встревоженный голос Алека вырывает назад, в реальность. Вздрагиваю всем телом, обнаруживаю, что на реснице повисла выступившая слеза. Смаргиваю ее, хватаюсь посильнее за подлокотник, пытаясь вернуться окончательно. Алек замирает, присев на колено перед креслом. Смотрит тревожно.       Едва выговариваю: — Все вон, — слабый голос мгновенно обретает силу, гремит громовым раскатом. — Вы все! Ну! Подите прочь! — и стоит Алеку отшатнуться, как рука сама хватает его за запястье. — Ты останься.       Всего через минуту никого более в комнате нет. Смотрю, наконец, Алеку в глаза. — Ты говорил, я ничего не стою, — всё тело бьет мелкая дрожь. — Чтоб ты не расслаблялся, — отвечает он неловко, хотя, похоже, и сам осознает, как глупо это сейчас звучит. — Мне нужна была твоя поддержка, — шепчу сдавленно. — Потому и не дал, — голос обретает прежнюю твердость. Алек глядит серьёзно. — Грош цена правителю, который не справится без поддержки любовника. Считали бы тебя моей шлюхой, — он чеканит сквозь зубы уверенно, непреклонно. Но смотрит в пол. — Шлюхой, значит… Как Кристину, — брови вздрагивают вверх, ненавистное имя срывается с губ, становится в разы омерзительнее. Собственные слова ранят сильнее, чем его. — Ты ведь, кажется, не хотел быть как она? — он смотрит ровно, выжидающе. Будто не назвал невесту шлюхой. По коже пробегают мурашки. — Не хотел, — киваю, точно вздрагиваю. Произношу тихо-тихо: — Я хотел, чтобы ты любил меня… Мне нужны были твои слова, видит бог, одни лишь только слова: «Ян, я верю в тебя»! Скажешь, я много просил?! — это не упрёк, нет. Это мольба. Что-то во мне отчаянно хочет, чтобы он переубедил меня. Чтобы сказал, что бояться нечего, что я со всем справлюсь. Ты сам-то в это веришь? Ты сдался. Жалкий. Чем ты лучше Кристины? — Ян, я ведь говорил, — слышу растерянность в его голосе и замираю сам. Не слышал. Не различил в потоке взаимной ненависти. — Так, как умел. Когда ты спрашивал, какую занять спальню…       «Дай бог, чтобы рука не дрогнула», — тихие слова звучат в унисон. — Но зачем всё это тогда? Зачем был тот переворот? В пользу Ноэля… Если ты верил в меня, зачем? Ты знал, что это будет означать. Знал, кто стоял за случившимся в ту ночь. Черт бы со мной, но он предал вас! Предал лично тебя, раз и навсегда показал, что будет, если вы попытаетесь найти альтернативу. И ты пошел под его началом на верную смерть… Ради чего? — смотрю всё с той же мольбой, хотя и сам уже не знаю, о чем прошу.       И вдруг осекаюсь. Так мучительно страшно это произнести, словно мне снова через пару месяцев пятнадцать, а я на пороге чего-то большого и жуткого. Мальчишка, слишком скоро брошенный в омут судьбы. Захлебнувшийся раньше, чем научился бы плыть. Этот разговор должен был произойти много лет назад. И так слишком долго барахтался, в попытке побороть неизбежное. Пора, наконец, отдаться. И нырнуть на дно по собственной воле. — Весь этот союз… Он ведь не обо мне. Ты ведь все еще любишь его, да? Ноэля. А я просто тень. Тот, кто похож. — Что? — Алек крупно вздрагивает, глядит на меня хмуро, ошалело. Как будто я сказал такой сущий бред, что после этого меня можно только объявить сумасшедшим. И вдруг улыбается. Так улыбаются, не ожидая удара в спину, но получив его. Медленно качает головой. Губы шепчут болезненное: — Это нечестно… — Просто скажи. Алек, не ври. Хотя бы себе не ври. То, что вы делаете сейчас — весь ваш клуб и ты лично — скажешь, поддерживаете мои идеи? Я для вас лишь мальчик, отдаленно напоминающий того, кого вы боготворили, за кого были готовы умереть. Но я — не он, — отчаяние пробивается дрожью в голосе. Я никогда не стану как он: решительным, сильным, готовым пойти по головам. Он знал, что делать с этим королевством. Он был готов. Я слепо мечусь в темноте. Жалкая копия. Ты никогда не полюбишь меня, как его. — Я любил. Доволен? — Алек садится напротив, говорит тихо и вкрадчиво. Он вырос, больше не прячется за словами. Просто не привык. — Ноэль был больше, чем любовью. Первый, с кем задышал свободно. Отец не уследил, пустил в дом Третьяковых. Первые друзья превратились почти в семью быстрее, чем можно было представить. Меня манило. Хотелось быть похожим на лучшего из них, самого вольного! Удалось. Стал не просто похож — Ноэль был мной. Все решения, действия, чувства — всё он, — Алек качает головой, поджимая губы. Стыдится этого? Я не смог бы говорить столь открыто. Алек бросает колкий укоризненный взгляд, интересуется: — Доволен? Так хотелось видеть мою слабость. Ну что, понравилось? — Я не понимаю, — собственный голос звучит слабо. — Ты честен. В твоей истории всё складно. Но что там забыл я?       