в малороссии всегда солнечно

Кладут мне на плечи руки, Но я не помню имен. В ушах раздаются звуки Недавних больших похорон. А хмурое небо низко — Покрыло и самый храм. Я знаю: Ты здесь. Ты близко. Тебя здесь нет. Ты — там. Александр Блок

— Всё кончено. Заговорщики казнены. Когда ему доносят об аресте полковника Вятского полка, Николай впервые (за многие годы прекрасного самообладания) не может сдержать эмоций: растягивает искусанные губы в кривой ухмылке, будто не он это совсем; прикрывает глаза, чтобы никто не увидел (не понял никто); мандраж рук — тремор такой лёгкий, но жуть какой заметный. И принятие: принятие огромными буквами на лбу. Теперь не будет так как раньше, и ничего уже не изменить. Остаётся лишь принять. И позволить себе минутную слабость. Последнюю в качестве наследника престола. Николай смотрит на фамилию — «Пестель» — топором уже не высечешь, все как на ладони. Только плюнуть в лицо этого капитана — Майбороды, что он так подло и беспринципно посмел полить грязью своего полковника. Хочется — но не за что. Пусть живёт капитан Майборода. Живёт, помнит и знает, что его гниль изнутри и сожрёт. На допросе будто второе дыхание — изнутри, не от него будто идёт — появляется. Он говорит ровно, смотрит прямо — глаза в глаза, только ноги под столом скрещивает. — Почему так? Ведь была же просьба (врет сейчас сам себе, поскольку то не просьба была — мольба), чтобы все миром — по-другому решить. И Трубецкой, тот самый князь, другом его называя, соглашался. — По-другому нельзя было, Ваше Величество. Николай дернется — как от пощечины, — но в глаза посмотрит: не вопросительно, все что нужно, он уже знает, а укоризненно. — Вы ужасный злодей, Павел Иванович, даже не человек. Когда дверь за полковником закрывается, ему только и остаётся, что собственной непогрешимостью упиваться. Вот же она — правда — бери и жуй: на завтрак, обед и ужин. Прокормить не прокормит, но подохнуть — как животное — не даст. Второе (да и первое, что уж греха таить) дыхание исчезает вместе со звуком шагов Павла Ивановича. В раннем юношестве все казалось проще: не было власти, той, что сейчас ему виски сжимает. А Павел Иванович был. Жаль, что с годами два полюса меняют друг друга. Вынося высшую меру наказания, у Николая не екает в сердце, только разум говорит (кричит даже): «Государь Император не может позволить себе слабостей, кроме как Россия — она твоя слабость и твоя погибель. Других нет и не будет». — Не желаю более об этом говорить. Не сегодня.