Я знал его едва ли не всю жизнь. Аманда помогла вспомнить, не всё, разумеется, но яркие фрагменты юности в ее имении. Имении, где всегда гостили те шестеро, кто выделялся среди прочих. Они больше были похожи на щенят: спали, сгрузившись вместе на раскинутых одеялах в саду, бранились не по возрасту, безобразничали против других, но никогда — против друг друга. Я рос с ними бок о бок, но подойти не имел права. Нас разделял увитый плющом забор. Мой сад был ничуть не меньше, чем их, но омерзительно огромен для одного. Мне хотелось дружить. Однажды я позвал их, но они будто не услышали. Только Алек едва заметно обернулся. Тогда я впервые увидел его умные голубые глаза. И больше не забыл. Ни когда вернулась мама, ни когда я оказался заточен в замке на долгие годы, пока не стукнуло четырнадцать.       Я был совсем один, мне запретили саму жизнь. И всё, что осталось светлого: воспоминание о дружбе, в которой мне никогда не было места. Я не вспоминаю годы в замке почти никогда: вспоминать нечего. Тягучее время, как в бреду, слоняясь по пустому замку, где ты всем чужой. Где собственные брат с сестрой тебя ненавидят, где отцу нет дела. И где всего один проезжий лучик света — сынишка нового советника Алек. Который дружит не с тобой, а с Ноэлем. Потому что с тобой дружить запрещено. Закон такой.       Я задаю вопрос, на который так и не отыскал ответ за многие годы: — Что стало со всеми вами в Дармунде?       Алек пожимает плечами: — Наверное, выросли. Ноэль теперь был крепкой правой рукой Михеева, Дмитрий завороженно отражал каждое его движение намного талантливее меня самого. Прежде я был Ноэлю верным другом. В один миг стал никем. Пришлось заново собирать себя из того, что осталось, — Алек поднимает глаза и хмыкает, медленно качая головой. — А кроме него — только ты. Не «только». Целый ты, — замолкает надолго, чтобы произнести. — Ты не замена, Ян. Он ей был. — Ты бредишь, — цепляюсь за собственные слова в попытке спастись, но уже поздно. Едва выговариваю. — Это вздор. — Третьяков первый заметил. Тогда, в далеком детстве, в их компании веселых смельчаков я был тенью. Одним из мальчишек, приезжавших с важными семьями. Их никогда не допускали к «избранным». Меня приняли. А Третьяков заметил, что смотрю на тебя не так, как всем было угодно. Что не игнорирую, как остальные. И предупредил. — Предупредил о чем? — С тобой было запрещено дружить, — произносит он. — Это было негласное правило, о котором знали все. Правило Аманды, — Алек глядит серьезно, не допуская подумать, что это шутка. Я никогда бы не поверил ему, не услышь всё это от Аманды лично. — Когда ты исчез, отец стал чаще появляться во дворце короля. Мы знали, если ты еще жив, то должен быть там. Решили выведать. Долго приезжал бесполезно, отчаялся. Думал, тебя в темницу упрятали. Нужно было жить как-то. Тогда я сдружился ближе с Ноэлем. Прежде особняком держался, тут как-то невзначай сошлись. Он был до страшного похож, а вместе с тем раздражающе неправильным. Он-то и сказал, что ты жив. Детей всегда привлекают запреты. Я хотел подобраться ближе. Ясно, что сделать это можно было только через Ноэля. Но быстро стало очевидно, что дворец ты не покинешь никогда. Вместе с тем Ноэль стал близок. Сильно. Пока я ради поисков тебя играл поклонение ему, привык. Проще было назвать привычку влюбленностью, чем признать в себе то, что вызвал ты. — Если я не был пустым местом, тогда что случилось после моего приезда в Дармунд? Разлюбился? — интересуюсь раздраженно, пытаясь понять, лжет Алек или нет. И знаю, что не лжет. И это злит еще сильнее, чем если бы он врал. За злостью прячу отчаяние. Сколько потерянных лет, сколько боли впустую! Если бы всё сложилось иначе. Сейчас бы всё было по-другому. Мне не приходилось бы выбирать между жизнью и любовью. Ничего этого не было бы. — Когда ты приехал в Дармунд, перепугался конечно до ужаса. Постарался откреститься от чувств, еще сильнее ушел в поклонение Ноэлю. Думал, замнется. Сам не заметил, как всё обернулось. Сначала ночь у Дмитрия, потом… Понял, что тону, что нужно сделать выбор. Тогда же понял, что Ноэль задушил во мне всю волю, что когда-то была. Осознал слишком поздно, когда ситуация стала критической. После той ночи отчаянно испугался, что потерял тебя снова. На этот раз по своей вине. И по вине Ноэля.       Эти последние слова врезаются в сознание явкой с поличным. Я плотно смыкаю губы, пытаясь уложить факт в голове, который знал и так. Все эти пять лет я знал, кто виноват в его смерти. Такие вещи не бывают случайностью. Он убил из-за меня. Лишил королевство правителя, достойного будущего, только потому, что… Потому что Ноэль чуть не убил меня самого. Понимал ли он тогда, на чье место меня собрался поставить? Думал, я буду к этому готов? О чем он вообще думал?!       Мы молчим долго. Алек сидит прямо напротив и все всматривается в меня, пытаясь отыскать что-то. А я мелко подрагиваю всем телом, осознавая, как Валерия оказалась чудовищно права. Мы все забылись, нам было проще переложить ответственность на Ноээля, сделать его виноватым. Мы покланялись, а потом сами же злились тому статусу, что он приобрел. Его убили мы все. Наша с Алеком любовь, восхищение Третьякова, тихая ненависть Юлиана. Нам всем был нужен Ноэль. Чтобы только не заглядывать в глаза человеку, отраженному в зеркале, не спрашивать: «Кто я такой?» Никому из нас не хотелось быть сильными. Но мы выросли. Мы старше. И любовь больше не травит. А Ноэлю все так же семнадцать, как и мне. Только я есть, а его больше нет.       Поднимаю, наконец, глаза на Алека, встречаюсь с ним взглядом. Мне больше нечего прятать от него, потому что и не осталось ничего от прежних нас, скрывающих слабость за спиной Ноэля. Нет ни той слабости, ни той спины. Остались только мы. Целые мы. И теперь предстоит познакомиться заново, без настойчивого образа с пьянящими карими глазами, точно, как у меня. Жаль, что времени на это совсем не осталось. Жаль, что всё вышло так. — Ян, я повел людей за собой, пообещал им силу и величие. Пообещал стабильность. Набрал действительно верных и умных, тех, кто был готов сделать то, что я скажу. Но они знали, что их королем буду не я, — он смотрит на меня так, словно за словом «король» кроется мое лицо. И как жестоко это с его стороны сейчас. Какая гнусная ложь. Жестокая, такая жестокая. — Чего ты хочешь от меня? Я знаю, ты никогда не сможешь подчиниться мне. Ноэль погиб, пытаясь тебя подчинить. А я вынес из этого урок. Если всё уже решено, чего ты от меня-то хочешь? — Хочу быть рядом. И подставить, когда нужно, плечо, помочь… Но на руках с твоим грузом не потащу. Это не в наших правилах. — Конечно нет. — Мы можем быть союзниками! — понимает ли Алек сам, что говорит? Верит ли в это? К чему вообще эти торги? — Алек, мы заигрались. Так и не повзрослели до конца, нам кажется, что всё это легко и весело. Но это не игра, в которой все по-джентльменски честны. Престол один. Готов присягнуть на верность? Вот так, не на словах за закрытыми дверьми утверждать, что всегда поддержишь, а выйти и сказать сразу всем: «Я служу Яну Первомаеву»? После стольких лет уничтожить сразу всё. Это будет самоубийством, Алек! И ты готов?       Он молчит. Долго. И отчего-то совсем не удивляет то, что сказать ему нечего. Потому что это уже сложнее юношеского романа, в котором всем правит безрассудная любовь, вспыхнувшая в далеком детстве. У нас нет красивой истории любви и никогда не будет. Мы в первую очередь наследники величайших политиков, те, кто займут их места, а уже потом — дети, у которых и детства-то никогда не было. Мы на пороге решения, после которого пути назад не будет. — Пусть это место получит достойный. — я долго смотрю в небесно-голубые глаза, произношу тихо. — Спасибо тебе. За всё. Но никакого союза не будет. Я принял решение.       И он уходит, оставляя меня в одиночестве. Нет сил даже на всхлипы, лишь грудь продолжает вздыматься часто-часто, будто там до сих пор что-то бьется. Если я готов отказаться от престола, то почему мне так важно его победить? Готов ли я в самом деле? Страх, сковывающий изнутри, инороден, а вместе с тем кажется до ужаса верным. Мне стоит бояться. Это может стоить жизни. Объединиться с сыном того, кто готов отрубить тебе голову, тем самым плюнув ему в лицо? Такой смелости во мне не было никогда. Я замахнулся на слишком великое, возомнил себя Ноэлем. Но я не Ноэль. Это не мое место. — Ваше Высочество, что с Вами? Вы не здоровы? — прихожу в себя от встревоженного спешного голоса. Открываю глаза и вижу над собой Жана. Слишком высоко. — Где я? — Вы в клубном доме, Вы забыли? Что с вами? — он присаживается, и, наконец, я вижу его лицо ближе. Чуть улыбаюсь. — А ты забавный, Жан. Весьма забавный… — приподнимаюсь на локте, обнаружив, что лежу на полу. И мне будто снова пятнадцать, а я в Дармунде первый год. И еще кажется, что все можно наладить, что что-то может быть хорошо. Произношу отрывисто и холодно. — Назначь встречу. Как можно быстрее, без лишних ушей. Она знает, где. Там, и только там. Пришло время поговорить. — Но с кем? — С моей доброй сестрицей. Иди. Она давно ждет.